Путешествие в Англию забрало последние силы Валери. Когда они добрались до Саутгемптона, Вероника тотчас же отправила его в больницу, где он оставался несколько дней, пока врачи не решили, что он достаточно окреп для поездки на поезде в Стэмфорд. Она заранее отправила телеграмму в Свитбрайар, чтобы объяснить ситуацию, и Ханичерч прислал «даймлер», чтобы забрать их со станции. Поддерживая Валери под руки, они помогли ему подняться по лестнице в комнату лорда Давида, откуда открывался вид на парк и лес за ним. Больше месяца он не выходил из этой комнаты и не говорил ни с кем, кроме Вероники, Ханичерча и доктора Маунтджой. Он не мог есть ничего более существенного, чем мясной бульон Кук. Казалось, ему уже некуда было худеть, но он таял на глазах.

В течение этого месяца Вероника каждую ночь закрывала свою спальню на ключ и ставила кристалл на стол, который стал ее алтарем. Она прибегала к помощи гримуара в вопросах того, какие травы использовать, брала свечи в кладовке, когда Кук не видела, и собирала чистейшую дождевую воду в банку, которая стояла на подоконнике. Но Валери становился все слабее и слабее. Вероника чувствовала себя беспомощной и продолжила ночные ритуалы только потому, что не знала, что еще сделать.

Июль тянулся чередой жарких безветренных дней. Изучая гримуар, Вероника наткнулась на описание ритуала на Ламмас. О нем никогда не упоминала Олив, эта церемония уходила корнями в средневековые времена. Вероника видела, что эта страница гримуара написана очень давно. Значительная ее часть потускнела, но можно было разобрать достаточно, чтобы понять, что речь идет о чем-то под названием «хлеб Ламмаса», который должен быть разломлен на четыре части и разложен в нескольких местах. После ритуала эти кусочки получают особую силу, благословляются как первые плоды, предназначенные для питания и укрепления общины на грядущую зиму.

По крайней мере Вероника надеялась, что на странице говорится именно об этом. Конкретный вид хлеба не упоминался, но она предположила, что любой испеченный Кук хлеб сгодится. Накануне Ламмаса она дождалась, пока будет готова утренняя выпечка, и, проскользнув в кухню, стащила небольшую буханку.

В ту ночь она проявила большую осторожность, соблюдая каждую традицию, каждый ритуальный обычай, которому ее научили. Уна наблюдала за происходящим.

Четыре куска хлеба были разложены на алтаре, и Вероника протяжно произнесла простую молитву из гримуара:

Она сочла, что эти слова идеально подходят для Валери. Конечно, работа, которую он проделал, которой отдал так много, была достойна благословения. Трижды по три раза она прочла молитву, как всегда делала Олив, и после полуночи прокралась по коридору с тремя кусками хлеба Ламмаса в руках. Стараясь сделать это незаметно, она спрятала один кусочек в коридоре у двери Валери, а второй в гардеробной около его спальни. По другую сторону спальни была гостиная, и она положила еще кусок освященного хлеба там. Последний кусок она сунула в корзину вместе с кристаллом, предварительно отщипнув кусочек, чтобы положить его в свой мешочек с амулетом.

К тому времени, как она легла в постель, уже светлело. Уна заскочила следом, и, засыпая, Вероника коснулась ее лохматой морды.

– Думаю, я сделала все, что могла, – прошептала она. – Но как бы хотелось позвать весь шабаш!

Уна облизнула ее пальцы, немного покрутилась и со вздохом легла рядом.

Обе спали, пока не пришла горничная с утренним чаем. Вероника поспешила одеться и отправилась в комнату Валери. Она была так потрясена, увидев его сидящим в постели и уплетающим завтрак, состоявший из хлеба с маслом, помидора и вареного яйца, что громко рассмеялась. И была вознаграждена улыбкой, которая смягчила его изможденное лицо. Голос у Валери был слабый, но веселый.

