Книга 4
Великий Зодчий и Бухгалтер

Слух о том, что Великий Зодчий хочет спуститься в город, кажется, распустил массажист жены Шестого Советника, хромой скиф. Его потащили ко Второму Советнику, но того не оказалось, и тогда стража повела его в башню к Самому. Переступив порог кабинета, скиф повалился на колени и заскулил, не поднимая головы. Напрасно стража пинала его, чтобы приветствовал Великого Зодчего. Скиф, дрожа всем телом, намертво прижал голову к полу. По ней не били, чтобы ненароком не вышибить мозги. Вдруг еще пригодятся. Все это время Великий Зодчий молча сидел за столом, играя ручкой, и стража, внезапно испугавшись, что нарушает закон, который, может, именно сейчас, глядя на избиваемого скифа, придумывает Великий Зодчий, и неизвестно еще, кто потом окажется в дураках, как по команде встала по стройке смирно. Перед тем, как вытянуться, начальник караула, правда, еще успел двинуть скифа по почке, чтобы не подумал, что перестали бить из жалости. Великий Зодчий поднялся из-за стола и, не поднимая глаз, подошел к скифу.

– Покажи язык, – сказал он.

Тот, оторвав лоб от пола, высунул язык.

– Не вижу.

Тогда скиф, зажмурив глаза, приподнял голову. Какое-то время Великий Зодчий задумчиво разглядывал его.

– Хорош, – сказал он, переводя взгляд на свою руку, и как бы взвешивая язык на ладони, а потом спросил. – Ты говорил, куда я собираюсь?

Не убирая языка, скиф замотал головой.

Великий Зодчий повернулся и пошел к столу, на ходу отдавая приказ.

– Дать ему триста ойлов и гнать в шею. А теперь марш отсюда.

Когда он дошел до стола, кабинет был уже пуст. Великий Зодчий распахнул окно. Блеск куполов бил в глаза, и он зажмурился, подставив лицо сиянию. Вообще-то Великий Зодчий не любил держать глаза закрытыми, да еще стоя спиной к двери, но сейчас забыл об этом, купаясь в золотых лучах и вдыхая чистый воздух Баблограда. Великий Зодчий стоял в центре прекрасной Газолии, ровно как ему было положено, чтобы все видеть, и думал, что Первый Советник будет отговаривать его ехать вниз. Конечно, его можно было понять, ведь Великий Зодчий первый раз в жизни сам не знал, почему он что-то делает. И именно это больше всего и беспокоило Первого Советника. Пропуская сквозь веки розовый свет, Великий Зодчий чувствовал, как напрягается. Надо было торопиться, а он все еще не мог принять решения. И это злило его больше, чем упрямство Первого Советника.

Скиф исчез из замка, сохранив целостность тела и при языке, помилованном Великим Зодчим. Из трехсот ойлов стражники вычли у него сто пятьдесят за транспорт. Не задарма же тащили его с ветерком туда и обратно. А то, что бока намяли, так это он еще дешево отделался, как представитель дружеской нации. В замке же гадали и гудели, чем объяснить такую милость Великого Зодчего, и не знак ли это каких-либо неблагоприятных перемен.

Теперь по башне ходил Первый Советник, озабоченно покачивая головой.

– Что происходит? Ты можешь мне это внятно объяснить? Сегодня скифа отпустил, вот уже вниз просишься, а завтра что будет?

– Ты же сам говорил, что нужна тайна. Вот и считай мой поход неким таинственным ритуалом, над разгадкой которого будет ломать голову вся Газолия, – улыбнулся Великий Зодчий, поигрывая ручкой и исподлобья глядя на Первого Советника.

– Да, мистика нужна, – согласился тот. – Но она должна быть научно разработанной, стратегической, чтоб укрепляла твою неземную сущность, а не просто какой-то блажью.

– А что, нельзя подкинуть народу что-то простое, человеческое? Типа великий муж под сенью лип в родных пенатах или у скромных отцовских гробниц. Это же сейчас в моде.

– В моде, да не для всех. А вообще можно, – опять согласился Первый Советник. – Но еще рано. Сначала надо утвердить твой абсолютный божественный статус, и потом уже постепенно придавать ему человеческие черты. Но делать это изредка и неожиданно, а то разбалуется народ, почувствует себя на равных, перестанет уважать, ну а дальше сам знаешь, что.

– Пойми, технически мы все это обставим, – продолжал он, остановившись перед Великим Зодчим. – Ты спустишься с небес в золотой колеснице, как бог солнца, и оросишь всех ойлами. Все падут ниц, заголосят. А ты пойдешь в белом одеянии и дети будут класть тебе под ноги одежды и петь осанну. Потом нагоним облако, ты исчезнешь в нем и вдруг р-раз – и опять воспаришь, как жар-птица. Но в каждом шоу должна быть хоть какая-то, но идея. А ты так и не смог мне толком объяснить, зачем тебе все это. Нечего тебе там делать. Какие там к черту отцовские гробницы? О чем ты? Твои-то уже все в мавзолее лежат. Не, я так работать не могу. У меня должна быть концепция. И твое полное доверие, – добавил он, тактично опустив глаза.

Великий Зодчий молчал, поигрывая ручкой.

– Ты мне сто тысяч платишь не для того, чтобы я с тобой соглашался. У меня должность такая, ты уж извини.

Великий Зодчий швырнул ручку и сжал кулак так, что побелели костяшки. В потемневшее лицо провалились глаза. В такие минуты лучше было поскорее удалиться, что и начал проделывать Первый Советник, продвигаясь спиной к двери. Он уже было исчез в проеме, как Великий Зодчий поманил его обратно. Теперь он хмурился, но не от гнева, а от какой-то непреодолимой мысли.

– Мне надо туда. Это дело государственной важности. Значит, спущусь просто так, как простой смертный.

– Забыл уже, как мы тебя еле от баб отбили, когда ты в народ пошел после наводнения нашей великой Нехоры, простым смертным? – спросил Первый Советник, облегченно вздохнув, что Великий Зодчий все-таки заговорил. – Слушай, может, тебе к Балерине наведаться? Расслабишься, отойдешь душой и телом.

– А вы мне пока здесь революцию устроите, – сказал Великий Зодчий. – Проваливай давай, пока все внутренности на месте. Ты свои ойлы сегодня уже отработал.

Оставшись один, Великий Зодчий усмехнулся. Какая там революция, когда ойлы так и брызжут фонтаном из их прекрасной земли. И потом, они же сожрать друг друга готовы заживо. Только одно могло бы их объединить – ненависть к Первому Советнику, к этому гениальному выскочке из Горгонии, без роду и племени. А в вольнолюбивой Горгонии Великий Зодчий уже навел порядок, Слава Баалу. Вот теперь их главному горгонцу, еще совсем мальчишке, Баал и дает, чтобы дисциплину поддерживал среди населения и любовь к Великому Зодчему. За такие ойлы он не то что братьям по вере – родной матери горло перекусит, если будет артачиться. Глаза у главного горгонца мутно-голубые и какие-то полусонные, как будто он на игле все время. Видно захмелел совсем от Бааловских даров. Ему Баал и колизей помог построить, копия, как у Великого Зодчего, только поменьше и без казематов. Теперь ему и зэков есть куда девать. Всех же не перережешь, скучно. А так и естественный отбор поддержать, и народу игры. Это Великому Зодчему, кстати, Первый Советник на Горгонию посоветовал не скупиться. Знает своих. Первый же Советник на то и Первый, чтобы его ненавидели. Вот и ладненько, Великому Зодчему меньше забот. Разделяй и властвуй. Да и ненависть в замке уже не та пошла, а тепленькая, пресненькая, разбавленная ойлами, нет, совсем не та, что внизу, в газолийских долинах за великой Нехорой. Великий Зодчий не забыл, как его еле отбили от баб в зоне наводнения. Такое разве забудешь? И потом, что-то странное происходит с его памятью, но об этом сейчас думать никак нельзя. Все по порядку. Дисциплина прежде всего.

Та ненависть у притихшей после наводнения Нехоры пахла давно забытыми запахами. Потом, луком, селедкой, дешевыми сигаретами, жаром нечистых тел. Если бы его тогда не вырвали оттуда, он бы просто задохнулся, и бабы рвали бы его на части мертвого. У вонючей ненависти было и лицо с черной ямой рта, бешеными глазами, мокрым лбом с прилипшими к нему спутавшимися волосами. У нее были охрипший голос и огромные багровые руки, которыми она трясла его. Ненависть брызгала ему в лицо слюной, клокотала и ревела в наступавшем на него разбушевавшемся теле, зловонным огнем дышала на него всеми своими измученными внутренностями. Он еще пытался что-то сказать, подбодрить бездомных баб, вилял и плел что-то насчет домов, лекарств и дорог, но никто уже не слушал, сжимаясь вокруг него яростным, раскаленным кольцом. Если я когда-нибудь выберусь отсюда, подумал он, в ужасе закрывая глаза, то построю храм перед самой башней. Потом он долго приходил в себя в объятиях Балерины. Ее стоны, пусть и притворные, заглушали крики и брань толпы в ушах и он все терзал ее, извлекая из нее любовь, которой надеялся затушить пылавшую в теле уже свою ненависть и страх.

Великий Зодчий подошел к окну и стал смотреть на золотые и лазурные, со звездами, купола. Храм построили в рекордные сроки узкоглазые варвары из колоний. С тех пор Великий Зодчий больше просто так не спускался вниз. Народ для встреч ему отбирала спецкомиссия. Тогда же Первый Советник и выдвинул концепцию божественности Великого Зодчего в центре прекрасного мира. Недовольным входа в него не было, и не потому, что их туда не пускали. Все обстояло гораздо проще. Ведь ослепленные ненавистью, они просто не видели этого мира, а значит, и не могли войти в него. Он открывался и впускал в себя только достойных. За их любовь Газолия щедро воздавала ойлами и божественной милостью. Великий Зодчий вспомнил свое чудесное спасение, когда телохранители еле вырвали его из разъяренной толпы, и его потянуло к Балерине.

Приятно изогнувшись на ложе, Балерина, приветствуя Великого Зодчего, подмигнула лукавым глазом и повела плечом.

– Не сердись, душка, – сказала она, потягиваясь, и потерла пальчиком между его бровями, – а то опять морщинки появятся. А ты у нас должен быть вечно молодым, как бог.

Раскинувшись на жарком теле Балерины, Великий Зодчий пробормотал, что не сердится. Ему хотелось так бесконечно лежать на ней, ни о чем не думая, как на теплой земле. Как он любил это дитя степей за силу и царственное равнодушие, с которым она взирала на все происходящее в замке, и за ее волю, которой могла бы позавидовать сама природа. А еще он любил ее за то, что она была умнее, чем делала вид, когда принимала соблазнительные позы, называла его душкой и папочкой, надувала губки или растирала розовыми пальчиками его морщины. Но сегодня даже Балерина, которая обычно, как семена, вбирала в себя все его настроения, тут же превращая их в похожие на себя, пышные пахучие цветы, не могла избавить его от мучительных мыслей. Он застонал от досады, испугав ее. Она не привыкла видеть его таким.

– Ты, говорят, вниз собрался. Что-то случилось?

Великий Зодчий покачал головой и поглубже зарылся в ее живот.

– Да так, Первый Советник волнуется. Зря, говорит, я скифу язык не вырвал.

– Так другому вырвешь, папочка. Вон их сколько, скифов. А Первый Советник пусть лучше за себя волнуется. А ты чего вниз собрался? Тебе что, здесь плохо, со мной?

Великий Зодчий приподнял голову. Балерина посмотрела на него шальными и черными, как у варваров из колоний, глазами, и, покусывая ее в шею, он думал, что, откройся он ей, она запросто заложит его, нет, не за ойлы, и даже не из брезгливости, что должна любить старика, а от скуки и той загадочной отрешенности, с которой кошка меняет одного хозяина на другого или, может, как раз таки от переизбытка той самой воли, безошибочно совпадающей с течением жизни, что непрерывно выбрасывает из себя ослабевшие организмы.

