Глава пятая. Крымская война. Севастопольская эпопея

Противоречия между Россией и Османской империей и ведущими европейскими державами, преследующими свои интересы в т. н. Восточном вопросе, на протяжении многих лет служили постоянной причиной обострения политических отношений, переходивших в войны. Россия стремилась ослабить Турцию, поставить под контроль черноморские проливы. Император Николай I ошибочно считал, что Россию поддержат Австрия и Пруссия, а Великобритания и Франция останутся в стороне от русско-турецкого конфликта. Однако усиление России противоречило их интересам, и они приняли сторону исламской державы.

Опираясь на их поддержку, Турция первой начала военные действия, обстреляв в октябре 1853 г. русскую флотилию на Дунае и напав на русский форт на Кавказе. Блестящая победа русского флота в Синопском сражении 18 ноября 1853 г., когда черноморская эскадра под командованием вице-адмирала П. С. Нахимова наголову разбила турецкий флот, не потеряв ни одного корабля, а также последовавшие поражения Турции на суше ускорили вступление Великобритании и Франции в войну против России. Вскоре к ним присоединилась Сардиния. Угроза присоединения к коалиции Австрии и Пруссии вынуждала Россию держать основные военные силы на западной границе.

Главной целью союзной коалиции было нанесение поражения России в Крыму, где находилась ее основная опора на Черном море – Севастополь и флот, и тем самым на долгие годы отстранить Россию от ее традиционных политических притязаний.

До сентября 1854 г. война шла на Балканском театре и в Закавказье. Однако, когда 1 сентября 1854 г. войска коалиции высадились на Крымском полуострове в районе Евпатории, основные боевые действия сосредоточились в Крыму, и главным образом в Севастополе.

Главнокомандующий русской армией в Крыму светлейший князь А. С. Меншиков, правнук Александра Даниловича Меншикова, соратника Петра I, не решился противодействовать высадке 60-тысячного корпуса противника в Крыму и сдал Евпаторию без боя. Русская армия в Крыму была вдвое меньше коалиционного корпуса, вооруженного к тому же новыми нарезными ружьями – штуцерами, в то время как русская армия имела гладкоствольные ружья времен наполеоновского нашествия.

Вскоре, 8 сентября, у реки Альма состоялось первое сражение, при котором русская армия потерпела поражение и понесла большие потери. После этого сражения главнокомандующий русскими войсками Меншиков, отступая, совершил серьезнейшую ошибку, воспользоваться которой союзные войска не сумели. Пирогов, уже находясь в Севастополе, так прокомментировал эти действия союзного командования: «Глупому крику гусей был одолжен Рим спасением, глупому маршу англо-французов – Севастополь».

Прославленные русские флотоводцы вице-адмиралы В. А. Корнилов и П. С. Нахимов и их ближайшие помощники контр-адмирал В. И. Истомин и знаменитый военный инженер, тогда еще подполковник, Э. И. Тотлебен успели принять меры к укреплению города с суши. Флот союзной коалиции, в котором наряду с парусными кораблями имелось немало крупных пароходов, значительно превосходил русский черноморский флот. Учитывая это, было принято драматическое решение затопить корабли, принимавшие участие в победоносном Синопском сражении, чтобы не дать неприятельскому флоту войти в севастопольскую бухту и бомбардировать город. Все тяжелые корабельные орудия были сняты с кораблей и установлены на бастионах вокруг города. Эти бастионы были возведены в очень короткий срок под энергичным руководством Э. И. Тотлебена. Всего было построено восемь бастионов. Строительным материалом служили ивовые корзины с землей и мешки с песком. Во время бомбардировок эти земляные бастионы разрушались, но за ночь их успевали восстановить, и они снова становились непреодолимым препятствием для неприятеля.

