Война подвергла испытанию всех. Королева Елизавета еще улыбалась на глазах у подданных, но в узком кругу была совершенно другой, постоянно уставшей и угрюмой.

Роуз и Олив уже были пожилыми на момент, когда королева призвала их к себе. Вероника полагала, что теперь им лет по семьдесят. Елизавете было сорок четыре, но выглядела она на двадцать лет старше.

Вероника считала, что и сама выглядит старше, чем следовало бы, но не тратила времени на пустые раздумья. В одном ведьмы были уверены: если Англия проиграет войну, они и им подобные окажутся в лагерях смерти для евреев и цыган. Олив увидела вероятность этого в шаре, когда они пытались сбить с правильного пути командующего бронетанковой дивизией. С ужасом на морщинистом лице она описывала то, что видела:

– Он развалился на части, словно яйцо с двумя желтками. Я никогда такого не видела. В одной стороне – победа Англии, в другой что-то идет не так. Не тот монарх на троне… – Ее голос стал тише, и от волнения кожу Вероники начало покалывать. – Это король Эдуард… и его Уоллис.

Елизавета плюнула на пол, как это сделал бы мужчина, и твердо заявила:

– Через мой труп!

– О да, – туманно продолжила Олив. – Много трупов, так много, что не счесть. И в Англии лагерь смерти. Они сжигают людей… Боже, я больше не могу на это смотреть!

Олив отскочила от камня и повернулась к алтарю спиной.

Вероника воскликнула:

– Но ведь это не обязательно случится, не так ли? Вам было два видения!

– Да, победа тоже возможна, конечно.

Плечи Олив поникли, когда она повернулась и снова посмотрела на алтарь. В находящемся там шаре виднелась зловещая грязная дымка.

– Угроза намного серьезнее, чем мы предполагали.

– Что же делать? – испуганно прошептала Роуз.

– Я расскажу вам, – ответила Елизавета. – Следующие несколько недель станут жизненно важными. Мы скоро прекратим эту войну.

– Вторжение? – спросила Олив.

– Да, – сказала Елизавета, лишь долю секунды поколебавшись.

– Наше сильнейшее средство – это заклинания погоды, мэм. Мы сможем повлиять на погоду в Ла-Манше, если будем точно знать дату, – вмешалась в разговор Вероника.

– Я все выясню. Будьте наготове. Это скоро произойдет.

Веронике было нелегко справиться с тяжелой ношей своего проступка, но она сделала все возможное, чтобы не огорчить жениха, когда он приехал на побывку. Они встретились в кафе, где были такие же парочки, которые обнимались, смеялись и болтали, как будто им все равно, что происходит в мире. Филипп тоже улыбался и поцеловал Веронику в щеку, но в их отношениях чувствовалось напряжение. Филиппу было уже за двадцать девять. Косые морщинки разбегались от его глаз, светлые волосы, подстриженные коротко и зачесанные назад, начали седеть, на лбу появились залысины.

Никто не заговаривал о предстоящем вторжении, но все знали, что этому суждено произойти. Страна просто не переживет еще одного года бомбежек, потерь, недостатка еды и медикаментов. Даже у американцев ресурсы были на исходе.

Они сели за столик в углу, где было относительно тихо, Филипп помог Веронике снять пальто. Она сказала:

– Ты такой худой, Филипп.

– Мы все такие. – Он положил фуражку на стол. – Но это скоро закончится.

Филипп говорил с деланой уверенностью, но усталость буквально исходила от него, как стойкий запах одеколона.

Вероника почувствовала это и вздохнула:

– Даже не верится, что ты до сих пор летаешь на боевые задания. Ты уже отработал свое.

Филипп напряженно улыбнулся и накрыл ее руку своей.

– Я чаще занимаюсь инструктажем, – сказал он, сжимая ее пальцы.

– Ты так говоришь, чтобы я не волновалась.

– Нет смысла волноваться.

– Я знаю.

Она все-таки волновалась, особенно после того, как узнала ужасные новости о Томасе.

Вероника не ждала вестей от Валери: перед расставанием они договорились, что не будут писать друг другу. И все же она не могла не мечтать о нем по ночам, когда ее самоконтроль, необходимый в дневное время, дремал. Она просыпалась, терзаясь виной и стыдом. Иногда она подумывала о том, чтобы отдать кому-нибудь его кольцо или закопать там, где больше не сможет его найти, но не могла заставить себя это сделать. Вероника спрятала его в шелковый мешочек вместе со своими скромными украшениями. Иногда в поисках сережек ее пальцы случайно нащупывали кольцо, и тогда тело вздрагивало от воспоминаний.

Филипп Пэкстон был ее другом на всю жизнь. Хотя Вероника не испытывала к нему такой страсти, как к Валери, но и не была равнодушна. Она не хотела говорить о брате, но должна была. Она не стала ничего сообщать Филиппу в письме и теперь, оказавшись с ним лицом к лицу, жалела, что не сделала этого.