Вернувшись в башню, Великий Зодчий приказал никого не впускать и отключил Первого Советника. После чего бессильно опустился в кресло и прикрыл глаза. Сегодня даже сияние куполов не утешало его. Обычно, зарядившись у Балерины, он ощущал подъем сил, но сейчас на него, казалось, давили все его годы, скрытые под божественным сиянием и как выглаженным, новым лицом. Он уже не помнил, когда в последний раз чувствовал себя так паршиво. Может, все-таки надо было вырвать язык болтливому скифу, восстановив привычную логику действий. Может, это дало бы ему энергию, да и замок бы вздохнул с облегчением, и устроил бы от радости чиновничьи игры в новом колизее. Но скиф навеки сгинул, а ослабевшее тело хотело лишь покоя и одиночества. Не было даже сил отдать приказ найти новую жертву. Посидев так какое-то время, Великий Зодчий взял пульт управления и, опустив жалюзи, включил экран.

На трибуне, опершись руками о балюстраду и нависая над многотысячной толпой, стоял человек в старомодной военной форме, перетянутой ремнем. Человек говорил, и площадь внимала ему. У толпы было просветленное, одно на всех лицо. Экстаз и вера стерли с людей все различия. Человек говорил отрывисто, грубовато, и без бумажки, от него исходила энергия, в одну секунду заполнившая башню. Великий Зодчий подкатил к экрану. Вот он, вождь от бога, вдыхающий волю в свой этнос. Такому никакие золотые колесницы не нужны. Время от времени человек ударял кулаком о балюстраду, и толпа взрывалась восторженным ревом. Человек поднимал вверх руку, и толпа мгновенно затихала, затаив дыхание. Лоб человека блестел от пота, глаза пылали, тело беспрерывно двигалось, еле поспевая за горячечным ритмом его слов, казалось, его сердце вот-вот вырвется из груди, как птица из клетки, и разольется на миллионы голов божьей благодатью. Человек на трибуне творил новый мир, почище любого божества перекраивая по своему образу и подобию мужчин и женщин с блаженными глазами, стриженых под гребенку подростков и пухлощеких детей, сидевших на отцовских плечах.

Великий Зодчий прикрыл глаза. Он сидел уже почти вплотную к экрану, стараясь вобрать в себя энергию великого вождя, но не чувствовал ничего, кроме вялой зависти. Сегодня чары вождя не действовали на него, так же как и балеринины. Когда он снова открыл глаза, с экрана на него вдруг хлынула ненависть, та самая, что настигла его сегодня утром после разговора с Первым Советником. Вместо демиурга перед ним теперь бесновалась баба с растрепанными волосами, в съехавшей с плеча блузе. Из ее черного рта неслись проклятия. Он отчетливо слышал каждое ее слово, что она уже год спит на земле, что на их лагерь и днем нападают собачьи своры, что их дети умирают от неизвестных болезней – сначала у них распухает язык и выпадают зубы, а потом они теряют сознание и так и не приходят в себя, что вода в Нехоре лилового цвета и в ней плавают дохлые рыбы, все птицы давно исчезли, а мужики воруют последние запасы и меняют их на химию из батареек, чтобы только не видеть и не слышать, что его чиновники разъезжают вдоль Нехоры на бронированных машинах и летают друг к другу в гости на вертолетах, пока он строит себе дворцы, выкачивает золото из их земли и переправляет его за океан в подводных трубах, взамен получая ойлы, на которые строит по всему миру всё новые и новые дворцы, празднуя свое бессмертие. Ненависть глядела на него безобразным, опухшим лицом, вот она уже протянула из экрана свои огромные, как грабли, багровые руки и сейчас схватит его за горло, как тогда…

Великий Зодчий затрясся и трахнул кулаком по пульту управления. Как это дерьмо попало к нему? Кто посмел послать это сюда? Немедленно разыскать, доставить, отбить почки, кастрировать, размазать печень по стенке, вырезать все внутренности, кроме мозгов и языка, чтобы было чем назвать сообщников. Он уже было потянулся вызвать Главного Агента, да вдруг опомнился. Какой же это к черту фильм? Глюки это. Самые настоящие. И это у него, у Великого Зодчего? У короля Газолии? Как у какой-нибудь климактериальной истерички или хлипкого интеллектуала-неврастеника? Нет, не может быть… Или это все-таки Первый Советник? Он один знал, как переворошило тогда Великого Зодчего у Нехоры. Догадался своим шестым, бесовским чутьем. А может, услышал, разгуливая по замку, как тот скулил потом в объятиях Балерины. Ходит Первый Советник бесшумно, как кошка. Его никогда не слышно, даже если он уже совсем за дверью. Всех слышно, а его нет. Знает, знает Первый Советник, куда бить. Вот и начал психологическую атаку. А еще Первому Советнику ведомо, что пуще страха для Великого Зодчего жгучая обида на свой народ, а пуще жгучей обиды – унижение. Он ведь к Нехоре со всей душой ехал, осчастливить хотел народ своим явлением, поговорить по-отечески, выслушать, помочь, чем может…

Тут Великий Зодчий призадумался. Первый Советник и на горгонца-то вовсе не похож, а по матери он вроде как чистый газолиец. И как он к нему в доверие втерся, стратегию власти разрабатывает, государственную концепцию Газолии, и ведь ни разу не промахнулся еще. Очень все гладко идет, слишком гладко, без сучка и зазоринки, и лицо ему посоветовал обновить и отменить всю политику как пережиток прошлого и орган репрессии, и обращение вон придумал «Ваше Бессмертие», и газолийский символ в виде солнца с золотым мечом посередине. Да и унижения Первый Советник сносит не как другие, с подобострастием и благодарностью, а с достоинством, даже когда без штанов стоит. Глаза опустил и молчит, а иногда даже тихонечко так себе улыбается, мол, не замарать тебе мой святой огонь своими грязными лапами. Нет, тут явно что-то не то. Не иначе, как он по кетману действует, в совершенстве уподобляя себя газолийским нравам, чтобы усыпить его бдительность, зачаровать, а потом… Великий Зодчий поежился. И то, что он ему правду в лицо говорит, единственный в замке, и даже спорить с ним осмеливается – это тоже все кетман, но уже современнее, рафинированнее, с демократическим уклоном, чтоб было еще правдивее и убедительнее. Кетман в Газолию с востока пришел. Ex Oriente Lux. Кетман у них считается тайной волей Баала. По этому высокому искусству там устраивают все дворцовые перевороты. Вот так сначала медленно и верно втираются в доверие, принимая образ и подобие противника, становятся одним из своих, а потом постепенно, не вызывая подозрений, тихой сапой прибирают к рукам власть. Но ведь и Великий Зодчий не дурак. Мы кетман между прочим тоже изучали. Для разведчика это главная наука. Без кетмана он бы сейчас штаны протирал в каком-нибудь засранном министерстве, а не качал бы золото. И встречала бы его у порога малогабаритной квартиры жена в провонявшем супом халате, и скакала бы Балерина, запрокидывая голову и колыхая молодой грудью, на другом венценосном теле, восседающем на верхушке вертикали власти.

Великий Зодчий снова включил фильм, прокрутил туда-сюда пару раз, и не найдя больше нехорских баб, шмякнулся в кресло. Нет, не Первый Советник, значит дело все-таки… Так, про то, что у него пошли галлюцинации, не должен знать никто. Надо успокоиться, проанализировать ситуацию, вспомнить наконец кто он. Великий Зодчий встал и сделал пару дыхательных упражнений. На смену ярости и страху пришла растерянность. Да, теперь он, кажется, вспомнил, когда чувствовал себя так хреново в последний раз. Тысячу лет назад, когда умерла его собака, смешной неуклюжий сенбернар Оле. Этим дурацким именем его назвала жена, в детстве начитавшаяся сказок. У Оле оказалось слабое сердце. О смерти собаки ему сообщила секретарша, которой он запретил связывать себя с женой. Первая мысль была: почему Оле, а не она? Он даже перезванивать ей не стал, хотя знал, что жена, рыдая, сидит у телефона. А позвонил в ветеринарную службу и дал задание поехать к нему домой, вывезти труп и немедленно сжечь его. Смотреть на мертвого Оле он не мог. Оле, жена, секретарша… почему он вспомнил о них сейчас? Прошлое давно не тревожило его. У Газолии, а значит и у Великого Зодчего, было только великое настоящее и еще более великое будущее, о котором он рассказывал народу на огромных стадионах, спускаясь туда в золотой колеснице или выходя из-за царских ворот в телестудию со строго отобранной публикой. Газолия была, как его новое лицо, – гладкая, без единой морщинки. Но сегодня утром произошло немыслимое. Проклятое письмо. Именно с него все и началось. Его с утренней почтой принес секретарь. Письма, как всегда, были от газолиек, на надушенных листочках они превозносили его мудрость, железную волю и мужественный торс, после чего все, как одна, признавались ему в любви. Были и такие, что утверждали, что их брак уже свершился на небесах и теперь они ждут его ночью в своих спаленках, облаченные в подвенечное платье. Перебрав с десяток таких посланий, Великий Зодчий взял письмо, в нем оказался еще один конверт, из которого выпал замусоленный лист бумаги, исписанный мельчайшим, но удивительно четким почерком. Великий Зодчий так удивился, что сразу начал читать, не подумав о том, что бумага могла быть и отравленной.

Прочитав письмо, он вызвал Главного Агента и, ничего не объясняя, приказал ему следить за Первым Советником и Балериной. Секретаря он пока решил не допрашивать, чтобы не разводить панику. Первый Советник был в это время на севере Баблограда, значит, он не мог утром подбросить письмо секретарю. Потом он позвонил Главному Тюремщику и, получив от него нужную информацию, велел молчать под страхом удаления языка, и, наконец, заявил Шестому Советнику, ответственному за транспорт, что хочет спуститься в город. Отдав все указания, Великий Зодчий снова вытащил из кармана письмо и в который раз начал читать.

«Дорогой Великий Зодчий, Ваше Бессмертие, я должен написать Вам, пока у меня есть силы, а они иссякают с каждым днем. Я не уверен, что мое письмо дойдет до Вас, но я обязан сделать для этого все возможное, чтобы мне потом не было стыдно перед своими детьми. И потом, Вы ведь сами говорили, что каждый газолиец должен выполнять свой гражданский долг, а мать всегда учила меня, что надежда умирает последней. А теперь о деле. Дорогой Великий Зодчий, я мог бы подписать все, что они требуют от меня, и тогда мне бы вызвали врача, пустили жену, а потом, может быть, отпустили домой и я бы наконец увидел детей. Почему я не делаю этого? Почему гублю свою жизнь, а главное, жизнь и счастье своих любимых? Почему не подписываю их гнусные документы? Разве вся низость моих преследователей важнее для меня, чем мои дети, которых я не видел уже восемь месяцев? С женой и матерью мы в последний раз виделись в суде, где мне продлили срок пребывания. Они разрыдались, когда меня ввели в зал, а я потом всю ночь не спал, мучился, что так и не смог утешить их, как-то подбодрить. Ведь им сейчас тяжелее, чем мне. Жена начала говорить мне про детей, но конвоир велел ей замолчать, добавив, что сначала моя подпись, а потом разговорчики. Так они шантажируют меня, чтобы я подписал бумаги. Дорогой Великий Зодчий, поверьте, мне и самому странно свое упорство. Ведь я никогда не был героем. Я самый обыкновенный бухгалтер, ведущий дела различных фирм, в том числе и “Бельведер Компани”, уже семь лет успешно оперирующей на газолийском рынке. В качестве бухгалтера “Манцетти и Партнерс” я несколько раз встречался с Сэмом Хэвенсоном, главой компании. Хотя наши встречи носили сугубо деловой характер, он показался мне вполне счастливым человеком. Как рассказывают сотрудники “Бельведер Компани”, Хэвенсон сам ездит на машине, иногда приезжает на работу на велосипеде, и не было случая, чтобы он забыл поздороваться с уборщицами и буфетчицами, а иногда он даже останавливается поговорить с ними, к большому удивлению наших газолийских менеджеров, и спрашивает, довольны ли они своей работой. Но все это осталось в прошлом, так как год назад Сэма Хэвенсона и “Бельведер Компани” обвинили в том, что он украл четыреста пятьдесят миллионов ойлов из газолийской казны. Хэвенсон обратился ко мне, и уже скоро мы с адвокатом “Бельведер Компани” обнаружили, что чиновники газолийских служб сами изъяли эти деньги с помощью украденных документов и подставных лиц. Когда я представил им доказательства их махинаций, то был арестован и обвинен в сообщничестве с Хэвенсоном. Теперь они требуют, чтобы я отказался от своих показаний и подписал бумаги с обвинением Хэвенсона. Дорогой Великий Зодчий, я знаю, что на Ваших плечах забота о всей нашей необъятной родине, что каждое утро Вас ожидают бесчисленные и неотложные дела. Я знаю, как бы зорок ни был Ваш глаз, он не может заглянуть во все уголки нашей огромной державы. Поэтому я пишу Вам, рискуя жизнью неизвестного вестника, который, может быть, сумеет передать Вам письмо, чтобы Вы знали, что на нашей земле все еще творятся неправда и беспредел. Люди, чей долг защищать Газолию от зла и несправедливости, обворовывают и порочат ее. Подписав фальшивые документы, я бы предал не только Сэма Хэвенсона, своих детей, совесть и профессиональную честь, но и всю нашу прекрасную страну, а значит, и Вас. Вы – моя последняя надежда, что невинные будут оправданы, а неправедные наказаны. У меня есть все доказательства их преступлений, копии документов, раскрывающих их махинации.