– J’ai faim!

Вероника подошла к его постели:

– Ты выглядишь намного лучше, даже верится с трудом.

Он доел яйцо и откинулся на подушку:

– Сегодня встану.

– Может быть. Посмотрим, как ты будешь себя чувствовать.

Он снова улыбнулся – на этот раз шире:

– Я чувствую, что мне хочется встать!

После этого выздоровление пошло настолько стремительно, что Вероника беспокоилась, как бы доктор Маунтджой чего не заподозрил. Как оказалось, волноваться не было причин. Врач считал происходящее своей заслугой, и она не возражала. Он снял все повязки, кроме той, что была на левом глазу Валери, и поощрял своего пациента вставать с постели. Поначалу Валери было разрешено выходить на южную террасу и сидеть там, наслаждаясь солнечным светом. К середине августа, опираясь на трость, он уже гулял по парку и лесу с Вероникой. Уна ходила за ними следом, обнюхивая кучи листьев и роясь под корнями деревьев в поисках мелких зверьков.

Валери помогал в саду и проводил долгие часы в огороде. Как-то Вероника сказала:

– Тебе не надо заниматься этим. Наши садовники вернулись, и остальной персонал тоже.

– Я не люблю праздности, – ответил он. – Мне нравится прикасаться к земле. Я привык работать в саду матери.

Они сидели на террасе, наблюдая за красным диском солнца в сезон уборки урожая, и Вероника мягко спросила:

– Хочешь поговорить о своей матери?

Валери несколько минут смотрел перед собой, прежде чем ответить:

– Я боюсь говорить о ней, Вероника.

Она собиралась спросить почему, но увидела, как он закусил нижнюю губу, и поняла, что он подбирает слова с осторожностью, – так человек с больной ногой ходит, опасаясь наступать на нее, чтобы не вызвать новую боль.

Наконец Валери нерешительно начал:

– После Свитбрайара я отправился к себе домой. Соседи рассказали мне…

Он замолчал, и в темноте Вероника увидела, как заблестели его глаза.

Поскольку он уже не лежал в постели, она прикасалась к нему только во время прогулок. Но теперь она, хотя до конца не была уверена, желанно ли это, обхватила его руку ладонями и так держала. На нее нахлынули воспоминания о ночи перед их расставанием, и так же, как в ту ночь, он повернул руку, и их пальцы переплелись.

Хриплым от боли голосом Валери продолжил:

– Когда я спросил, есть ли вести от моей матери, они ответили, что нет. Мою тетю тоже забрали… – Он больно сжал руку Вероники. – Они были простыми, милыми женщинами, которые любили готовить, петь и смеяться. Они никогда никого не обидели…

Вероника не пыталась подыскать слова утешения. Что она могла сказать? Глубину жестокости и боли, которая постигла его семью, да и весь мир, нельзя измерить словами.

Они сидели рядом, рука в руке, а вокруг сгущалась ночь. Звезды прорезывали темноту, и Веронике казалось, что время разлуки, одиночества и страха рассеялось, как туман, в теплом осеннем воздухе. Она не знала, чувствовал ли Валери, что она сделала, и не узнала об этом, пока они не пообедали, не почитали какое-то время у камина в гостиной и не поднялись по лестнице. Валери по-прежнему пользовался бывшей комнатой лорда Давида. Когда они достигли площадки, где должны были разойтись по своим спальням, он поймал Веронику за руку и развернул к себе лицом.

– Вероника, когда мы прощались, я сказал, что буду любить тебя вечно.

Ее губы раскрылись, а в горле защекотало, словно от взмаха крыльев бабочки. Она посмотрела ему в глаза.

– Валери, я…

Он наклонился еще до того, как Вероника смогла закончить фразу, и поцеловал таким долгим поцелуем, что ей пришлось отстраниться, чтобы перевести дыхание. Потом он мягко прижал ее голову к своей груди. От него чудесно пахло солнцем, сладкой землей и портвейном, который он выпил после обеда.