28 сентября 1854 г. началась осада Севастополя, героическая оборона которого продолжалась 349 дней. Она навсегда вошла в историю русского флота и всей нашей страны. Среди многочисленных литературных памятников этой эпохи были и удивительные поэтические строки, выбитые на первом памятнике адмиралу Нахимову (разрушенном во время ВОВ). Они очень верно отражали дух и мужество защитников осажденного города:

Стихи принадлежали Е. П. Ростопчиной, одной из поэтесс пушкинской поры.

5–13 октября состоялась первая бомбардировка города. Она принесла большие жертвы и разрушения. Обороняющиеся не уходили в укрытия, опасаясь штурма, и несли на бастионах чрезмерные потери. В начале первой бомбардировки на знаменитом Малаховом кургане был смертельно ранен первый руководитель обороны Севастополя адмирал А. В. Корнилов. После его смерти оборону возглавил адмирал П. С. Нахимов.

В октябре состоялось еще два кровопролитных сражения: 13 октября – Балаклавское и 24 октября – Инкерманское. В первом сражении, в Балаклавской долине, названной англичанами «долиной смерти», от русской картечи погибла почти вся английская легкая кавалерия, состоявшая из представителей самых знаменитых аристократических фамилий Великобритании.

В бою при Инкермане русские потерпели поражение. Обе армии понесли большие потери. Число раненых превысило все возможности русской медицинской и интендантской служб. Это очередное поражение в Крымской войне произвело на Россию гнетущее впечатление.

Вся страна с напряженным вниманием и тревогой следила за героической обороной Севастополя. На широкой волне патриотизма, охватившей русское население, стали собираться пожертвования для защитников Севастополя. Многие офицеры и гражданские лица добивались возможности принять личное участие в защите Севастополя. Очевидно, именно тогда, в период Крымской войны 1854–1856 гг., в русском народе навсегда сложился этот эпический образ города русской славы, который вновь подтвердился спустя столетие.

Наверное, лучше всех отношение русских людей к Севастополю на все времена смог выразить двадцатишестилетний подпоручик-артиллерист Л. Н. Толстой, один из добровольцев обороны Севастополя, впервые увидевший этот город в декабре 1854 г. Он писал: «Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникнуло в душу вашу чувство какого-то мужества, гордости и чтобы кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах».

В период обороны Севастополя регулярно возникали кровавые боевые столкновения, называемые просто «делами», когда войска союзной армии шли в атаку на штурм русских бастионов. После окончания боя с той и другой стороны поднимались белые флаги, и оставшиеся в живых, еще не остывшие от сражения, не мешая друг другу, подбирали своих убитых и раненых.

Горькую картину после такого боя описал Л. Н. Толстой: «Сотни свежих окровавленных тел людей, за два часа тому назад полных разнообразных, высоких и мелких, надежд и желаний, с окоченелыми членами лежали на росистой траве цветущей долины, отделяющей бастион от траншеи, и на ровном полу часовни мертвых в Севастополе; сотни людей с проклятиями и молитвами на пересохших устах ползали, ворочались и стонали, одни между трупами на цветущей долине, другие на носилках, на койках и на окровавленном полу перевязочного пункта…» А потом убитых хоронили…

Первое, что увидел Толстой, прибывший в Севастополь ранним декабрьским утром 1854 г., когда «утренняя заря только что начинает окрашивать небосклон», была «…высокая тяжелая маджара на верблюдах», она «со скрипом протащилась на кладбище хоронить окровавленных покойников, которыми… чуть не до верху наложена…».

Теперь погибшие лежат на одном из холмов Северной стороны, в многочисленных (их около 500) братских могилах, и покрывают всю его сторону, обращенную к городу, которую они обороняли. На вершине этого Братского кладбища высится мемориальный Свято-Никольский храм, выполненный в виде пирамиды, символизирующей вечность…

Как только до Петербурга стали доходить вести о боевых действиях в Крыму, Пирогов тотчас заявил о своем желании немедленно отправиться в действующую армию в Крым и Севастополь, чтобы применить свой богатый опыт военно-полевой хирургии, приобретенный на Кавказе. Николай Иванович справедливо ожидал незамедлительно получить разрешение и стал готовиться к отъезду в Севастополь. За последние пять лет его ежегодно посылали для осмотра военных госпиталей в разные губернии России, и командировки стали для него привычны. Однако, энергично борясь со злоупотреблениями госпитальной администрации, Пирогов получил в военных кругах прозвище «грозы госпитальных беспорядков». Департаментские чиновники, полагая, что будет спокойнее, если профессор останется в Петербурге, заявлению Пирогова не давали ход.