Великий Зодчий откинул голову и выругался. Ему опять вспомнилась жена, уже после смерти Оле, в клинике, куда он поместил ее по совету Первого Советника. Ей кололи препараты, выписанные из-за океана, чтобы избавить от памяти и ненужных страданий. Но она все равно узнавала его, или ему это только казалось, потому что она, не отрываясь, таращилась на него, шевеля губами и как бы мучительно что-то припоминая. Про детей, слава богу, больше не спрашивала. Он остался недоволен результатами, и тогда главврач предложил прооперировать ее, удалив кусочек гиппокампа, а вместе с ним и все проблемы. Великий Зодчий сразу же согласился, и главврач не подвел, сделал все как надо, за что и был в срочном порядке награжден орденом Героя созидательного труда. После операции жена смотрела на него безмятежным взглядом, иногда даже улыбалась, и все время просила чего-нибудь сладенького. Хотя она навсегда забыла, кто он, Великий Зодчий продолжал аккуратно навещать ее. По его приказу ее в неограниченном количестве кормили пирожными. За полгода она так растолстела, что он сам уже с трудом узнавал ее. Потом ее перевели в святую обитель на севере Газолии, и уже скоро Великий Зодчий не мог вспомнить ее лица, а с ним и всю свою предыдущую жизнь.

Но теперь вслед за женой из памяти выплыло лицо шефа, уже мертвое, обрамленное смехотворными, белыми рюшечками обивки гроба, и над ним застывшие глаза его жены. Почему-то привиделся и крест на крышке гроба, хотя покойный вроде никогда верующим не был. Шеф внезапно скончался от разрыва сердца перед самым взлетом Великого Зодчего на вертикаль власти. Шеф был умным, но тщеславным и самолюбивым человеком. Он был так поглощен собой и своими успехами, что не сумел разглядеть знаки нового времени, зато вовремя успел расчистить дорогу в новую Газолию от бородатых идеалистов в доморощенных свитерах, витийствующих об идеалистической революции. Разумеется, Великий Зодчий был благодарен ему за это. Жаль только, что шеф, опять-таки гонимый тщеславием, стал слишком охотно и непринужденно отвечать на некоторые вопросы некоторых журналистов. Врач, вскрывавший тело и установивший причину смерти, тоже был на похоронах. Его красивое, мужественное лицо маячило за плечом вдовы. Он поддерживал ее ослабевшое от горя тело. Теперь врач заведовал знаменитой Первой Нано-клиникой в Баблограде. Как и о жене, вспоминать о шефе было неприятно.

До вечера еще было далеко, а Великий Зодчий думал о том, какая ему предстоит ночка после такого дня. Потом он опять перевел взгляд на письмо. Кто-то, рискуя потерять один или более органов, каким-то образом получив его, сумел переправить в замок, засунув в стандартный конверт с символом Газолии. Это было невероятно, опасно и поразительно. Еще более поразительным было само письмо, и не только по содержанию. Простодушный, немного церемонный слог и старомодные слова, которые Бухгалтер употреблял в прямом значении, придавали его тону наивность и абсолютно негазолийскую искренность. Словно оно было написано не в Газолии, а в том самом мире, о котором мечтал и который воспевал столетия назад великий, вольнолюбивый. Великий Зодчий уже давно не читал его стихов, но по совету Первого Советника часто цитировал в своих речах, чтобы подчеркнуть связь времен в прекрасной Газолии, а также духовно скрепить газолийцев.

Сегодня Бухгалтеру снилось, что он дома. Вернее, на даче. К ним в гости приехали друзья после рабочей недели. Всем весело и легко друг с другом. Рядом с ним жена, мать, сына, правда, нет, он, наверное, уже успел убежать на речку, а дочка здесь, бегает с девчонками за соседской козой, которой он покрасил рога в золотой цвет.

Этот домашний, светлый сон был так не похож на предыдущие черные и бездонные ночи, что он, четко осознавая, что спит, молил, чтобы сон продлился как можно дольше. Глядя на родные, любимые лица, Бухгалтер чувствовал прилив сил. В душе появилась надежда, что скоро весь этот кошмар кончится. От радости он приобнял за плечи мать, которая как раз проходила мимо с блюдом, и притянул ее к себе, но она строго посмотрела на него и сказала, чтобы он не заплывал далеко, когда пойдет купаться, и пошла дальше. Потом он увидел Банкира, с которым в школе учился в одном классе. В последнее время Банкир редко приезжал к ним на дачу, и Бухгалтер, обрадовавшись, что видит его, крикнул ему, что тот растолстел на банковских харчах, и когда же они наконец опять пойдут в поход на байдарках растрясти жирок и стряхнуть с себя городскую суету, но Банкир не услышал его, продолжая разговаривать с другим его бывшим одноклассником, Математиком. Лицо у Банкира было серьезное, глаза внимательные, цепкие, но без всякого выражения, как будто он не хотел, чтобы собеседник угадал его мысли, и Бухгалтеру расхотелось разговаривать с ним. Он стал искать жену, она только что стояла рядом. Оглянувшись, он сразу увидел ее, правда со спины, теперь она была в красивом платье с крупными маками. Она прислонилась грудью к забору, обхватив колья, как будто ждала кого-то. Словно почувствовав его взгляд, она обернулась, на лице у нее была тревога. Не заметив его и видимо так и не увидев, чего ожидала, она отвернулась и стала смотреть в сторону речки. Он еще покрутился в саду среди гостей, а потом тоже подошел к забору и положил руку на плечи жены, но она, никак не откликнувшись, как будто его здесь не было, продолжала смотреть на луг, за которым начиналась их речка. Проследив за ее взглядом, он увидел вдали маленькую фигурку, бегущую вниз к реке, и обрадовался, что наконец видит сына. Поэтому он не сразу услышал, что жена плачет. Тогда Бухгалтер обнял ее и стал говорить, какой у них отличный сын, и что на будущий год он обязательно возьмет его с собой в поход по газолийским рекам, но она все плакала, не обращая на него никакого внимания, и тогда он как-то сразу понял, что его здесь просто нет. Где же я, подумал Бухгалтер в ужасе, продолжая молить, чтобы сон не кончился и он успел найти себя. Фигурка все еще бежала по лугу и, приглядевшись, он увидел, что это не сын, а он сам, маленький, в любимой полосатой зеленой футболке, которую ему сто лет назад подарила тетя и которую он заносил буквально до дыр. Бухгалтер не отрывал взгляда от фигурки, пока она не исчезла за откосом. «Я так и не увидел сына», – подумал он и, застонав, проснулся.

– Что, и тебя продрало наконец? – услышал он голос соседа и быстро натянул на голову одеяло. – А то все гордый ходишь, как царица Савская, – продолжал сосед натужным, но веселым голосом. Соседа подселили к нему две недели назад. Он умирал от рака и был похож на скелет, обтянутый сизой кожей. Он почти не спал и все время следил за Бухгалтером ненавидящим взглядом. Бухгалтер знал, почему его подсадили к нему. Чтобы испугать его видом смерти и так заставить подписать документы. Как только он понял это, сразу перестал бояться. Сосед ненавидел Бухгалтера за то, что умирает, за то, что он годится теперь только на роль ходячей смерти – пугать живых, а еще за то, что Бухгалтера часто водили к следователю, в мир живых, чтобы он поставил свою подпись под какими-то бумажками, а тот упирался, скотина, отказывался, считая себя лучше других, забыл видно, что в Газолии все равны.

– Эй, Бухгалтер, не будь сукой, открой личико и поговори с человеком, видишь, плохо ему, – не отставал сосед. Сегодня он чувствовал себя лучше, к тому же жалобные стоны Бухгалтера во сне прибавили ему сил. Но Бухгалтер молчал, накрывшись одеялом, и сосед стал злиться. – Эй, ты, между прочим, еще неизвестно, кто кого переживет. Даже если я раньше помру, ты тоже долго не протянешь. Ты ж за это время, что я здесь, вон как исхудал, на скелет стал похож, прям краше меня.

Сосед захихикал и хлопнул себя руками по бедрам.

– И умирать тебе будет тяжелее, ох, тяжелее, вот тогда ты меня и вспомнишь, Бухгалтер. Ты будешь лежать здесь и помирать, а рядом никого, ни одной живой души, слышишь? Только эти грязные стены и вонючая параша. И будет тебе так хреново, Бухгалтер, хреновее, чем мне, вот увидишь. Я-то ведь один, как перст, жена ушла, только меня посадили, и детей у нас не было. Мамаша тоже померла давно. А тебя любят, да, Бухгалтер? Тебя ждут, о тебе плачут. У тебя ведь жена, детишки, мать. И ты любишь, вон как ты стонал во сне и плакал – это все от любви, оттого, что ты их больше никогда не увидишь, никогда, только во сне я тебе говорю, Бухгалтер, запомни это. Они тебя отсюда живым не выпустят, даже если и подпишешь все их бумажки. Ты уже, считай, помер, Бухгалтер, слышь, а значит мы с тобой равны, так что не гордись. Мы с тобой два живых трупа, вот поэтому вместе и сидим, чтобы им было удобнее.

Сосед заржал и зашелся кашлем, а Бухгалтер закрыл глаза и, зажав уши и стиснув зубы, чтобы не разрыдаться, стал усиленно вспоминать сон. И сон, как бы почувствовав его состояние, сжалился над ним и вернулся.

Теперь Бухгалтер бродил по саду и приветствовал друзей. Сегодня они все собрались у него. Вот наголо побритый Математик, как всегда в черном свитере, демоническая личность, вот Журналистка сверкает белоснежными зубами и поправляет новую стильную стрижку, и Адвокат в черных очках ходит босиком по траве, разряжается от стресса, а вот и Банкир, покусывая травинку, стоит у накрытого стола, думая о чем-то. Бухгалтер остановился. В последний раз он видел Банкира год назад, впрочем, как и всех своих друзей. Это было за месяц до ареста. Они встретились с Банкиром после работы, в «Алмазах Газолии». Был июнь, самое светлое время года.

– Бухгалтер, старина, – сказал Банкир и хлопнул его по плечу. – Как жизнь?

