Глава шестая. Уход Н. И. Пирогова из академии

22 декабря 1855 г. Николай Иванович Пирогов возвращается в Петербург после второй поездки в Крым. В тот же день он представляет военному министру князю В. А. Долгорукову докладную записку «О состоянии транспортов и госпиталей, лежащих вблизи театра войны в Крыму» и директору Военно-медицинского департамента В. В. Пеликану докладную записку о наградах и содержании военных врачей. Пеликан одновременно занимал и должность президента академии.

Отъездом в командировку на театр военных действий в Крым и Севастополь в октябре 1854 г. Пирогов фактически завершает свою 15-летнюю деятельность в Медико-хирургической академии. Теперь, вернувшись из командировки, он уже больше не приступает к работе в основанной им госпитальной клинике и во 2-м Военно-сухопутном госпитале, а 4 января 1856 г. подает на имя президента академии прошение об увольнении. Однако Конференция академии не торопится дать ход его прошению. В это время Пирогову было всего 45 лет. Он находился в расцвете творческих сил. В Крымской войне Пирогов проявил себя не только как замечательный врач и блестящий хирург, но и как выдающийся организатор военно-медицинской службы, заложивший фундамент современной военно-полевой хирургии.

Пирогов и до Крымской войны пользовался широкой известностью не только в России, но и далеко за ее пределами. Теперь его слава врача и хирурга стала особенно яркой, и он наряду с другими героями обороны Севастополя навсегда вошел в ее историю. Недаром в знаменитой и грандиозной панораме Ф. А. Рубо, открытой в 1905 г. в Севастополе к 50-летию обороны «русской Трои», Пирогов был изображен как одна из знаковых и героических личностей, без которых невозможно представить первую оборону Севастополя. Его имя отмечено в поэзии. Е. П. Ростопчина, стихи которой были выбиты на первом памятнике адмиралу П. С. Нахимову, теперь обращается к прославленному хирургу:

Между тем 11 марта 1856 г. Конференция присваивает Н. И. Пирогову звание заслуженного профессора академии. Однако не получив от Конференции ожидаемого ответа на свое прошение об увольнении, Николай Иванович 28 апреля подает прошение об отставке уже на «Высочайшее имя». В этом втором прошении он перечисляет в хронологическом порядке все этапы своей службы, начиная с момента окончания Московского университета. Заканчивается это обращение к царю ссылкой на ухудшившееся здоровье: «Ныне же по расстроенному здоровью и по домашним обстоятельствам, чувствуя себя не в состоянии продолжать службу, прошу уволить меня от службы в Медико-хирургической академии и по 2-му Военно-сухопутному госпиталю».

По поводу ухода Пирогова из академии в литературе имеется немало суждений. И интерес к этому вопросу вполне понятен. Пирогов неожиданно оставляет академию, находясь на вершине хирургической славы. Он имеет широкую европейскую известность. Очевидно, что Пирогов мог бы еще много дать науке и хирургии, работая в клинике и в академии.

Е. К. Шатковский [147], автор солидного исследования, посвященного причине ухода Н. И. Пирогова из академии, справедливо указывает, что много еще остается неясным в побуждениях, заставивших Пирогова бросить дело, которому он был так беззаветно предан и отдал лучшую часть своей жизни. Нельзя сомневаться только в том, что ссылка его на «расстроенное здоровье» была формальностью. Об этом свидетельствует его дальнейшая жизнь, полная энергии и активной деятельности. Конечно, можно согласиться с тем, что Пирогов действительно мог чувствовать себя крайне утомленным после таких физических нагрузок и нравственных потрясений, которые ему пришлось перенести в Севастополе и в Крымской войне вообще. Там ему приходилось не только лечить раненых, но и добиваться от администрации достойных условий содержания и обеспечения необходимым раненых и больных. При этом делать это ему приходилось, как он писал своей жене, «всякий раз нахрапом, производя шум и брань». Нельзя не сомневаться, что Пирогов мог получить от Конференции нужный для поправки здоровья отпуск. Можно напомнить, что, когда умерла его первая жена Екатерина Дмитриевна Березина, Конференция, сочувствуя Пирогову, предоставляет ему «…отпуск за границу на 6 месяцев для поправления здоровья и по делам учреждаемого Практического-Анатомического института с сохранением содержания». Во время этого отпуска, посещая европейские научные центры, он смог как-то отвлечься от обрушившегося на него горя. Пирогов, работая в академии, неоднократно получал поддержку Конференции и при реализации своих выдающихся научных проектов.