Но Пирогову снова помог его счастливый гений в лице великой княгини Елены Павловны. В письме фрейлине княгини Э. Ф. Раден, написанном уже на закате своей жизни, в 1876 г., он так описывает свою встречу с Еленой Павловной, которая не только помогла ему направиться в Севастополь, но и попросила его возглавить созданную ею общину сестер милосердия.

«В ту незабвенную эпоху каждое сердце в Петербурге билось сильнее и тревожнее, ожидая результата битвы при Инкермане. Уже несколько недель перед тем я себя объявил готовым употребить все свои силы и познания для пользы армии на боевом поле. Просьба моя давно была известна, но все ходила по инстанциям начальства. Соглашались и нет произвести решение, а я начинал уже отчаиваться в успехе, как вдруг получил приглашение к великой княгине. К большой моей радости, она мне тотчас объявила, что взяла на свою ответственность разрешить мою просьбу. Тут она мне объяснила ее гигантский план – основать организованную женскую помощь больным и раненным на поле битвы и предложила мне самому избрать медицинский персонал и взять управление всего дела…» [120].

Пирогов полностью разделял ее взгляды: «Уже ранее этого, еще не быв ознакомлен с женской службой, я убедился a priori, что женский такт, их чувствительность и независимое от служебных условий положение гораздо действительнее могут влиять на отвратительные злоупотребления администрации».

В октябре 1854 г. в Петербурге была учреждена Крестовоздвиженская община сестер милосердия для оказания медицинской помощи непосредственно на поле боя. Она стала предшественницей возникшего впоследствии общества Красного Креста. Учреждение этой общины является одним из многих славных дел, сделанных в России великой княгиней Еленой Павловной. В ноябре того же года община находилась уже в Крыму на театре военных действий.

Желание облегчить тяжелую участь раненых севастопольцев и принять участие в уходе за ними изъявили многие женщины России. Вот что писала одна из них – жена фельдшера гусарского полка Екатерина Петрова в своем прошении: «В чувстве общего патриотизма русского отечества нашего, я, как истинная дочь семей русской земли, принимаю смелость удостоить меня быть участницей в обществе сестер милосердия для усердной помощи моим воинам, страждущим от ран, полученных при защите святой Родины и ее правого дела…» [121].

Интересно происхождение названия этой знаменитой сестринской общины России. Ее объяснение приводит графиня А. Блудова: «После крещения Елены Павловны ее ангелом сделалась Елена, отыскавшая и воздвигнувшая Крест Господень в IV веке. Вероятно, поэтому Елена Павловна сроднилась с этим праздником нашей церкви… и когда пришлось выбирать название общине, она выбрала Воздвижение креста» [122].

Нелишне добавить, что сама Елена была матерью первого христианского императора Рима – Константина.

Для осуществления «благодеяния женского ухода» за ранеными Елена Павловна специально обратилась к Николаю I, который, как и многие его сановники, считал совершенно немыслимым нарушать военную дисциплину и допускать присутствие женщин в армии. Однако император испытывал глубокое уважение к Елене Павловне. Николай I справедливо считал Елену Павловну одной из образованных женщин России, с которой нередко советовался не только по семейным делам (она была женой его младшего брата Михаила), но и по государственным вопросам. Все это смогло сломить его предубеждение, и он дал свое монаршее разрешение на посылку медицинских сестер на театр военных действий.