Они поднялись на крышу в стеклянном лифте и сели за хрустальный столик. Вокруг во всей своей стеклянно-мраморно-хромовой мощи раскинулся Баблоград. На востоке, в вечно синем небе Газолии полыхали золотом купола храмов, построенных Великим Зодчим. Внизу, под «Алмазами Газолии», расположенными на самом верху нового, восьмисотметрового здания, медленно текла Алет-река. Вода в ней была похожа на темную, густую массу. В ней ничего не отражалось, а с недавних пор в реке появились невиданные рыбы с длинной пастью, наполовину прорезающей их туловище. Несколько раз в день рыбы меняли окраску, и было непонятно, какого они изначально цвета. Банкир, опершись рукой на мраморную балюстраду, смотрел вниз на Алет-реку и о чем-то думал, пока Бухгалтер рассказывал ему о сыне, который плавал уже не хуже отца. Банкир был так поглощен своими мыслями, что даже не вскинул глаза, когда к столику подошла официантка с грудью, талией и бедрами в соответствии с индексом идеальных пропорций материнства, недавно принятым газолийским Вече. Бухгалтер видел, что Банкир не слушает его, но делал вид, что не замечает. Он был по натуре добродушным и легким человеком, и поэтому, чтобы не смущать Банкира, продолжал рассказывать о сыне, о котором, впрочем, мог говорить часами.

«Мало ли, что у человека на душе, – попутно думал он. – Пока не буду лезть. Вот сейчас глотнет живой газолийской водички, и все как рукой снимет. Если что, сам расскажет».

Банкир, отпив глоток, все же проводил взглядом официантку и, вздохнув, поставил стакан на столик.

– Давай, что ли, о женщинах поговорим, – предложил Бухгалтер, – а то я тебе все о сыне, как будто тебе это так интересно, а тут такие газолийки ходят.

Банкир хмыкнул, но ничего не ответил.

– Правда, старина, может тебе жениться пора? Сколько можно по бабам бегать? Все свободу боишься потерять? Я вот как женился, ни одной минуты не пожалел.

– Ты если бы и не женился, ни о чем бы не жалел. Счастливая натура. Ну и вообще, ты же у нас всегда был примерным мальчиком, вот и сейчас…

– А что сейчас? – улыбнулся Бухгалтер.

Банкир промолчал и криво усмехнулся, как бы досадуя на непонимание Бухглатера, из-за чего ему приходилось самому начинать неприятный разговор. Ему было явно не по себе.

– Слушай, Банкир, ты мне, может, скажешь наконец в чем дело? – спросил Бухгалтер. – Сначала мы должны были кровь из носу встретиться, чтобы поговорить, а теперь из тебя и слова не вытянешь. У тебя что-то случилось? Проблемы в Газолбанке?

Банкир покачал головой, словно не веря своим ушам.

– В Газолбанке все распрекрасно. А вот ты, кажется, смеешься надо мной, Бухгалтер. Или дурака из себя разыгрываешь. Я же все знаю, мне твоя жена звонила. Она в ужасе от твоих планов. И я с ней полностью согласен.

– Ты о чем, Банкир? При чем тут моя жена? Какие такие планы?

Банкир, уже окончательно придя в себя, во все глаза смотрел на своего однокашника. Кажется, теперь до него дошло, что Бухгалтер и в самом деле ничего не понимает. Он хлопнул себя по лбу и расхохотался.

– Какой же я идиот, черт побери. Совсем забыл, с кем имею дело. Я почему-то решил, что десять лет Газолии и твоя работа в «Манцетти» научили тебя жизни. А не тут-то было. Но что поделаешь? Ладно, попытаемся тебе кое-что объяснить.

Он наконец расслабился, и, пока Бухгалтер с любопытством смотрел на него, заказал бутылку «Огней Баблограда», которую официантка, ловко раскупорив и разлив по высоким бокалам, поставила в серебряное ведерко.

– В общем, твоя жена позвонила мне и сообщила, что ты собираешься подавать заявление в связи с хищениями, совершенными «Бельведер Компани».

– Ты имеешь в виду, совершенными чиновниками, – сказал Бухгалтер, перестав улыбаться.

– Подожди, не перебивай. Дело не в том, кто что совершил. А в том, что ты, газолийский бухгалтер в «Манцетти и Партнерс» собираешься подавать в газолийские органы заявление на газолийских чиновников, которых ты обвиняешь в хищениях из газолийской казны. Так?

– Ну так, – ответил Бухгалтер. – А с какой стати тебя интересует мое заявление?

– Бухгалтер, ты сошел с ума. Может, тебе лучше сразу взять и спрыгнуть отсюда в Алет-реку? Безболезненная смерть гарантирована.

– Я тебя что-то не совсем понимаю, старина, – сказал Бухгалтер. С него сошла вся легкость июньского дня и он как-то сразу посерел лицом. – Чиновники преспокойно кладут к себе в карман ойлы, заработанные и исправно переданные «Бельведер Компани» в газолийскую казну, а я должен делать вид, что ничего не происходит? Ты за кого меня принимаешь? А жене скажу, чтобы не лезла в мои дела.

– Ты ей спасибо скажи, идиот. Она тебя спасает.

– Это чиновники скоро себя спасать будут. Да чего ты вообще расшумелся, Банкир? Я же ничего особенного не делаю, просто выполняю свой профессиональный долг. Мне «Манцетти и Партнерс» за это деньги платит.

– Вот я и говорю, делай свое дело и не лезь, куда не надо. Подумаешь, герой нашелся.

– Да какой я, к черту, герой, Банкир? Дочка на прошлой неделе себе коленки рассадила, все ноги в крови, так я чуть в обморок не упал. Не, я больше по бумажной части. Но что есть то есть, люблю, чтоб бумажки были в порядке и цифры тоже. По долгу службы, так сказать. Меня что, зря учили в топ-университете на народные ойлы? У меня, между прочим, насчет этих чиновников всё черным по белому, все доказательства. А дальше, это уже дело органов.

Банкир пригубил «Огни Баблограда», задумчиво глядя на Бухгалтера.

– Вот скажи, Бухгалтер, тебе нравится здесь, в «Алмазах Газолии» на сияющей вершине Баблограда?

Бухгалтер пожал плечами.

– А что, здесь вполне славно.

– А как тебе нравится этот божественный напиток? – Банкир с наслаждением отпил еще глоток и продолжил: – Или наша прекрасная газолийка, которая скоро осчастливит какого-нибудь сильного, мужественного газолийца и станет идеальной матерью большой, здоровой семьи? – Банкир широко махнул рукой над балюстрадой. – А мощь и величие Баблограда и его великолепные храмы, освященные самим Архиереем? А все эти сверкающие небоскребы, где крутятся наши ойлы? Нет, ты мне скажи, Бухгалтер, тебе это все нравится? Ты гордишься нашей прекрасной Газолией?

Бухгалтер кивнул.

– Допустим, и что дальше, Банкир?

– А дальше то, что ты и я, и вместе с нами сотни миллионов других газолийцев живем, как ты знаешь и как нам ежедневно объявляет «Голос Газолии», в симфонии Истины, Священства и Народности. А конкретно мы с тобой находимся в самом ее сердце, в великом Баблограде, который кормит и поит нас так, что нам до боли в печенке завидуют все заокеанские народы. И ты хочешь потерять все это только потому, что парочка жалких чиновников решила поправить свое материальное положение? Ради этого ты готов подвергнуть сомнению нравственный авторитет газолийских властей и тем самым посягнуть на честь Газолии?

– Банкир, ты чего? Я ни на что не посягаю. Ведь обвиняю чиновников не я, а цифры. Я только предоставляю их органам. А что касается чести… Вот ты сейчас говорил мне о Газолии, и я подумал, что, может, и правда, я делаю это из любви к нашей стране, ну в общем, чтобы она всегда оставалась такой же прекрасной и….

Тут Бухгалтер немного смутился, вероятно, потому, что не привык открыто объясняться в любви к Газолии. Он видел свое служение ей не в словах, а в добросовестной работе на ее благо.

– Я не сомневаюсь в искренности твоих намерений, – сказал Банкир. – Но вот скажи мне одну вещь: тебе конкретно стало хуже оттого, что эти люди одолжили парочку миллионов у «Бельведер Компани»? Они себе еще кучу ойлов заработают, не переживай. Хэвенсон, говоришь? Так этот твой сын небесный себе снова рай земной отгрохает, и не один. Так вот, повторяю, лично тебе, твоей семье, матери, твоим друзьям в конце концов, стало хуже?

На добродушном лице Бухгалтера появилось упрямое выражение.

– Не парочку миллионов, а четыреста пятьдесят миллионов ойлов, Банкир. И не у «Бельведер Компани», а у казны. На эти деньги можно отстроить новый город на Нехоре. Там после наводнения, говорят, люди до сих пор в палатках живут. А моя семья и мои друзья тут совершенно ни при чем.

Банкир покачал головой и пригубив, опять внимательно посмотрел на друга.

– Это тебе так только кажется, Бухгалтер. В Газолии все связаны друг с другом. В Газолии личность – это Я, ТЫ и МЫ. И свобода в Газолии для всех одна. Святая и неприкосновенная, как истина. И мы все ее одинаково используем, потому что живем по совести Газолии, которая является и нашей совестью. А ты занимаешься индивидуальным произволом, Бухгалтер, и подрываешь авторитет власти. Ведь критикуя низших чиновников, ты тем самым посягаешь на святую вертикаль всей нашей власти, включая и того, чье имя мы не должны произносить всуе… – Он на секунду целомудренно опустил глаза, как при входе в храм, и выдержав паузу, продолжил. – Вот ты говоришь, Нехора? Да, наводнение, да, трагедия, да, очень грустно, что там происходит, что наш народ впадает в первобытное животное состояние, вымещая свою дикость на власть имущих, но соответствующие меры приняты, туда уже была направлена Спецкомиссия вместе со спецбатальоном и все зачинщики скоро будут наказаны. Но речь сейчас о тебе, Бухгалтер. Ты богочеловеком себя возомнил, считаешь себя лучше, чем все. От гордыни и пострадаешь. Я предупреждаю тебя еще раз. Послушай меня, подумай о жене, о детях, о матери. Подумай, как они любят тебя и как ты любишь их. Об этом нельзя забывать, Бухгалтер, никогда. Подумай о своей прекрасной жизни в Баблограде, о новой даче, подумай о том, как мы будем приезжать к тебе, разжигать костер, как раньше, играть на гитаре и петь наших любимых бардов, купаться ночью в речке и вспоминать юность. Подумай, что мы скоро пойдем на байдарках по Егоне и Нипеге и ты возьмешь с собой сына, ты же давно мечтал об этом, Бухгалтер, ты ведь так любишь все это, в тысячу раз больше, чем все твои цифры и бумажки и схемы, неужели ты хочешь потерять все это?

– Нет, нет, нет! – закричал Бухгалтер, и, в ужасе сорвав с себя одеяло, с облегчением увидел, что он в камере. После кромешной тьмы тусклая лампочка над дверью светила в глаза ярче солнца. Пока он разговаривал с Банкиром, одеяло, став пудовым, придавило его, и Бухгалтер погрузился в душную черноту. Его мутило, будто он только что вынырнул из вязкой, густой, как олия, воды Алет-реки. Тяжело дыша, он перекатился на другой бок и увидел, что сосед наконец заснул, лежа на спине и широко раскрыв рот. Чтобы не видеть его, Бухгалтер тоже повернулся на спину, уставившись в замызганный потолок и мысленно стараясь раздвинуть стены камеры. Скоро перед ним опять засияли «Алмазы Газолии» с хрустальными столиками и радужным фонтаном, золотые кресты на куполах и тысячи солнц, отражающихся в стекле и хроме Баблограда. Каблучки прекрасной газолийки стучали в такт с его сердцем, шипучие брызги «Огней Баблограда» приятно охлаждали кожу. Теперь на него смотрели усталые и какие-то выцветшие глаза Банкира, и, переведя взгляд, Бухгалтер увидел напротив него самого себя – счастливого, беспечного, полного сил и планов на будущее.