– Я говорил искренне тогда, – прошептал он, – и сейчас тоже.

Должно быть, Вероника ответила ему, хотя позже не могла вспомнить, что именно. Она также не могла вспомнить, как оказалась в его спальне, потом в его постели. Уна сидела перед закрытой дверью, где Вероника нашла ее промозглым ранним утром. Она спешила в свою комнату, боясь быть замеченной горничными, и Уна неслышно последовала за ней.

Они поженились в декабре. В свадебном приглашении указывалось «Рождественское время», но для Вероники, хотя она никому не могла такого сказать, это был Йоль. Со времени войны свадьбы праздновали скромно, даже среди аристократии, поэтому Вероника была приятно удивлена тем, как много соседей и гостей из Лондона приехали их поздравить. Олив и Роуз подарили им отрез вышитой ткани. Вероника притворилась, что это скатерть для стола, но знала ее истинное предназначение – стать покрытием для алтаря. Из вежливости она отправила приглашение во дворец, хотя и не ожидала, что Елизавета появится. В ответ королева прислала красивый серебряный подсвечник – еще одно дополнение к ее алтарю – с пожеланиями, написанными собственноручно.

– Это действительно от королевы Елизаветы? – спросил Валери, когда увидел его.

– Я работала… на нее. Во время войны.

Валери приподнял брови:

– Мне придется беседовать с особой королевской крови? Боюсь, я разочарую лордов и дам.

Вероника рассмеялась:

– Не думаю, что это случится, Валери. Хотя она понравилась бы тебе. И никто не мог бы сказать, что разочарован в тебе.

Он покачал головой, посмеиваясь.

После свадьбы они занялись восстановлением дома и окрестностей Свитбрайара. Они взяли назад всех своих слуг, которые отправились на войну, а теперь хотели занять старую должность, даже пострадавших настолько, что выполнять какие-либо обязанности практически не могли. Вероника проводила дни, наводя порядок в комнатах и залах, наблюдая за реставрацией поцарапанной и растрескавшейся мебели, за ремонтом сломанных светильников и стиркой ковров. Валери проводил так много времени на фермах, что Вероника шутила, что он передумал и сбежал от нее в Бретань.

Она не дотрагивалась до камня с тех пор, как Валери выздоровел, но то, что он рядом, успокаивало, и Вероника просто хорошо спрятала его в гардеробе. Валери переехал к ней в спальню, поскольку Вероника сказала, что не сможет спать с мужем в комнате, которая прежде принадлежала ее отцу. Они поставили здесь дополнительный шкаф и большую кровать. Ночью они смотрели через окно на тихое звездное небо и вспоминали, как когда-то оно полыхало отсветами взрывов.

Единственным, что говорило о том, что Валери все еще думает о своей семье и своем старом доме, было то, что он постоянно читал французскую газету, которую приносили каждое утро. Ханичерч клал ее рядом с тарелкой, и Валери внимательно просматривал страницу за страницей.

Однажды Вероника спросила:

– Дорогой, ты ищешь своих учеников? Может, съездим туда?

– Нет смысла, Вероника.

– Как ты можешь быть уверен?

В качестве ответа он положил свою загорелую руку на сердце и покачал головой. Так как Вероника и сама знала ответ на вопрос, то не стала настаивать, а просто подошла и поцеловала его в щеку.

– Столько потерь… – пробормотала она. – Полагаю, мы всегда будем скорбеть.

– Ты все еще горюешь по Филиппу?

Они очень мало говорили о ее коротком браке. Вероника положила руку Валери на плечо и посмотрела в окно, вспоминая мать Филиппа, которая со слезами на глазах показала ей фотографию и кольцо сына. А потом обняла Веронику и пожелала ей счастья. В горле у девушки встал комок, и она смогла только поцеловать ее в ответ…

– Я скорблю о Филиппе, – сказала она Валери – Я скорблю о нем, как и о многих погибших друзьях. Как о брате и отце.