Известный юрист А. Ф. Кони в своем очерке, посвященном памяти этой необыкновенной женщины, много сделавшей для русской культуры, науки и медицины, так оценивает благородный поступок Елены Павловны, организовавшей Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия: «…в этом деле Россия имеет полное право гордиться своим почином. Тут не было обычного заимствования последнего слова с Запада, наоборот, Англия первая стала подражать нам, прислав под Севастополь мисс Найтингель со своим отрядом» [123].

Получив разрешение и высочайшее повеление императора, Пирогов в сопровождении хирургов 2-го Военно-сухопутного госпиталя А. Л. Обермиллера, В. С. Сохраничева и старшего фельдшера И. Калашникова, с которым он был на Кавказе, выезжает на Крымский театр военных действий. В Петербурге Пирогов оставляет молодую жену и своих малолетних детей. Александра Антоновна, вероятно, не надеясь больше увидеть мужа, просила его писать письма как можно чаще.

Николай Иванович с должным вниманием отнесся к ее просьбе и начинает посылать письма жене уже с дороги. Вначале он описывал «прелести» российских дорог, а затем мерзости госпитального руководства, трагическое положение раненых и больных, казнокрадство интендантских служб и бездарность армейского руководства. Его письма, передаваемые в Петербург с различной оказией, в том числе через случайных людей, станут распространяться и читаться по всей России, они будут знакомить людей с действительным состоянием дел в Крыму и Севастополе. Эти письма – письма врача-гражданина, беззаветно преданного интересам своих больных, проявившего неукротимую энергию в борьбе за их жизнь и здоровье. Они станут обличением руководителей государства и армии, которые не подготовились как следует к возможной войне, не вооружили армию современным оружием и снаряжением, не обеспечили ее необходимым довольствием и не подумали о должной помощи раненым.

Первое письмо Пирогов посылает буквально на следующий день – 29 октября из Москвы, куда доехал очень быстро. Между Петербургом и Москвой уже действовало железнодорожное сообщение – недавно построенная Николаевская железная дорога. В Москве он посещает свою свояченицу Е. А. Арцибушеву и наносит визит товарищу по Дерптскому университету – профессору Ф. И. Иноземцеву.

Дальше в Крым дорога шла на Курск, Харьков, Екатеринослав. С каждым днем она становилась все более отвратительной: 2 ноября. Харьков. «Дорога от Курска, двести верст, ужаснейшая: слякоть, грязь по колено»; 6 ноября. Екатеринослав. «Наконец дотащились до Екатеринослава. Дорога от Харькова, где шоссе прекратилось, невыразимо мерзка. Грязь по колени; мы ехали не более 3 и даже 2 верст в час, шагом; в темноте не было возможности ехать, не подвергаясь опасности сломать шею».

В пути недалеко от Белгорода их застал, по словам Пирогова, жесточайший ураган. Этот ураган, который пронесся 2 ноября 1854 г. над югом России, прошелся и по Черному морю, он причинил огромный ущерб обоим противникам, особенно вражескому флоту. Тогда у входа в Балаклавскую бухту, в которой базировался флот англичан, затонуло 11 военных кораблей, в том числе винтовой корабль «Принц», доставивший в Балаклаву теплое обмундирование, припасы и специальные боеприпасы для взрыва затопленных у входа в Севастопольскую бухту русских кораблей.

Но не только дороги задерживали спешащего в Севастополь Пирогова и его спутников. Станционные смотрители и содержатели станций не везде желали предоставить лошадей его экипажу. Однако тут проявлялся решительный и крутой характер Пирогова, который к тому времени не только был действительным статским советником, что соответствовало по Табели о рангах уровню генерал-майора, но и направлялся на театр военных действий по предписанию императора. Пирогов не стеснялся и добивался лошадей, используя свою палку и крепкое слово. В письме жене от 12 ноября 1854 г. Николай Иванович уже с юмором описывает один из таких случаев, когда ему отказывали выделить лошадей на одной из станций и где ему было не до юмора: «Доходило до того, что мы, видя бесполезность всех мер кротости [Пирогов был кротким?!], вытащили из глубины тарантаса трость… и начали ею валять встречного и поперечного на станции. Это травматическое пособие оказало блестящий успех, так что на одной станции… мы своеручно вывели курьерских лошадей из конюшни и отправились, не заплатив прогонов и не записав в книгу подорожной по весьма естественной причине, некому было записывать, ни получать деньги» [124].