Лежа на жесткой койке и вдыхая в себя нечистый воздух, Бухгалтер никак не мог понять, жалеет ли он о том, что не послушался совета Банкира и подал заявление. Его все еще мутило и в который раз сильно схватило бок, словно этот вопрос переселился теперь в его плоть, мучая его и не давая заснуть.

– У вождя тоже была собака, и он ее любил, – бормотал Великий Зодчий. Обычно он пропускал собачьи кадры, чтобы не впадать в слюнтяйство, но сегодня решил посмотреть. Он расстегнул рубашку, поставил рядом бутылку нано-колы, водрузил ноги на столик и включил фильм.

Вождь разгуливал по террасе своего замка на вершине горы. Огромная терраса была встроена в уступ скалы, как гнездо ястреба, и висела над цветущей долиной окаймленным белой балюстрадой краем. Как и давеча на площади, вождь был одет в военную форму, но сейчас вся его фигура и лицо, все его движения были совершенно иными, свободными, дышали довольством и покоем. Поводя туда-сюда головой, вождь наслаждался прекрасным видом на землю и небо. Опершись о балюстраду, он отдыхал от непосильной работы создания нового мира. По террасе степенно разгуливали несколько военных и людей ученого вида в штатском и в круглых очках, взявшись под ручки, живыми цветами здесь же ходили и девушки в народных костюмах с белыми кружевными передниками и в венках из альпийских фиалок на льняных головках. Постояв так, вождь оглянулся на своих гостей. Вдруг лицо его растянулось в улыбке и он стал похожим на мальчишку. С другой стороны террасы, из раскрытых дверей к нему неслась большая лохматая овчарка. Присев на корточки, вождь широко раскинул руки и чуть не повалился на спину, когда собака бросилась на него с радостным повизгиванием. Гости остановились и, образовав немую сцену, с умилением стали наблюдать за нежной возней. Вождь смеялся, трепал собаку за уши, тянул ее к себе, а она вырывалась и все норовила лизнуть его в нос. Они так радовались, будто встретились после долгой разлуки, и вот теперь тискали друг друга, чтобы удостовериться, все ли на месте, ничего ли не изменилось и не встало между ними и их любовью. Первой посерьезнела собака. Вывернувшись из рук вождя, она выпрямилась и уперлась передними лапами в его плечи. Теперь она была выше сидевшего на заднице вождя и он смотрел на нее снизу. Компания вместе с девушками тактично отвернулась и стала обсуждать что-то, глядя на ландшафт и тыча в него пальцами.

Сегодня Великий Зодчий совсем бы не удивился, если бы собака вдруг сказала что-то вождю, а тот ответил ей, как равной. Но та встрепенулась и с лаем рванулась прочь – это на террасу залетела птица и села на балюстраду. Вождь тоже поднялся и к нему сразу подбежали девушки, а одна из них сняла венок и, смеясь, бросила его в небо.

Великий Зодчий хотел было прокрутить фильм назад, где собака кладет лапы на плечи вождя и они молча смотрят друг на друга, но вместо этого выключил его и сделал пару больших глотков нано-колы, чтобы запить комок в горле. Потом он встал и прошелся по башне, то и дело щупая карман: на месте ли письмо Бухгалтера? За окном темнело. Скоро на площади перед башней зажгут огни, и золотые купола засияют, как на солнце, и будут всю ночь прославлять мощь и величие Газолии. Стоя у окна, он осушил бутылку, но жажда осталась, и он знал, что пока ничто не утолит ее. Жажда шла из глубины тела, оттуда же волнами, обгоняя друг друга, наплывали и воспоминания о сенбернаре Оле, жене, шефе, разъяренных нехорских бабах и еще неизвестно, кто и что явится ему ночью. Он швырнул бутылку за спину и подумал, что давно не напивался. Конечно, стоит только нажать на кнопку – и ему сразу принесут все, что нужно, а наутро весь замок узнает, что Великий Зодчий слабеет, что и у него, оказывается, есть нервишки, как и у нас, грешных. Он почувствовал, как чернеет от зависти к мужикам из Нехорской земли, которых тогда видел с вертолета. Они валялись в поле, бездыханные, накачавшиеся дряни из батареек, с отшибленной памятью и блаженными лицами. Подзаборные нехорские мужики, низшие организмы Газолии, были свободнее, чем он, ее бог и царь. Раздобыв батареечную дрянь, они могли в любой момент сбежать в беспамятные сны, а он был обречен на вечную трезвость. Он подошел к столу и, нажав на пульт, увидел, что ему весь вечер названивал Первый Советник. Тогда он соединился с Главным Агентом и еще раз напомнил ему, чтобы он не сводил с того глаз. Потом включил Главного Тюремщика.

– Ну что, жив еще?

– Как было приказано, – ответил Главный Тюремщик.

Великий Зодчий молчал, и Главный Тюремщик, струхнув, залепетал:

– Как было приказано, так и все и сделали, а прикажете шею свернуть или как по-другому, так мы сей секунд, только скажите… ему уже недолго осталось, да я его сейчас сам голыми руками…

– Немедленно прислать к нему врача, а больше никого не пускать, – рявкнул Великий Зодчий. – Если он умрет, я тебе собственноручно уши отрежу.

Вырубив Главного Тюремщика, он плюхнулся в кресло. Забывшись, прикрыл глаза и сразу провалился в черноту, откуда на него, шепча и шушукаясь, уже двигались тени, поджидавшие его в вязком и душном пространстве. Великий Зодчий открыл рот, чтобы закричать, – туда хлынула вода, заливая глотку и пищевод. Но вот где-то блеснул спасительный свет – это зажгли огни у храмов – мелькнуло в его угасающем сознании и он очнулся, хватая ртом воздух. Бешено билось сердце и стучало в висках, в глазах плыло. Он помотал головой и увидел, что обеими руками мертвой хваткой вцепился в подлокотники. Он с трудом оторвал и поднес к лицу застывшие, скрюченные пальцы. По лицу тек пот, но все тело дрожало от холода, как будто он вынырнул из проруби Нехоры. Он в панике схватился за карман – письмо было на месте. Хотя Великий Зодчий наверняка знал, что виной всему этому безумию Бухгалтер со своим посланием, если бы оно вдруг исчезло, ему стало бы еще хуже. Он поднялся на ноги и пошел к окну, причаститься к сиянию куполов, но не почувствовал ничего, кроме усталости и сильной тревоги. «Балерина», – подумал Великий Зодчий, жадно глотая нано-колу из новой бутылки и изо всех сил вспоминая ее проворное, гибкое тело.

Балерина летала по кругу в гранд жете ан турнан. Увидев Великого Зодчего, она прыгнула ему навстречу в сиссон па де ша, приземлилась и закрутилась в гранд пируэт, забирая ногой воздух. На ней была сверкающая пачка из нано-ткани, вся, как и трико, прошитая мелкими, как бисер, бриллиантиками. Балерина сияла и лучилась, ее белая, хорошо вылепленная нога при каждом пируэте взлетала в воздух все выше, почти касаясь лба. Длинные до пояса, распущенные волосы черным пламенем полыхали вокруг лица. Балерина могла кружиться так часами, с отвлеченным взглядом отдаваясь собственному телу и упиваясь своей самодостаточностью.

Великий Зодчий подошел ближе, она притормозила и, зыркнув на него, прокружилась назад в безукоризненном фуэте, чуть разбежалась, оттолкнулась, воспарила в па де пуассон, и вдруг оказалась у него прямо на плечах. За все это время она ни промолвила ни слова, а тут вдруг захохотала, теребя его по макушке.

– Ой, не могу, как же я люблю тебя, папочка. Какие у тебя тут хорошенькие волосики, прямо как у маленького, такой славный, мягкий пушочек…

Крепко обхватив его ногами, она наклонилась и стала дуть ему на макушку, давясь от смеха. От Балерины пахло потом, жаром степей и сильным, молодым зверем. Великий Зодчий опустился на колени, и она соскользнула с его плеч на белоснежную шкуру. Пока он сдергивал с нее трико и пачку, она водила указательным пальцем по его лицу, как бы проверяя его на прочность. Все еще не доверяла, но уже хоть молча. Сначала, когда он только обзавелся новым лицом, Балерина боялась, что там что-то лопнет, и на нее вывалится его старая кожа. Если он слишком распалялся, то она начинала повизгивать и колотить его пятками по спине, охлаждая пыл. Она почему-то была уверена, что его прежнее лицо никуда не делось, а просто скрывалось за новым, как за маской. Эта мысль одновременно приводила ее в ужас и восторг. Теперь она уже никогда не закрывала глаз, отдаваясь ему, и иногда он ловил в ее взгляде странное любопытство, нарушавшее обычное равнодушие ко всему, кроме собственного тела. Отстонавшись, Великий Зодчий сполз с нее и перекатился на бок. Кажется, ему удалось хоть немного забыться. Хорошо, что он все-таки пришел сюда, надо будет остаться здесь на ночь. Размякнув, он прикрыл глаза, а когда снова открыл их – увидел, что Балерина пристально разглядывает его.

– Ты плакал, – проговорила она, словно не веря самой себе. – Нет, ты точно плакал.

Из ее глаз исчезло всякое выражение, но где-то на самом дне радужной оболочки скользила юркая, как рыба, мысль. Великий Зодчий по-прежнему молчал, наблюдая за ее глазами.

– Папочка, почему ты не вырвал язык скифу? – спросила Балерина.

Великий Зодчий пожал плечами и стиснул ее горячее бедро.

– Если бы ты сделал это, то не плакал бы сейчас и не пожимал плечами, – сказала она, не реагируя на его руку. – Теперь ты должен придумать что-то другое, что-то необыкновенное, чтобы все поразились и преклонились. Ну придумай что-нибудь, папочка, брось кого-нибудь к пираньям или устрой бой чиновников, ну пожалуйста, вон они в Горгонии каждый день та-акие игры устраивают, обалдеть, а ведь их колизей – сарай по сравнению с нашим, а здесь так ску-у-учно… – Балерина надула губки и закатила глаза. – Да и в замке уже все нервничать начинают, вот и Первый Советник говорит…

– Что говорит Первый Советник? – быстро спросил Великий Зодчий и повалил ее на спину. – Что он еще про меня знает? Что ты ему сказала?

– Да ничего я ему не говорила, пусти, – выворачивалась Балерина.

Усилив хватку, он приставил ребро руки к ее горлу и надавил.

– А ты подумай хорошенько.

– Папочка, я ему ничего не говорила, – прохрипела Балерина, закрыв глаза. – Честное слово.

– Вот и молодец, и впредь будь такой умницей. Тебе вообще можно не разговаривать с такими данными. Вон здесь все какое качественное, все на своем месте, полная гармония органов, как в симфоническом оркестре. Зачем же нам ее нарушать? – сказал он и надавил чуть покрепче. – Ну а он что тебе говорил?

Балерина опять залопотала о скифе, о слухах в замке, и что зачем ему, папочке, спускаться куда-то вниз, в гадкие подземелья, когда здесь, в Баблоградском замке все так прекрасно, клево и уютно, настоящий рай с мраморными залами, золотыми храмами и золотыми туалетами, пальмами и фонтанами с игристой газолийской водой, от которой так приятно кружится голова, и чувствуешь себя, как в степи без конца и без края, и хочется всю ночь веселиться, любить, скакать и парить в лазурном воздухе Газолии… Она уже забыла о Первом Советнике, нежно воркуя и поглаживая Великого Зодчего по шее и затылку и водя крепкими пятками по его заднице. Когда ее тело наконец впитало в себя его ярость, он с новыми силами набросился на нее. Ему надо было зарядиться свежей энергией, восстановить волю, которая утекала из его организма, оставляя его на съедение химерам. Без воли ему было не справиться со своей взбесившейся памятью, с Первым Советником, видевшим его насквозь и ждущим своего часа, а главное, с Бухгалтером, который умирал в карцере от болезни и одиночества, но почему-то упорно отказывался подписать документы, которые могли бы спасти ему жизнь.