Фотография Томаса и его медали находились там же, где их оставил лорд Давид. Так и будет – по крайней мере, пока Вероника живет в Свитбрайаре.

– Я бы хотела, – грустно сказала она, – чтобы у нас была фотография твоей семьи.

– Дом был разрушен до основания. Сгорел дотла.

– Хотела бы я увидеть твою мать.

Он погладил ее руку:

– Как и я.

Их жизнь была наполнена событиями, и они жаждали только одного. Но это все не случалось и не случалось, и Вероника чувствовала, что это наказание. Однажды Валери осторожно спросил:

– Ты хочешь ребенка, Вероника?

Она не рассказала ему о том, что сделала. Она не могла. Она знала, что это причинит ему боль. Поэтому просто обняла Валери и прижалась щекой к его сильному плечу.

– Я хочу ребенка! – яростно прошептала она. – Конечно хочу!

Но желанная беременность не наступала.

Проблема заключалась не в отсутствии страсти. Несмотря на долгие часы ежедневной работы, они с нетерпением отправлялись в постель, впрочем, оставаясь в гостиной после ужина достаточно долго, чтобы не смущать прислугу. Они занимались любовью почти каждую ночь и спали обнявшись – их тела соприкасались, словно не желая разлучаться.

Им нравилось наблюдать, как со сменой времен года меняется все вокруг. Они наслаждались первой весенней зеленью. Они вдыхали аромат цветов летом. Они восхищались красками осени – золотыми, красными, ржавыми. Они с грустью смотрели, как становятся серыми поля зимой.

Колесо года прокрутилось один, два, три раза. Они были счастливы.

Ясной зимней ночью, когда на темном небе сверкали звезды и окна были подернуты коркой льда, Вероника вздрогнула от холода и Валери тут же выскользнул из-под одеяла.

– Принесу тебе что-нибудь надеть.

– Мой халат висит сразу за дверцей.

Вероника зарылась глубже под одеяло, ожидая его возвращения. Когда прошла минута, а Валери не вернулся, она села на постели.

Он стоял перед гардеробом, створки которого были открыты. Ломающимся от страха голосом она спросила:

– Ты не можешь найти его? Он должен быть прямо…

– Вероника, что это?

Валери отошел в сторону, поэтому она могла видеть все сама.

Свет, просачивающийся из плетеной корзины, был слабым, но в темноте зимней ночи хорошо заметен. Вероника застыла на месте. Валери отодвинул платья и пальто в сторону и увидел корзину. Он наклонился, чтобы вытащить ее.

– Валери, не надо… – начала Вероника и замолчала. Что она могла сказать? Кристалл говорил сам. Своей силой.

Валери поднял крышку корзины, и свет усилился. Он развернул шелковое покрывало и, увидев камень, присел на корточки, глядя в него. Вероника откинула одеяло, подошла и опустилась на колени рядом с мужем. Теперь она дрожала не только от холода, но еще и от страха. Валери удивил ее, обняв за плечи.

Вероника прислонилась к нему. Они вместе смотрели на старинный кристалл, круглый и гладкий сверху, зубчатый и грубый у основания. Внутри камня мелькали огоньки – золотые, бронзовые и цвета слоновой кости. Вероника не могла ничего придумать, чтобы как-то объяснить происходящее. Она ждала, что скажет Валери.

– Я знаю, что это, – произнес он по-французски.

Вероника вздрогнула и повернулась к нему. Глядя на сверкающие внутри кристалла огни, он тихо сказал:

– У тебя, должно быть, очень большая сила, если она просыпается сама по себе.

– Валери… – выдохнула Вероника.