После Перекопа, где Пирогов и его спутники смогли хоть как-то отдохнуть в скверной гостинице, они продолжили свой путь и направились к Симферополю.

За этим городом, расположенным в центре Крымского полуострова, заканчивалось, как с иронией замечает Николай Иванович, «обидное неравенство едущего по своей надобности и фельдъегерем». Почтовая дорога сделалась почти непреодолимым препятствием, и последние 60 верст от Симферополя до Севастополя они смогли одолеть только за двое суток.

Вот по такой дороге проходило снабжение Крымской армии и защитников Севастополя, а также производилась эвакуация раненых.

В Бахчисарае Пирогов и его коллеги встретили флигель-адъютанта полковника Н. В. Шеншина, которому главнокомандующий А. С. Меншиков дал поручение осмотреть и организовать временные госпитали в Бахчисарае и в Симферополе. С ним вместе они осмотрели бахчисарайский госпиталь, произведший на врачей страшное впечатление.

«Описать, что мы нашли в этом госпитале, – писал Пирогов своим коллегам в Петербург, – нельзя. Горькая нужда, славянская беззаботность, медицинское невежество… соединились вместе в баснословных размерах в двух казарменных домишках, заключавших в себе 360 больных, положенных на нарах один возле другого, без промежутков, без порядка, без разницы, с нечистыми вонючими ранами возле чистых… не перевязанных более суток» [125].

Возмущенный увиденным, по словам Пирогова, «не госпиталем, а нужником», флигель-адъютант поднял громкий скандал и грозил разжаловать в солдаты ответственного за состояние госпиталя чиновника.

Однако, как далее замечает Пирогов с обычной иронией, «крикливые угрозы опытный в своем деле комиссар съел, не поморщившись, приложив два пальца к козырьку и сказав про себя: “Видали мы этаких”».

Николай Иванович хорошо понимал, что российское чиновничье племя, порочность которого передается из поколения в поколение, из эпохи в эпоху, ни угрозами, ни отдельными судебными или иными расправами уже не одолеть.

Наконец 12 ноября 1854 г., спустя две недели после Инкерманского сражения, Пирогов и его спутники прибыли в Севастополь на его Северную сторону, где располагались военно-сухопутный и военно-морской госпитали. В письме жене Николай Иванович сообщает, что сразу по приезде в Севастополь он с 8 утра до 6 вечера остается в госпитале, «где кровь течет реками».

В своей знаменитой монографии «Начала общей военно-полевой хирургии» Пирогов смог передать увиденную глазами врача трагическую картину массовых страданий людей на войне.

«Я никогда не забуду первого въезда в Севастополь. Это было в позднюю осень в ноябре 1854 г. Вся дорога от Бахчисарая на протяжении более чем 30 км была загромождена транспортами раненых, орудий и фуража. Дождь лил как из ведра, больные, и между ними ампутированные, лежали по двое, по трое на подводе, стонали и дрожали от сырости; и люди, и животные едва двигались в грязи по колено; падаль валялась на каждом шагу, из глубоких луж торчали раздувшиеся животы падших волов и лопались с треском; слышались в то же время и вопли раненых, и карканье хищных птиц, целыми стаями слетевшихся на добычу, и крики измученных погонщиков, и отдаленный гул севастопольских пушек. Поневоле приходилось задуматься о предстоящей судьбе наших больных; предчувствие было неутешительно. Оно и сбылось» [126].

На другой день после приезда Пирогова в Севастополь ему исполнилось 44 года. Это было 13 ноября 1854 г. Однако о дне своего рождения, сразу окунувшись в неотложную работу, он вспомнил только на следующий день. «Кровь, грязь, сукровица» – вот обстановка, в которой, по словам Пирогова, ему пришлось ежедневно находиться.