– Несколько недель назад, – начала она, – королева отправила меня домой, чтобы оправиться от легкого недомогания.

– Очень разумно с ее стороны.

– Да, она очень добра. – Вероника колебалась, вертя в руках кольцо. – И хорошо, что я была там, потому как мы получили ужасные новости.

– Нет, только не Томас…

Вероника опустила голову:

– Мы сидели за обедом. Телеграмму принесла служанка, как обычную почту, на подносе.

– Полагаю, она всегда так делала.

– Да, конечно. Отец побледнел так, что я испугалась, как бы он не лишился чувств, и дрожащими руками никак не мог ее распечатать.

Филипп положил свою руку на ее, и Вероника благодарно сжала ее.

– Мне пришлось читать ему, и он чуть не упал в обморок. Я не знала, что делать, и вызвала врача… Это был худший день в моей жизни, Филипп.

– Конечно, бедняжка.

Она не рассказала ему, что видение смерти Томаса преследовало ее задолго до того, как все произошло. Вероника точно знала, как умер ее брат, – она много раз это видела. Однажды она даже заговорила об этом с Олив. Они тогда поднимались по лестнице и переговаривались шепотом, чтобы не разбудить прислугу. Вероника спросила:

– У вас бывают видения, Олив, или предчувствия?

– Естественно. У всех ведьм, которые занимаются своим ремеслом, они бывают.

– Пропадут ли они, если перестать колдовать?

Олив искоса взглянула на нее:

– А ты хотела бы?

– Иногда. Иногда я не хочу знать, что произойдет. Это ни к чему, не так ли? Особенно если я ничего не могу сделать, чтобы предотвратить это.

– Боюсь, это часть нашего естества. – Голос Олив звучал теплее, чем обычно. – Нельзя подавлять в себе такое. Ведь это – часть нашего дара.

– И тяжелая ноша, – вздохнула Вероника.

– Да, сила – это ноша. Такова наша плата за нее.

Это, решила Вероника, разглядывая измученное войной лицо Филиппа, ужасная плата. Ее сердце ныло, к глазам подступили слезы. Она заморгала, чтобы их сдержать. Нельзя показывать свои чувства. Это было бы предательством. Все, мирные жители и военные, девушки и мужчины в этом кафе – все усердно пытались создать видимость уверенности. Они не боялись. Они были горды. Они шутили, смеялись и танцевали, отрицая возможные ужасы будущего.

Вероника воспрянула духом:

– Филипп, давай поженимся. И как можно скорее!

Он удивленно приподнял брови и засмеялся:

– Серьезно? С чего бы это?

– Я знаю, ты хочешь, чтобы наша свадьба состоялась в вашей фамильной церкви, чтобы присутствовали твои сестры и родители. Но война затянулась на пять лет. Наша помолвка кажется такой далекой.

Филипп снова засмеялся, уже не так напряженно:

– Это сумасбродное предложение.

– Почему? Все так делают! – воскликнула она. – Нам даже не нужно тратиться на сахар для торта или на фатин для платья.

– Возможно, ты права. Но я хотел бы, чтобы это была свадьба мечты.

– Я не мечтаю о роскошной свадьбе, Филипп. И никогда не мечтала.

– Но моя мать мечтала! Полагаю, сейчас неподходящее время для свадьбы. К тому же мы так долго ждали…

А время идет…

Но Вероника не сказала этого вслух. Она даже не была уверена, что однажды это случится, и пожалела, что эта мысль вообще пришла ей в голову.

Леди Вероника Селвин вышла замуж за командующего эскадроном Филиппа Пэкстона. Церемония была короткая и сухая – даже регистратор брака, казалось, была под влиянием спешки военного времени. Они не рассказали об этом никому, даже семье. Филипп надел тонкое золотое обручальное кольцо на палец Вероники, поцеловал ее перед тем, как они подписали документы, и пожал руку регистратору и свидетелям.

Все казалось обыденным, пока они не добрались до отеля «Пелис», где Филипп забронировал номер на последний день своей побывки. Они как раз дошли до него, когда услышали сигнал воздушной тревоги, и, держась за руки, бросились в укрытие под отелем. Когда послышался свист падающей бомбы, Филипп обнял Веронику и поцеловал ее в лоб.

– Вот он, наш свадебный оргáн, – сказал он.

– И фейерверк, – ответила она с кривой улыбкой. – Прямо как на королевской церемонии!

Они были в окружении офицеров, девушек и работников отеля. Все переговаривались и шутили, как будто пришли сюда на вечеринку. Никто не испытывал страха, и, по правде говоря, бомбы уже почти не достигали города.

Филипп склонил голову, прислушиваясь к шуму.

– Это истребители, – сказал он.

Вероника закрыла глаза, пытаясь различить английские и немецкие самолеты, но не смогла этого сделать. Она ощущала напряженность Филиппа, который замер, мысленно следя за сражением.