Стиснув зубы, чтобы со стонами не потерять ни частички энергии, Великий Зодчий терзал Балерину, как никогда раньше. Сегодня он должен был до последней капли испить этот источник жизни, в котором чудодейственным образом сосредоточилась воля племен с раскосыми глазами, когда-то безумным вихрем мчавшимся по степям его страны.

Его привел в чувство неожиданный и давно забытый запах. Столь давно, что Великий Зодчий не сразу угадал его. Он вспомнил его, лишь когда перед его затуманенным взглядом четко обозначилось запрокинутое лицо Балерины. Но приглядевшись, он увидел, что это не она, а чье-то другое, смутно знакомое лицо, соединившееся с распластанным под ним телом и выплывающее из памяти на волнах тошнотворной вони. Всмотревшись в это мертвенно-бледное, полуобморочное лицо с закрытыми глазами и искусанными в кровь губами, Великий Зодчий задрожал. Вонь распалась на кошачью мочу, дешевые сигареты, сырость и доисторический портвейн, все это приправленное канализационным душком. Теперь в нос ему бил запах распаленных молодых тел, страха, крови и подвала. Отстранившись от истерзанного тела, он стал озираться. Он скользил взглядом по теням, стеной сгрудившимся вокруг железной кровати, и не найдя того, что искал, начинал по новому кругу, пока не понял, что ищет не там, где нужно. Тогда он перевел взгляд подальше и наконец увидел его, в углу, под зарешеченным окошком, под самым потолком, за которым была ночь. Красивый мальчик забился в угол подвала, подтянув ноги к подбородку и обхватив колени руками. Почему-то Великому Зодчему бросились в глаза его джинсы, с сильно простроченными оранжевыми швами, догазолийского периода, предел мечтаний их бедной юности. Расширенными от ужаса глазами мальчик смотрел на него и на распростертое под ним тело. Великий Зодчий видел, что больше всего на свете мальчик хотел спрятать голову в коленях и навсегда исчезнуть, но не делал этого, потому что знал, что должен был смотреть. Ведь еще больше мальчик боялся нарушить закон подвала и поплатиться за это честью. От него, как и от теней, разило доисторическим портвейном и папиросами, и еще чем-то, похожим на страх, но сильнее и тошнотворнее. Это была вонь предательства, придающая воздуху подвала особый аромат. Мальчик, не отрываясь, смотрел на Великого Зодчего, понимая, что ему предстоит.

«Ты думаешь, ты лучше нас? – читал он в его глазах. – Ты думаешь, сейчас умоешь ручки и все? Ан нет, так просто не отделаешься. Вот ты думаешь, что? В угол забился, съежился, глазки спрятал – и нет мальчика? Ты еще сопли пусти, чтоб мы тебя пожалели и отпустили домой, к мамочке. Чистеньким думаешь остаться? Не выйдет. Ты же сам хотел. Вот и докажи теперь, что ты наш, что тоже можешь…»

Под презрительным взглядом Великого Зодчего мальчик стал медленно подниматься. Вот он встал на ноги и сделал первый шаг в его сторону, вот он нетвердой походкой прошел до середины подвала и тени расступились перед ним, пропуская его к железной кровати без матраса, где лежало истерзанное тело, и вот, низко опустив голову, мальчик уже расстегнул пуговицу джинс и взялся за молнию.

Великий Зодчий затряс головой, отгоняя обступившие его тени и проклиная коварную память. Очнувшись, он увидел под собой удивленное лицо Балерины.

– Папочка, что с тобой? – прошептала она. – На тебе лица нет. Давай я тебя помассирую или, может, доктора позвать?

Ее глаза юлили, избегая его взгляда. Тогда он обеими руками сжал ее голову и приподняв ее, впился в Балерину побелевшими от бешенства глазами.

– Никому об этом ни слова, ясно?

Та быстро закивала.

– А проболтаешься, будешь у меня здесь…

Не договорив, Великий Зодчий встал, натянул штаны и, не оборачиваясь, нырнул в тайную дверь, ведущую в башню. Трясущимися руками открывая нано-колу, он подумал, что, останься он у Балерины еще немного, он точно пробежался бы ногами по ее прелестям, как их учили в школе разведчиков. Проучил бы за невыполнение служебных обязанностей поддержания оптимального уровня его тонуса и энергии. Отдышавшись, он включил Главного Агента и спросил у него о Первом Советнике. Тот доложил, что Первый Советник сначала смотрел у себя в кабинете исторический фильм о давнем враге Газолии, а потом ходил к Балерине, у которой пробыл около часа. В данный момент он находится у себя в кабинете. Вцепившись в край стола, Великий Зодчий отключил Главного Агента.

Бухгалтера взяли прямо в офисе, когда он возвращался с ланча. Он даже до своего кабинета не успел дойти. Сначала перед ним отказались раздвинуться стеклянные двери в их отдел. Он потер карточку о рукав, еще и еще раз, а потом окликнул проходящего сотрудника. Но тот лихо прыгнул в лифт, и уткнувшись в нано-фон, уехал. Мимо прошли еще трое, все дружно глядя прямо перед собой, а четвертый, новый коллега, совсем молодой, не выдержав, метнул на него взгляд, но кажется, сам испугавшись своей смелости, повернулся и быстро зашагал в другую сторону.

«Чего они, с перепоя, что ли, дак уж не пьет никто давно, может, им нано-кола не в то горло попала?» – подумал Бухгалтер, вертя в руках карточку и с удивлением озираясь. Он уже хотел было воздеть руки долу и вскричать: «Ребята, что происходит?», – как увидел по ту сторону стекла шефа. Все еще не понимая, в чем дело, Бухгалтер поразился чересчур будничному выражению его лица. Таким он его еще не видел. Вместо того чтобы подойти к дверям и открыть их, или хотя бы махнуть рукой, сейчас, мол, посмотрим, шеф неподвижно стоял посередине коридора и ждал чего-то, что происходило в одном из кабинетов за стеклянной дверью, в которую теперь Бухгалтеру был заказан вход. Тогда Бухгалтер перестал суетиться. Он просто засунул карточку в карман и тоже стал ждать. И хотя он не знал, чего, но как-то сразу понял, что должен проявить тактичность и больше не приставать к коллегам с вопросами и просьбами. И коллеги тоже поняли, что он это понял, и тоже как-то сразу расслабились, стряхивая с себя неловкость и напряжение. И вот они, уже болтая между собой или общаясь с нано-фонами, легко сновали мимо, не замечая его, как будто его здесь и не было. И почему-то и ему, и им это восстановленное равновесие, где не было места его телу, уже казалось не более чем естественным положением вещей.

Это уже потом Бухгалтер поражался, вспоминая тот час и не понимая, почему он остался ждать за стеклянной дверью вместо того, чтобы броситься вниз, в гараж, и сбежать. Ведь тогда он еще стоял по ее свободную сторону.

Почему не прыгнул в машину, не погнал по Баблограду, чтобы забрать из школы детей? Почему не заехал за женой и матерью, а потом домой, не побросал в машину самое необходимое и не помчался на всех парах вон из Баблограда, по необъятной Газолии, в ее синие, вольные леса с быстрыми, светлыми реками, туда, где в старину спасались изгнанники, пророки и староверцы, о которых он читал в пожелтевших книгах? Почему, стоя у этой двери, еще с нано-фоном в кармане и без наручников, он хотя бы не позвонил жене, чтобы услышать ее голос?

Значит, все же прав был Банкир, когда говорил, что Бухгалтер ничему не научился в жизни. Ведь он уже тогда знал, на что они были способны. Должен был знать. Чтобы завладеть ойлами «Бельведер Компани», эти люди под видом финансовой полиции организовали вооруженный обыск в офисе и, выкрав бланки и печати, перерегистрировали часть компании на имя своих сообщников и подставных лиц, видимо, решив, что Сэм Хэвенсон достаточно разбогател, чтобы поделиться с ними. Но кроме этого, Бухгалтер знал и кое-что поважнее. А именно, что он родился, вырос, учился, работал и любил, как умел, в самой прекрасной стране в мире. Его Газолия была прекрасна не потому, что была идеальна, – Бухгалтер отлично понимал, что идеальными в жизни могли быть только цифры, – а по той простой причине, что на ее земле родились, выросли, учились, работали и любили, как умели, его родители, деды и прадеды. Этого знания было достаточно, чтобы любить Газолию спокойной, ровной любовью. Из этой же любви к Газолии он доставал у стариков пожелтевшие, пахнущие плесенью книги и, отдыхая от бухгалтерских моделей и бесконечных цифровых комбинаций, по вечерам читал об ее истории. Старые книги нравились ему больше, чем сверкающие нано-пады, восхвалявшие настоящее и будущее Газолии. Конечно, все эта была правда, в этом у Бухгалтера не было никакого сомнения, но ему отчего-то быстро становилось скучно, как будто он стоял перед великолепным фасадом, за которым скрывались таинственные, полные диковинных предметов залы, куда ему не было входа.

История в книгах была захватывающей, подчас жестокой, и всегда великой, как и положено великой стране. Бухгалтер одновременно гордился ею и радовался, что теперь, под неусыпной заботой Великого Зодчего, они живут в мирной, богатой и справедливой Газолии. Если до него доходили слухи о беспорядках или несправедливости, то он, конечно, сильно огорчался, но объяснял себе, что все это пережитки прошлого, которое Газолия каждодневно изживает из себя, создавая новую историю, а значит, недостатки временного характера, и их скоро перемелят жернова прекрасного будущего. Бухгалтер твердо знал, что вместе с новой историей по Газолии, как драгоценное олиевое пятно в воде, будет разливаться и справедливость, пока она не покроет всю их великую землю, растворив в себе зло, которое в конце концов потеряет свою силу. И чем лучше каждый газолиец будет выполнять свой долг и помогать Великому Зодчему бороться с недостатками, тем быстрее это произойдет. Это была простая и бесхитростная философия, над которой подсмеивались его друзья, но ведь он был бухгалтером, а не философом, чтобы сложно думать о жизни. Вот это знание и помешало ему тогда сбежать из офиса. Оно оказалось сильнее его опыта жизни, о котором ему в «Алмазах Газолии» твердил Банкир и даже, как оказалось позже, сильнее его любви к жене и детям. Но тогда он еще не знал об этом. Уже потом он понял, что об этом наверняка знали люди, арестовавшие его. Поэтому и не поставили конвой у входа, а просто, не торопясь, без суеты, делали свое дело, уверенные, что он и так никуда не денется.

В коридоре за стеклянной дверью задвигались. Шеф, так и не глядя на него, повернулся и сказал что-то в кабинет Бухгалтера. Все другие сотрудники куда-то подевались, только секретарша Бухгалтера вышла из его кабинета с папками под мышкой и, не оглянувшись, прошествовала в соседнее помещение.

«Наконец-то пойму, в чем дело», – с облегчением подумал Бухгалтер. Будучи натурой прямодушной, он не выносил неопределенности, ни в личной жизни, ни на работе. Если у него в расчетах не совпадали цифры, он мог просидеть за ними всю ночь, пока не находил ошибку, а иногда, увлекшись подсчетами, даже звонил с вопросами посреди ночи своим клиентам. В «Манцетти и Партнерс» у него была репутация блестящего и въедливого специалиста. Именно поэтому ему доверяли свои дела самые крупные газолийские и иностранные компании.

Из его кабинета вышел мужчина, спросил что-то у шефа и направился к дверям. Мужчина был моложе и гораздо красивее Бухгалтера. Почему-то это сразу бросилось ему в глаза. У него были черные, блестящие волосы, очень яркие, лучистые синие глаза и стройная, спортивная фигура. Бухгалтер встречал мужчин такого типа в ночных клубах, куда иногда захаживал с друзьями. На таких красавцах всегда гроздьями висели прекрасные, пышно разодетые газолийки, громко требующие внимания и самого дорогого нано-шампанского. Лицо его показалось ему смутно знакомым, но как Бухгалтер не напрягал память, он так и не вспомнил, где мог видеть его. Красавец, с таким же будничным выражением на лице, как и шеф, открыл двери.