Вскоре Пирогов встретился с князем А. С. Меншиковым. В описании этой встречи, которую Николай Иванович привел в письме к коллегам по его петербургскому кружку (ферейну), сквозит ничем не прикрытое неуважение к этому военачальнику и к его ставке – жалкой лачужке, недостойной положения главнокомандующего. Вскоре ему станет совершенно ясно, что Меншиков как военачальник оказался равнодушным не только к своему быту, но, главное, к подчиненным ему войскам Крымской армии.

«В 6 часов я дотащился кой-как до маленького домишки с грязным двором, где заседал главнокомандующий… В конурке, аршина три в длину и столько же в ширину, стояла, сгорбившись, в каком-то засаленном архалупе судьба Севастополя…

“Вот, как видите-с, в лачужке-с принимаю вас”, – были первые слова главнокомандующего, произнесенные тихим голосом; за этим следовало “хи, хи, хи” с каким-то спазмодически принужденным акцентом».

Потом он распечатал поданный мною конверт (где сообщалось, что Пирогов в Севастополе не зависит от какой-либо медицинской администрации, а подчиняется непосредственно главнокомандующему. – А.К.), пробежал его, надев очки, и спросил тем же тихим, беззвучным тоном, видел ли я госпитали на моем пути.

«К сожалению, я видел один, – отвечал я, – но в таком состоянии, что желал бы лучше не видать его».

…Главная квартира, тихая и безмолвная, как могила, – это уже, что ни говори, не по-русски… Беззаботность об участи солдат (которых он, говорят, ругает напропалую) и явственное пренебрежение ко всему, что греет и живет, не может привлечь сердца. Возможно ли, чтобы главнокомандующий ни разу не пришел в госпиталь к солдатам, ни разу не сказал радушного слова тем, которые лезли на смерть» [127].

И в последующих письмах Пирогов не стеснял себя в острых прозвищах Меншикова, метко называя его «старой и копченой мумией», «резким и мрачным эгоистом», совершенно равнодушным к раненым и больным.

Через три дня после приезда Пирогова в Севастополь главнокомандующий 15 ноября 1854 г. отдал следующий приказ по войскам:

О чем по войскам объявляя, предписываю прибывшему профессору Пирогову состоять в распоряжении моем, приняв на себя наблюдение за лечением раненых» [128].

Вместе с Пироговым работала группа врачей, находившихся в его непосредственном подчинении. Это были его ученики – врачи 2-го Военно-сухопутного госпиталя Петербурга, врачи, направленные великой княгиней Еленой Павловной, и врачи, прикомандированные из частей Крымской армии. Среди них были: А. Л. Обермиллер, В. С. Сохраничев, Л. А. Беккерс, В. И. Тарасов, П. А. Хлебников, Э. В. Каде, К. Ф. Пабо, А. Тюрин, А. Ребер и др.

Пирогов, с полным основанием считая себя наиболее компетентным и опытным врачом в военно-полевой хирургии в России, своей основной задачей в Крыму и Севастополе полагал не столько деятельность врача-хирурга, сколько организацию военно-медицинской службы. И действительно, по крайней мере, в Севастополе он являлся фактическим ее руководителем. Номинальный ее начальник – генерал-штаб-доктор Н. Г. Шрейбер не имел права без консультации с Пироговым принимать какие-либо значимые военно-медицинские решения. В свою очередь, Пирогов в докладных записках, направляемых в военно-медицинский департамент, неоднократно высказывал необходимость предоставления бо́льших прав генерал-штаб-доктору. Он предлагал приравнять положение генерал-штаб-доктора к положению генерал-интенданта, а главное, перевести его в подчинение непосредственно главнокомандующему, в связи с чем ликвидировать промежуточную должность директора госпиталей.