Тревога закончилась около полуночи, и все покинули укрытие. Филипп провел Веронику по лестнице в вестибюль к переполненному лифту. Когда они уже поднялись до своего этажа, она поняла, что не хочет оставаться наедине с мужем и выполнять то, что полагается в первую брачную ночь. Пришлось заставить себя поспешить по ковровому покрытию к номеру, чтобы показать, что ей это так же желанно, как и ему.

Вероника была поражена, когда, открыв дверь, увидела бутылку шампанского и букет белых роз на туалетном столике.

– Сюрприз! – засмеялся Филипп.

– Как… Как это у тебя получилось?

– Американцы могут претворять мечты в действительность. И я попросил их об одолжении.

Он откупорил бутылку, и они выпили по бокалу шампанского. Вероника поставила цветы в стакан для зубных щеток, открыла свой саквояж и достала ночную сорочку и сумочку с туалетными принадлежностями. Приняв душ и переодевшись, она обнаружила, что кровать уже расстелена, свет приглушен, а Филипп ожидает ее.

Это оказалось нелегко. Не было болезненного притяжения, как с Валери, не было желания, которое позволило бы ей наслаждаться каждым прикосновением, каждым мгновением, каждым бесценным ощущением близости. Но теперь Филипп был не только другом, он стал ее мужем. Он был героем, был добрым и смелым. Она любила его так же, как королеву и свою страну.

Вероника обняла Филиппа и прижалась к нему. Она не могла отдаться ему страстно, как Валери, но старалась изо всех сил. И втайне надеялась, что Филипп не заметит этого. Он заслуживает всего, что она может ему предложить, и даже большего.

Слухи о грядущем вторжении витали в Лондоне. Воздушные атаки сошли на нет. Немцы направились в Северную Африку, а союзники взяли Италию. Хотя жители Лондона не знали точных дат и масштабов военных планов, но ощущение чего-то важного наполняло каждую площадь, каждый магазин, каждую улицу.

Король вверял свои тайны королеве, а она несла их в подвал Виндзорского замка, где четыре ведьмы планировали свои, особые битвы.

Это занимало много времени, порой длилось всю ночь. Олив вызывала шторм на Ла-Манше, штиль на морях, который длился как раз столько, сколько нужно было судам, чтобы достичь берега. Роуз добавила заклятие на заблуждение Гитлера. Елизавета придумала заклинание, запутавшее метеорологов врага, и еще одно – чтобы ученые союзников были начеку. Веронике выпала задача пролить свет защиты над солдатами и пилотами, и, выполняя ее, она осознавала, насколько сложным было это дело, слишком сложным для шабаша четырех ведьм.

Но они достигли успеха во многом. Им удалось запутать немецких синоптиков и заставить их поверить, что буря над Ла-Маншем будет длиться не меньше месяца. Гитлер был убежден, что нужно ожидать нападения со стороны Кале, а не Нормандии. Союзники верили, что их десантные суда смогут достичь берега, потому что погода изменится к лучшему.

Ведьмы сжигали травы корзинами и свечи упаковками. Все начало июня они часами стояли в задымленной комнате и бормотали заклинания. Они делали перерыв на сон и обед, только если уже не могли без них обходиться. Они были настолько изможденными, что с трудом поднимались по лестнице.

Тогда Елизавета решила пренебречь предосторожностями и пригласила трех ведьм в свой личный кабинет, чтобы угостить их лучшим завтраком, какой только могли приготовить на королевской кухне. Они сидели слишком утомленные, чтобы разговаривать, и в покорной усталости смотрели друг на друга. Больше они ничего не могли делать.

Они, как и остальные мирные жители, ожидали новостей о вторжении союзников и вовремя узнали, что погодные условия, хотя были отнюдь не благоприятными, оказались достаточно комфортными для того, чтобы союзные войска высадились на Юта-Бич и Омаха-Бич, а также захватили Пуэнт-дю-Ок. Они слышали истории о том, что немецкие главнокомандующие пировали, распивая французское вино, будучи уверены в том, что вторжение союзников отменяется. Позже они узнали, что Гитлер, цитадель абсолютного зла, позволил себе проспать в предполагаемый день начала операции высадки десанта противника, что послужило зловещим предзнаменованием.

Вероника была потрясена количеством пострадавших. Ей казалось, что она расстраивает остальных, что ее усилия менее успешны, а сила не настолько действенна, как у других. Человеческие потери ужасали ее. Елизавета напомнила ей, что, хотя этот день был полон жестокости, он стал поворотным пунктом на пути к победе. Вероника изо всех сил пыталась принять ободрение монаршей особы, но ее сердце разрывалось под тяжестью всенародной печали и вскоре, как она и опасалась, под грузом личного горя.

Командующий эскадроном Филипп Пэкстон направлялся из Омаха-Бич во внутреннюю часть страны, когда его «Бристоль Бофорт» был сбит прямым попаданием из «Хейнкель Хе-51». Филипп умер еще до падения самолета. Вероника, пробыв его женой всего три недели, стала вдовой.