Также сомнительно и предположение о серьезном значении недружелюбного к нему отношения отдельных профессоров академии и возможных обидах, нанесенных его самолюбию. Действительно, за годы работы в академии у Пирогова бывало немало различных конфликтов. Чаще всего они возникали при выдвижении тех или иных кандидатов на вакантные кафедры. Пирогов еще со студенческих лет научился преодолевать различные обиды и препятствия и добиваться выполнения поставленной цели.

Можно вспомнить, что у Пирогова в период работы в академии было несколько крупных конфликтов, после которых он хотел оставить академию, но всякий раз получал поддержку не только со стороны администрации и попечителя академии, но и коллег-профессоров.

Профессор В. А. Оппель в «Истории русской хирургии» [148] высказывает предположение, что прошение Пирогова об отставке есть не что иное, как его обычный тактический прием. Пирогов и раньше подавал в отставку при различных неудобных для него ситуациях в расчете, что его будут уговаривать остаться. В пояснение своего предположения Оппель приводит следующие соображения. Согласно существовавшему в то время в академии положению, профессора, прослужившие 25 лет в звании преподавателя, допускались к переизбранию еще только на пять лет. Теперь Пирогов после Крымской войны, где по указу императора ему каждый месяц пребывания на театре войны был зачтен за год службы, стал иметь 30-летний стаж. Дальнейшая его служба в академии могла состояться лишь в том случае, если бы Конференция возбудила об этом ходатайство и если бы это ходатайство было утверждено свыше. Но, предполагает Оппель, Пирогов, по-видимому, сомневался, что Конференция возбудит такое ходатайство, и, чтобы не оказаться в положении забаллотированного, подал прошение об отставке.

Более того, можно предположить, что у Пирогова были сомнения, что ходатайство Конференции о продлении ему службы в академии будет утверждено свыше. Нельзя исключить, что Пирогов имел достаточно оснований допускать, что «сверху» на него смотрели уже косо. Слишком беспокойным элементом должен был считаться Пирогов в военном ведомстве после Крыма и Севастополя, откуда «наверх» на него шли жалобы за нередкое «превышение полномочий». Ведь Пирогов действительно бурно реагировал на неисполнение чиновниками своих прямых обязанностей и часто не выбирал выражения.

Пирогов помнил и историю с профессором Буяльским, который в 1844 г., после службы в академии на преподавательской должности 30 лет, надеялся продлить ее еще на 5 лет. Однако дежурный генерал на запрос Конференции о такой возможности для Буяльского ответил, что: «Его Величество, имея в виду на будущее время принять непременным правилом: профессоров, прослуживших в звании преподавателя 25 лет, допускать к избранию только на одно первое после сего пятилетие».

Трудно возражать против этого предположения, не имея достаточно достоверных и убедительных оснований. Однако нельзя не принимать во внимание, что Пирогов подал свое прошение на имя президента академии 4 января 1856 г., а Конференция дала ему ход только 5 мая, и то лишь после того, как 28 апреля Пирогов подал второе прошение, уже на «Высочайшее имя», минуя на этот раз Конференцию. С одной стороны, Конференция почему-то затягивала решение этого вопроса, а с другой стороны, Пирогов проявлял уж очень большую настойчивость.

Далее Е. К. Шатковский, анализируя эту ситуацию, совершенно справедливо задает вопрос: «Если бы он вел расчет на то, что его будут уговаривать остаться, то зачем бы ему подавать второе прошение?»

В окончательном постановлении Конференции было сказано: «Хотя Конференция умеет ценить ученые труды и заслуги профессора Пирогова и желает, чтобы он продолжал еще ученое поприще при академии, но не считает себя вправе останавливать прошение его об увольнении».

Указ об увольнении Н. И. Пирогова от службы в академии подписан царем 28 июля 1856 г..