В первое время после приезда в Севастополь (12–14 ноября) Пирогов вместе с приданными к нему врачами, находившимися в его полном распоряжении и на содержании княгини Елены Павловны, работали на Северной стороне. Всех их разместили в казематах одной из артиллерийских батарей. Здания военно-сухопутного и военно-морского госпиталей были разрушены при первой бомбардировке, поэтому госпитали и перевязочные пункты были переведены в казематные здания Павловской и Михайловской батарей, расположенные на Северной стороне, и в казематы Николаевской батареи и батареи № 4, которые находились на Южной стороне.

Пирогов при решении важнейших вопросов руководства военно-медицинской службы контактировал с начальником штаба и дежурным генералом. Наиболее тесные и уважительные отношения у Николая Ивановича сложились с адмиралом П. С. Нахимовым, который много помогал в обслуживании раненых и больных, особенно представителей морской службы.

18 ноября, в годовщину Синопской битвы, в которой под командованием адмирала Нахимова была одержана блестящая победа над турецким флотом, Николай Иванович навестил доблестного адмирала. За эти дни, когда Пирогов работал на Северной стороне, он трижды посещал Южную часть города, пересекая Корабельную бухту на ялике, любезно предоставленном ему Нахимовым.

В городе везде была непролазная грязь. Еще в Екатеринославе Пирогов за неимением высоких охотничьих купил простые мужицкие сапоги и для сохранения их водонепроницаемости регулярно смазывал салом. В госпиталь, развернутый в бывших морских казармах, Пирогов и врачи выезжали верхом на лошадях, прикомандированных к ним по приказу начальника штаба.

После недавнего Инкерманского сражения там еще оставалось более 2000 раненых, лежащих в тесноте на грязных матрацах. Раненые с чистыми ранами лежали вперемежку с гнойными осложнениями и рожистым воспалением. Все первые 10 дней по прибытии в Севастополь Пирогов с коллегами почти с утра до вечера должен был оперировать раненых, среди них большинство было таких, которым операции должны были быть сделаны тотчас после сражения.

С самого начала своей деятельности в Севастополе Пирогов главное внимание уделил организации медицинской помощи. Он немедленно стал производить сортировку больных по отделениям и разделять раненых с чистыми и нечистыми ранами, стараясь как можно быстрее оперировать раненых с запущенными ранениями.

Зараженные «госпитальными миазмами» и раненые, пораженные пиемией и рожистым воспалением, были помещены в изолированные отделения. Это позволило в известной мере «очистить» хирургические палаты и уменьшить число раневых осложнений.

При перевязках врачам и фельдшерам помогали несколько женщин. Женский уход за ранеными в Севастополе стал организовываться еще до приезда сестер милосердия из Петербурга. Когда враг подступил к городу, жены и дочери севастопольцев пришли на помощь раненым. Они ухаживали за ними на перевязочных пунктах и непосредственно на бастионах Севастополя. Среди них была и знаменитая Дарья, известная как Дарья Севастопольская.

Она была коренной жительницей Севастополя, дочерью отставного моряка, погибшего в Синопском сражении. Незадолго до первой битвы под Альмой, которая состоялась 8 сентября, она приехала в район сражения, привезя чистое белье. Увидев огромное количество раненых, которым никто не оказывал помощь, так как поблизости не оказалось перевязочных пунктов, Дарья стала перевязывать раненых, как умела, используя привезенное белье. На следующий день о ее патриотическом поступке знала вся Крымская армия, а потом и Россия. Она была награждена золотой медалью, которую носила с гордостью.

25 ноября 1854 г. Пирогов выехал в Симферополь на встречу с сестрами Крестовоздвиженской общины, ожидаемыми из Петербурга. Осенью дорога между Севастополем и Симферополем стала совершенно непроходимой, и Николай Иванович вынужден был преодолеть ее верхом на казачьей лошади.

В Симферополе он нашел более шести тысяч раненых и заразных больных, которые были размещены не только в госпиталях, но и в различных общественных местах, в том числе в губернском правлении, дворянском собрании и во многих частных домах. Симферополь представлял собой главную госпитальную эвакуационную базу, через которую за время войны из Севастополя прошло более 80 тысяч раненых и больных.