– Добрый день, – поздоровался Бухгалтер и представился. Он уже протянул руку для приветствия, но мужчина, отступив в сторону, жестом пригласил его пройти дальше.

«Что же, будем знакомы», – удивился про себя Бухгалтер и сказал:

– Что-то рановато еще для инспекции.

– Ну, это не вам решать, – ответил тот и подтолкнул Бухгалтера вперед. – Пройдемте в кабинет, сейчас придут понятые.

– Кто придет? – переспросил Бухгалтер.

– Сейчас всё поймете, – ответил мужчина.

Бухгалтер в недоумении посмотрел на шефа, но тот только беспомощно развел руками.

– Понятые когда придут? – осведомился у него мужчина.

– Вы мне можете объяснить, что здесь происходит? – опять спросил Бухгалтер.

– Сейчас всё поймете. Понятые, спрашиваю, скоро придут?

Пока шеф звонил кому-то, Бухгалтер хотел войти в свой кабинет, но мужчина преградил ему дорогу:

– Сначала понятые.

Тогда Бухгалтер чуть подвинул мужчину в сторону – не зря же он раз в неделю ходил на нано-фитнес – и уже хотел было войти в кабинет, но тот молниеносно согнул его вдвое, скрутив руку за спину:

– Ты че, глухой?

Хватка у него была железная, но больше всего Бухгалтера ошеломило то, что этот красавчик запросто говорил ему «ты», да еще таким хамским тоном.

– Что здесь происходит? Вы что себе позволяете? – спросил он, пытаясь вырваться.

Мужчина пожал плечами и чуть усмехнулся, видимо, не считая нужным отвечать. Бухгалтер перевел взгляд на шефа, который закончил разговаривать по телефону и теперь, косясь на него, с несчастным видом утирал пот со лба. По кабинету ходили тяжелыми, совсем не офисными шагами, что-то передвигали, задвигали и рассоединяли, приправляя все эти действия смачной руганью, которую Бухгалтер уже давно считал пережитком прошлого.

– Это у вас, кажется, что-то со слухом, – сказал Бухгалтер. – Я уже третий раз спрашиваю, что здесь происходит?

– Комиссар, готово, – крикнули из кабинета, и красавчик, ослабив хватку, втолкнул Бухгалтера в дверь. Там он увидел наголо побритых парней в черных кожаных комбинезонах с эмблемой солнца, пронзенного мечом, на груди и на рукаве, пустые ящики стола и прозрачные коробки с аппаратурой и стопками досье его клиентов.

– Ваше? – спросил один из них.

Бухгалтер ошалело осмотрел содержимое и кивнул.

– Тогда распишитесь.

Под нос ему сунули бумажку и ручку, и красавчик комиссар отпустил его, дав наконец выпрямиться. Бухгалтер быстро вытащил из кармана нано-фон, но Комиссар, как будто ожидая этого, выхватил его и бросил одному из парней. Тот ловко поймал его, осмотрел со всех сторон, словно впервые в жизни видел нано-фон, положил в коробку и черкнул что-то на бумажке.

– Немедленно отдайте нано-фон, – задрожав, сказал Бухгалтер. – Я знаю свои права.

– А это не права, – возразил Комиссар. – Это следственный материал.

– Я имею право позвонить адвокату, я должен позвонить жене.

– Адвоката тебе назначит Газолия, если сочтет нужным. А о правах не волнуйся. Ты их скоро поимеешь, все до одного. Жене сообщат, когда надо. Так что давай, подписывай, что вещественные доказательства твои, чтоб потом претензий не было. Нам чужого не нужно. Правда, ребята?

Ребята загоготали и, подхватив коробки, стали выходить из кабинета. Шеф все еще топтался в коридоре, поджидая понятых. Когда те зашли в кабинет, Бухгалтер стоял лицом к окну и, глядя на раскинувшийся перед ним Баблоград, по которому струилась Алет-река, деля его на две части, перечислял про себя все его храмы, стадионы, проспекты, мосты, памятники, рестораны, парки, театры и шопинговые центры. Ему казалось, что если он правильно назовет все видные ему отсюда точки и, ни разу не ошибившись, соединит их между собой улицами, проспектами и мостами, то восстановит реальность, и все, происходящее здесь, в кабинете, растает, как страшный сон. Он так увлекся, что не сразу услышал, как снова заговорил Комиссар, но теперь уже серым и монотонным голосом, не вязавшимся с его яркой внешностью.

– Бухгалтер, вы арестованы по подозрению в совершении преступлений по статье 58-1 а, б, в – а именно: в измене Газолии, в преступном сотрудничестве с иностранными агентами с целью личной наживы и в хищении в особо крупных размерах из газолийской казны. Все, что подозреваемый имеет сказать в свое оправдание, может быть использовано против него. Понятые, прошу расписаться. Подозреваемый, с этого момента все нарушения закона, как то: неповиновение, обструкция и оказание сопротивления представителям закона, в вербальной или физической форме, – будут внесены в судебное дело и будут рассматриваться как отягчающие обстоятельства…

«Все, что подозреваемый имеет сказать в свое оправдание…» – крутилось в голове у Бухгалтера, – «имеет сказать в свое оправдание… разве это наш великий, могучий газолийский язык?» – пока он невидящим взглядом смотрел, как, согнувшись над столом, расписываются понятые. Рядом с ним опять очутился Комиссар и молча надел ему наручники. Потом они шли по пустому коридору в полной тишине. Из распахнутых дверей на него смотрели коллеги, какой-то смельчак даже махнул ему рукой, мол, держись, старина.

Они вошли в лифт, где уже стояли три парня в кожаных комбинезонах, но без коробок, и поехали на крышу. Там их ждал вертолет, тоже с логотипом солнца, пронзенного мечом, на блестящем крутом боку. После короткого перелета они приземлились на площадку, оцепленную вооруженными солдатами. Грузовой лифт повез их вниз и, подпрыгнув, остановился. Его долго вели длинными коридорами, спаянными между собой железными лестницами. В глазах рябило от бесконечных дверей и углов, которые они огибали, углубляясь в неведомый лабиринт. По-прежнему ничего не осознавая, Бухгалтер пришел в себя уже в камере. Он даже не заметил, кто и когда снял с него наручники. Он был один. Сколько он простоял так, посередине камеры, неподвижно, боясь пошевелиться и дотронуться до чего-нибудь, чтобы не стать частью этой яви в недрах страшного лабиринта и тем самым признать ее существование? В конце концов, так ни к чему и не прикоснувшись, он осторожно опустился на пол и, обхватив колени, сжался в комочек.

Комиссар вел допросы в затхлом помещении с грязно-зелеными стенами без окон. Странно было видеть этого красавца в столь убогих условиях, как будто павлин по ошибке залетел в бедный курятник. Но Комиссара, судя по всему, это эстетическое несоответствие нисколько не смущало. Он всегда был бодр, безупречно и щегольски одет и опрыскан мужественным ароматом, а иногда даже посвистывал от какого-то, только ему одному ведомого, удовольствия. Однажды, заметив удивленный взгляд Бухгалтера, он засмеялся, показав белоснежные зубы.

– Я люблю свою работу, Бухгалтер, вот и свищу, а заодно разряжаю обстановочку. – Он посерьезнел. – И работаю я на совесть, так что прими это к сведению, никаких поблажек от меня не жди, пока не проявишь сознательность и не поможешь нам разоблачить врага.

Над столом Комиссара висел портрет Великого Зодчего – уже с новым лицом, конечно. Бухгалтер заметил, что тот каждый раз так подвигал свой стул, чтобы оказаться точно под его головой. Пожалуй, это было единственное, что по-настоящему волновало Комиссара и несколько омрачало его безмятежное, гладкое лицо, – если положение его тела по отношению к Великому Зодчему не вполне соответствовало его чувствам. Тогда он мог долго передвигать стул налево и направо, придирчиво оглядываясь наверх, пока не принимал идеальную позицию. Когда Комиссар был в благодушном настроении, то предлагал Бухгалтеру сесть, а иногда даже разрешал снять с него наручники. Правда, к доброте Комиссара Бухгалтер теперь относился с опаской, навсегда запомнив первый раз, когда тот позволил ему сесть. Видимо, по молодости и артистическому складу ума, а может, из любви к своей работе, которую он оберегал от рутины, Комиссар каждый раз как бы начинал допрос заново, применяя различные и всегда непредсказуемые методы. На самый первый допрос, просидев сначала трое суток в камере, Бухгалтер шел почти с радостью. Обладая феноменальной памятью, он за это время восстановил в голове все цифры из последних годовых отчетов и налоговых документов «Бельведер Компани». С цифрами к нему сразу вернулись силы и всегдашний оптимизм, и теперь он жаждал поделиться своими расчетами с органами, совершившими ошибку. «Сейчас все разъяснится, – думал он, огибая угол за углом. – Они поймут свою ошибку, извинятся и, может быть, уже сегодня отпустят меня, и я увижу жену и детей». При этой мысли у него так сильно заныло сердце, что он невольно застонал, на что один из конвоиров грубо прикрикнул на него. Бухгалтера втолкнули в кабинет, и он уже раскрыл рот, как увидел, что там пусто. Бухгалтер стал стучать в дверь, потом присел на стул и положил руки в наручниках перед собой на стол, а позже, утомленный долгим ожиданием и неизвестностью, опустил на него голову. С шумом дверь распахнулась, и вошел Комиссар.

– Тебе кто дал разрешение сесть? – спросил он, окинув Бухгалтера взглядом. – Давай, давай, посидел, отдохнул, подумал, а теперь вставай, разговаривать будем. Идет допрос.

Чтобы не накалять обстановку и не размениваться на мелочи, Бухгалтер встал и сразу начал объяснять, что произошло, вычленяя главное и делая упор на цифрах, как он привык разговаривать с клиентами, чтобы поскорее довести до них суть дела. Рассказывая, он отметил, что Комиссар сидел за совершенно пустым столом, никак не фиксируя его показания. На его лице нарисовалась скука. Он стал позевывать и вдруг трахнул кулаком по столу.

– Ты мне долго лапшу на уши будешь вешать? Когда вы с Хэвенсоном объединились в преступную организацию?

Ничего не понимая, Бухгалтер посмотрел на него.

– Вы о чем?

– «Вы о чем»… Сам прекрасно знаешь. Так это была твоя идея или иностранного агента Хэвенсона?

«Это сумасшедший», – в ужасе подумал Бухгалтер и тупо повторил:

– Вы о чем?

Комиссар засиял и, закинув руки за голову, стал покачиваться на стуле.

– Ты ж вроде из Баблограда сам, из хорошей семьи, и учился на газолийские ойлы в топ-университете. И как из тебя получился такой подонок?

– Вы сошли с ума.

– Молчать, падла, не мешай мне думать! – заорал Комиссар во всю глотку.

У Бухгалтера пот градом катился по телу, во рту пересохло, и стали подгибаться колени. Он хотел было опуститься на стул, как Комиссар снова заорал:

– Стоять, допрос продолжается. Когда вы с Хэвенсоном решили обворовать газолийскую казну?

«Это какой-то кошмар, этого не может быть, куда я попал, это не моя Газолия, где я?» – думал Бухгалтер, прикрыв глаза. Он почувствовал, что у него окончательно слабеют ноги и что он сейчас упадет – не от боли, не от духоты и слабости, а от совершенно неизвестного ему чувства, которому еще не было названия, но которое с каждым словом Комиссара все сильнее наваливалось на него, вгрызаясь во внутренности и стискивая горло.