– У моей тети был похожий. Он достался ей от прапрабабушки… Не знаю, насколько далеко это прослеживается. Но выглядел он немного по-другому. Он был маленький и гладкий, почти идеальный шар. Я видел его только раз. Тетя заставила меня пообещать никому не рассказывать об этом.

– Что с ним случилось?

– Наверное, нацисты забрали, они хватали все, что видели. Это была единственная ценность нашей семьи. Мы, похоже, никогда не узнаем, что с ним стало. – Валери перевел на нее взгляд своих темных цыганских глаз, его веки были тяжелыми от беспокойства. – Ты используешь его, Вероника?

– Он просто у меня есть, – сказала она так тихо, что не была уверена, услышал ли ее Валери.

Он снова завернул камень, положил его в корзину и опустил крышку. Когда он сделал это, свет начал гаснуть и наконец исчез. Сейчас спальню освещали только звезды. Вероника дрожала уже не на шутку, сцепив зубы, чтобы они не стучали. Валери поднялся и снял с крючка ее халат.

Когда он закутывал ее, Вероника взглянула ему в лицо и даже в темноте увидела, что его рот напряженно сжат.

Она тоже поднялась и сунула ноги в тапочки, стоявшие возле кровати. Валери по-прежнему не говорил ни слова. Она подошла к окну и, сжавшись от холода, посмотрела на улицу.

– Я тоже поклялась никому не говорить… – начала она. – Но тебе я скажу, Валери. Мой кристалл, который принадлежал моей бабушке, а до нее ее бабушке, и так далее… так же, как в твоей семье… мой кристалл был особым оружием на войне. И поэтому мне не стыдно.

– Ты думаешь, я хочу, чтобы ты чувствовала стыд?

Она повернулась спиной к холодному стеклу и посмотрела на него:

– Похоже, ты злишься.

Тремя широкими шагами он пересек комнату и, обняв ее, прижал к себе.

– Нет, моя дорогая, нет! Я не сержусь, я… я боюсь!

– Валери! – Она обхватила его за шею. – Но почему?

– Если кто-нибудь найдет это… Если кто-то узнает…

Он еще крепче прижал Веронику к себе, зарывшись лицом в ее волосы.

– Валери, я храню свою тайну. – Ее голос звучал приглушенно. – Никто, кроме тебя, никогда не узнает.

Он взял ее за подбородок и осторожно приподнял его, чтобы взглянуть ей в глаза.

– Вероника, ты должна выслушать меня. Ты, моя тетя, наши бабушки – все они были женщинами, обладающими силой. Мужчины боятся таких женщин. Они не могут сжечь вас, как делали когда-то, но обязательно найдут способ сделать вашу жизнь невыносимой.

Вероника закрыла глаза, вспомнив, что Елизавета говорила то же самое.

– Ты можешь потерять Свитбрайар.

– Я никому не позволю увидеть камень.

– Любой может найти его, – стоял на своем Валери. – Горничная, дворецкий… Это небезопасно для тебя. Пообещай, что не будешь снова его использовать. Вероника, война окончена. Нет никакой необходимости…

– Валери, сегодня он позвал меня по какой-то причине.

– Какая причина может быть? Пообещай мне. Пожалуйста!

Она ответила ему самым честным взглядом, на какой только была способна, и, хотя ее сердце дрогнуло от беспокойства, прошептала:

– Хорошо, Валери. Обещаю.

Он вздохнул и поцеловал ее в лоб:

– Спасибо, дорогая. Мы уберем шар туда, где его не так легко будет найти.

– Договорились. D’accord.

Но после того, как Вероника пообещала это, в ней что-то шевельнулось, словно уголек затухающего костра. Она не собиралась лгать Валери, но какая-то часть ее – какая-то тайная часть ее души – сопротивлялась. Вероника подумала, что это ее сила. Ее сила, от которой она не откажется.

Когда он отвел ее в постель и снова заключил в объятия, она изо всех сил пыталась не признаться себе, что за ее покорностью скрывается мятежный дух.