Между тем можно высказать и иное предположение о причине оставления Пироговым Медико-хирургической академии и, по сути дела, большой хирургии после пребывания на театре войны в Крыму и в Севастополе. И понять настроение Пирогова, недовольного результатами своей хирургической деятельности, позволяет большое и очень откровенное письмо к близкому по духу человеку и своему соратнику по академии К. К. Зейдлицу, написанное из Севастополя. Там Пирогов делится своими мыслями, созревшими за много лет хирургической деятельности и окончательно окрепшими в Севастополе. Он высказывает свое горькое разочарование результатами операций, несмотря на быстроту их проведения и все совершенство хирургической техники, основанной на глубоком знании хирургической анатомии. Вот некоторые выдержки из этого большого письма, которое Пирогов писал в течение трех дней – 16, 17 и 19 марта 1855 г.:

«Кровь, грязь и сукровица, в которых я ежедневно вращаюсь, давно уже перестали действовать на меня; но вот что печалит меня – что я, несмотря на все мои старания и самоотвержение, не вижу утешительных результатов, хотя я своим младшим товарищам по науке, которые еще более меня пали духом, беспрестанно твержу, чтобы они бодрились и надеялись на лучшие времена и результат. Один из них, дельный, честный и откровенный юноша, уже хотел закрывать свой ампутационный ящик и бросить его в бухту – «Потерпи, любезный друг, – сказал я ему, – будет лучше».

«Пребывание мое в Севастополе еще более убедило во мне то убеждение, что я в течение 15 лет наблюдал в петербургских госпиталях, то же, но в более грандиозных размерах, повторяется и здесь. Можно отметить отдельные колебания; но в общем то, что в Петербурге давало смертность 3 из 5, и здесь дает 3 ½ и 3 ¾ из 5».

«Скорость, с которой совершается ампутация, как известно, тоже влияет на успех операции… На моих глазах здесь 13 или 14 врачей оперируют, не считая самого себя; все они оперируют хорошо; ампутированные пользовались в 5 различных госпиталях, и я предоставлял каждому врачу вести последовательное лечение по своему усмотрению… да я многих [больных] и сам пользовал, и все-таки результаты до сих пор остаются одни и те же. То же было и в Симферополе, и в Карасу-Базаре, и в других госпиталях. Кто по своей натуре предназначен к дурному результату, дает его с ужасающим фатализмом».

«Со временем, может быть, все будет лучше… может быть, со временем изобретут паровую машину, посредством которой раны ампутированных будут залечиваться первичным натяжением в 24 часа. Может быть, со временем заменят ампутацию чем-нибудь более разумным, может быть, в будущем вовсе не будут нуждаться во врачах; тогда, вероятно, и процент смертности изменится… Мы, вероятно, не доживем до этой прекрасной будущности» [149].

Это письмо – важнейший документ, проливающий свет на глубокие переживания великого врача, потратившего практически всю свою сознательную жизнь на овладение глубочайшими знаниями хирургической анатомии и виртуозной хирургической техникой, которые, однако, не привели к ожидаемым результатам. Поэтому можно предположить, что в целом ряду объективных причин, побудивших Пирогова оставить Медико-хирургическую академию, главным было его разочарование удручающими результатами хирургического лечения его времени.

Послеоперационная смертность в военной и мирной госпитальной практике была в то время настолько велика, что вынудила великого хирурга заявить: «Если я оглянусь на кладбище, где схоронены зараженные в госпиталях, то не знаю, чему больше удивляться: стоицизму ли хирургов, занимающихся еще изобретением новых операций, или доверию, которым продолжают еще пользоваться госпитали у правительств и общества».

Пирогов был разочарован не только хирургией. Здесь будет уместным привести мнение П. А. Белогорского, полагавшего, что решение окончательно оставить академию Пирогов принял уже в Симферополе. Приводя слова Пирогова: «Тяжелое, страшное то было время, его нельзя забыть до конца жизни», Белогорский в своей диссертации, посвященной истории госпитальной хирургической клиники академии, пишет: «Действительно, он воочию убедился во время пребывания его в Крыму в полной несостоятельности тогдашнего русского общества. Вдумываясь в причины этого явления, Пирогов пришел к выводу, что они лежали не в отдельных личностях, а являлись выражением целой системы общественных отношений разных слоев общества, которая была следствием ненормальной постановки воспитания подрастающих поколений».

У Пирогова окрепла давно занимающая его мысль – принять участие в воспитании молодой России. И эта мысль, поддержанная замечательными представителями русской культуры, применить свои знания и педагогический опыт на ниве образования, стала для него руководящей в принятии нового направления его жизни.