«Надо немедленно взять себя в руки», – приказал себе Бухгалтер, стараясь дышать ровно, и открыл глаза. Первое, что он увидел, был портрет Великого Зодчего над столом. Он смотрел на мир без всякого выражения, Бухгалтеру даже почудилось, что глазницы у него пустые, как у античных статуй из старых книг. «Однако», – подумал Бухгалтер, не в силах отвести от него завороженного взгляда. Ведь такие же портреты висели и у них в офисе – их за одну ночь развесили по всему Баблограду вместо других, с прежним лицом Великого Зодчего – а он никогда не замечал этого. Не обращая внимания на крики Комиссара, он глядел на Великого Зодчего, изо всех сил пытаясь вспомнить его прежнее лицо. Почему-то это казалось ему сейчас очень важным в тусклом, убогом подвале, так непохожем на его прекрасную Газолию, где он родился, вырос и счастливо жил с любимой женой и детьми. Почему-то ему казалось, что если он вспомнит лицо Великого Зодчего, то как-то сможет понять происходящее и действовать более адекватно. Но его память молчала. Тогда Бухгалтер, глядя на новое, гладкое лицо, с которого, кроме анатомических, были стерты все человеческие признаки, попытался связать его с божественным статусом Великого Зодчего, но его мозг, не привыкший к упражнениям такого рода, так толком ни до чего не додумался. Все-таки он был Бухгалтером, а не философом. Наконец он перевел взгляд на Комиссара.

– Так где ж я все-таки тебя видел? – Видимо, он произнес эти слова вслух, потому что Комиссар вдруг завизжал:

– Я те щас потыкаю, подонок! Таких предателей в Газолии знаешь, как называют? Говно этноса.

– Почему вы меня все время оскорбляете? – удивился Бухгалтер. Хотя неожиданные размышления о Великом Зодчем и не пролили свет на его божественную сущность, но отрезвили мозг бухгалтера и заставили думать логически. Если все происходящее было не кошмарным сном, а реальностью, значит, реальным был и он сам, Бухгалтер, работающий в «Манцетти и Партнерс», ценимый коллегами и начальством, исправно платящий налоги, а также заботливый муж, отец и сын, и значит, такими же реальными были и его права, как и у всех граждан Газолии.

– Я больше не буду разговаривать с вами без адвоката.

Комиссар усмехнулся:

– Нет проблем…

Он засунул два пальца в рот и резко свистнул. Дверь открылась, и в кабинет зашел здоровый парень в черном комбинезоне и в надвинутой на лоб кепке. Бухгалтеру бросился в глаза широкий плоский нос. Не посмотрев на Бухгалтера, он вытянулся по швам:

– Вызывали?

– Ты у нас кто, адвокат? – спросил Комиссар.

– Так точно, адвокат.

– Тут товарищу помощь нужна… – Комиссар кивнул и сложил руки на груди, готовясь к представлению.

Парень повернулся к Бухгалтеру и, ни слова не говоря, двинул его в солнечное сплетение. Тот согнулся и тут же получил удар в шею.

– У нас тут такие профессионалы работают, какую угодно помощь окажут, и юридическую, и медицинскую, и психологическую, – и всё по самым высшим газолийским стандартам… – слышал Бухгалтер, постепенно теряя сознание. Сесть ему так и не дали. Когда его перестали бить, то кабинет наполнился шагами и голосами, и запахом знаменитого газолийского одеколона «Нано-шипр», которым пах весь Баблоград во время военных парадов. С обеих сторон его держали накачанные руки, так что весь допрос он таки простоял на ногах, то окунаясь в небытие от жажды, голода и боли, то опять приходя в себя. Один раз он очнулся, потому что между ногами у него потекло что-то теплое. В туалет его не водили, чтобы не терять времени. Правда, и пить не давали, чтобы не мочился и не вонял, так что потом он сутки простоял сухим.

Кажется, иногда Комиссар куда-то уходил и потом возвращался, свежий и веселый. За время допроса он два раза поменял рубашку и один раз пиджак. Иногда он клал на стол ноги в щегольских вишневых ботинках с золотыми носами. Комиссар все время задавал один и тот же вопрос: когда они с Хэвенсоном объединились в преступную организацию с целью расхищения газолийской казны?

Бухгалтеру страшно мешал свет, с трудом шевеля распухшими губами, он просил выключить его. Комиссар шутил с конвоирами, а когда Бухгалтер впадал в забытье, вися у них на руках, то рассказывал о газолийке из восточной провинции, у которой все было свое, натуральное, и губы и сиськи, не то, что у силиконовых баблоградок. Бухгалтер бормотал, что все это недоразумение и что Великий Зодчий во всем разберется. Он слышал звон стаканов, где-то совсем рядом струилась вода, как в их речке. Больше, чем пить, ему хотелось нырнуть сейчас в эту чистую, прохладную воду, голым, как они в жаркую погоду на даче прыгали в нее ночью, несясь по влажной траве к пустому берегу. Иногда его тыкали в бок, приводя в чувство, чтобы Комиссар мог продолжить допрос. Когда Бухгалтер стал бредить, ему приложили к губам бутылку с водой, и после нескольких глотков поволокли в камеру. Там его бросили на пол, швырнули рядом бутылку, после чего дверь захлопнулась с железным грохотом.

Потом был второй допрос, на котором Комиссар, хотя по-прежнему тыкал, но держался вежливее. Он даже успокоил Бухгалтера, сказав, что его жена в курсе и умоляет его признать свою вину и подписать все бумаги.

– Вот тебе и курица не птица, а баба не человек, – со значением произнес Комиссар. – Повезло тебе с женой. Ну что, будем подписывать?

– Сначала хочу лично переговорить с ней, – ответил Бухгалтер.

– Не доверяешь, значит? – спросил Комиссар, изображая на лице сожаление. – Не положено, ввиду госбезопасности. Вдруг передашь супруге закодированную информацию? А враг не дремлет.

– В чем моя вина?

– А вот это уже другой разговор, – ответил Комиссар, как будто ждал именно этого вопроса. – Мы тут с товарищами посовещались, проанализировали все данные, допросили важных свидетелей и пришли к очень интересным для тебя выводам. Короче, Бухгалтер, не будь дураком, бери, пока дают, реально…

Комиссар махнул конвоирам, чтобы вышли, вытащил из ящика лист бумаги, и, помахав им перед носом Бухгалтера, сунул ему в руки.

– Читай и шевели мозгами.

Потом он подмигнул ему, как сообщнику, с одного раза ровненько сел под портретом Великого Зодчего, и, пока Бухгалтер стоя – сесть ему не разрешили – стал читать, заговорил.

– А реально, Бухгалтер, так, мы ж всё понимаем – и про тебя, и про Хэвенсона, и про «Бельведер Компани»… У нас работа такая – понимать и… – Комиссар выдержал паузу, – …прощать, да-да, прощать. Ты, я вижу, этого не ожидал, но это именно так, прощение – это очень, я повторяю, очень значительная часть нашей работы. Я бы даже сказал, что вся наша работа, газолийская по содержанию и беспощадная по форме, зиждется на самом прекрасном достижении газолийской государственности – прощении и высочайшей милости. А реально, милосердии. Ведь милосердие и беспощадность – это две стороны одной медали. А по-нашенскому, так это и есть та самая знаменитая газолийская диалектика борьбы и единства противоположностей, которой завидует весь мир. Зависть же, Бухгалтер, как ты знаешь, плодородная почва для самых гнусных планов врагов Газолии. Именно она побудила Сэма Хэвенсона создать преступную организацию и втянуть в нее тебя. Но вернемся к газолийской диалектике, руководящему принципу, по которому мы оцениваем и строим действительность. В ее свете на твой поступок можно посмотреть с двух сторон. То есть с точки зрения беспощадной борьбы с врагом и с точки зрения милосердия, которую тебе в данный момент и предоставляют товарищи как знак их высочайшего доверия. Тебе ведь, как настоящему, чистому газолийцу, и в голову не могло прийти, что Хэвенсон задумал посягнуть на газолийскую казну, и поэтому…

Тут Бухгалтер как раз кончил читать и посмотрел на Комиссара.

– Да тут всё вранье.

Комиссар усмехнулся:

– Прямо-таки всё?

– От первого до последнего слова. Хотя нет, первые два слова – «Я, Бухгалтер» – это чистейшая правда.

На лице Комиссара не произошло никакого движения, он просто продолжал смотреть на Бухгалтера выпуклыми, синими глазами.

– Тут написано, что Хэвенсон через подставных лиц переписал на свое имя пять фирм и подал заявление о неправомерно выплаченных налогах, а получив их, положил себе в карман. Обо мне тут вообще ни слова.

– Так ты ж его бухгалтер, да еще и самый умный в «Манцетти», вот поэтому и раскусил все его махинации, – сказал Комиссар. – Я тебя предупредил, не будь дураком. Повторяю еще раз, товарищи оказали тебе большое доверие, применив к твоему делу именно вторую часть диалектики. Реально – такая честь в Газолии, а конкретно здесь, под Баблоградом, перепадает не каждому.

– Если я подпишу эту бумагу, Хэвенсон пропал. Его бросят в тюрьму, а «Бельведер Компани» разберут на части и конфискуют.

Комиссар пожал плечами:

– Ну вот и выбирай, ты или он.

– Значит, вы всё признаёте? – спросил Бухгалтер.

– Ты о чем?

– Значит, вы признаёте, что чиновники вышеуказанным способом обокрали казну, о чем я месяц назад сам подал заявление в соответствующие органы, и теперь хотят переложить вину на «Бельведер Компани»?

– Что ты мелешь, Бухгалтер? Я думал, ты умнее. Но если ты и правда такой идиот, то хотя бы подумай о жене, о детях. Ладно, ты просто не в себе сейчас. Заметь, я могу еще раз проявить милосердие. Реально, я даю тебе двадцать четыре часа на размышление. И запомни: ты или он, третьего не дано.

Кто-то положил ему на лоб руку. Великий Зодчий открыл глаза, соображая, где он, и услышал шаги, которые удалялись от дивана.

– Кто здесь? – закричал он, вскочив на ноги.

– Да свои, свои, чего ты так расшумелся?

Первый Советник уже уселся в кресло в углу кабинета, положив ногу на ногу.

– А, это ты, – сказал Великий Зодчий, очумело тряся головой. Во рту пересохло, и он потянулся за нано-колой. Вдруг до него дошло, что Первый Советник у него в кабинете и только что даже щупал его лоб. Теперь же он обосновался здесь, в самом темном углу, так что Великому Зодчему с его дивана были видны только ноги в шикарных штиблетах с алмазной пряжкой. Как он проник сюда? Ведь велено было никого не впускать. Подсветку храма тоже почему-то выключили, и за окном было темно. Великий Зодчий уже давно не видел свою Газолию такой черной, и ему стало не по себе.

– Ты как сюда попал?

– Как твоя голова? – участливо спросил тот. – Температура вроде спала.

– Кто выключил огни на площади?

– Ты сам и выключил, – ответил Первый Советник. – Ты не мог спать при свете, вот и дал приказ его отключить. Ну что, поспал наконец?

Великий Зодчий с силой потер лоб, но так и не смог ничего вспомнить, кроме того, что еле выбрался из Нехоры, залившей ему глотку и пищевод водой, черной и вязкой, как олия. Первый Советник переложил ногу на ногу, в темноте разноцветными искрами вспыхнули алмазные пряжки.

– Спроси у Пятого Советника, если не веришь.

Великий Зодчий все мучительно тер себе лоб, а потом, словно вспомнив что-то очень важное, схватился за карман. Письмо было на месте. Первый Советник молчал, давая ему прийти в себя. Обычно Великий Зодчий насквозь видел своих советников, читая их мысли и желания, которые отличались друг от друга только количеством ойлов. Правда, и это уже не составляло для него никакой тайны, и он поражал их воображение, в точности, вплоть до десятых, называя суммы, которые те наготове держали у себя в голове. Он покосился на Первого Советника, но его лицо оставалась в тени. Великий Зодчий чувствовал, что тот наблюдает за каждым его движением, при этом сам оставаясь невидимым.