Однако здесь, как и в других городах и поселках Крыма, где были развернуты временные полевые госпитали и куда регулярно с проверкой приезжал Пирогов, раненые и больные обычно находились в скверных условиях. Возмущением наполнены строки его письма жене, где он пишет: «В Симферополе лежат больные в конюшне, соломы для тюфяков нет, и старая полусгнившая солома с мочой и гноем высушивается и снова употребляется для тюфяков… Вот следствия беспечности и непредусмотрительности, когда ничего не заготовляли, шутили, не верили, не приготовлялись» [129].

В течение многих дней Пирогов энергично добивался улучшения положения страдающих людей, сортировал раненых и больных, «…выделяя гангренозные раны, тифы, холерные поносы и отделяя таких больных от чистых ран и свежих раненых».

В результате этой напряженной и исключительно настойчивой работы, в которой Пирогову усердно помогали воодушевленные примером своего учителя его ученики и сподвижники, в симферопольских госпиталях был наведен известный порядок.

По инициативе Пирогова был издан приказ военного губернатора Симферополя и гражданского губернатора Таврической губернии графа Н. В. Адлерберга о внедрении в симферопольском госпитале требований, основанных на его личном опыте предупреждения развития массовых раневых осложнений и передачи заразных болезней.

В строгом приказе губернатора, который был подписан Адлербергом 7 декабря 1854 г., подробно перечислялись необходимые мероприятия, разработанные Пироговым. Там говорилось:

– Распределив, как выше сказано, больных, одержимых антоновым огнем, тифом и поносом, в особенных домах, при каждом новом транспорте из Севастополя раскладывать вновь прибывших не иначе, как после предварительного осмотра… почему при складочном пункте должен состоять особый медик…» [130].

Деятельность Пирогова в Симферополе, по воспоминаниям одного из его помощников, доктора В. С. Кудрина, «…была полна, можно сказать, самой юношеской энергии, и он работал без устали, не имея никогда определенного времени для обеда; нам, ближайшим сотрудникам и ученикам, оставалось только всеми силами подражать любимому наставнику, относившемуся к нам строго и требовательно по службе, но всегда очень радушно в частных беседах по вечерам за чаем…» [131].

28 ноября 1854 г. в Симферополь прибывает первый отряд сестер, состоящий из 28 женщин, во главе со старшей сестрой А. П. Стахович, в то время как отряд английских сестер милосердия под руководством Флоренс Найтингейл прибыл в район Балаклавы в начале 1855 г..

Первый отряд сестер был вначале оставлен обслуживать раненых в Симферополе. В письме жене от 6 декабря Пирогов пишет, что прибывшие сестры «…ревностно принялись за дело; если они так будут заниматься, как теперь, то принесут много пользы. Они день и ночь попеременно бывают в госпиталях, помогают при перевязке, бывают и при операциях, раздают больным чай и вино и наблюдают за служителями и смотрителями и даже врачами. Присутствие женщины, опрятно одетой и с участием помогающей, оживляет плачевную юдоль страданий и бедствий» [132].

Нельзя не добавить, что именно Пирогов положил начало в военно-полевых условиях поить раненых чаем с сахаром и давать им вино. Все это приобреталось на пожертвованные для этого деньги, находившиеся в распоряжении Пирогова.

В конце ноября Николай Иванович получил из Петербурга письмо от статс-секретаря А. Л. Гофмана, который сообщал о прибытии еще 60 сестер милосердия, присланных по инициативе теперь уже императрицы Александры Федоровны. Это были представительницы сестринского общества «Сердобольные вдовы», обитательницы петербургского Вдовьего дома, обученные уходу за больными.

В письме от 24 ноября 1855 г. Пирогов писал Гофману: «Лучшим свидетельством их самоотвержения служит то, что 12 вдов кончили свое существование, впав в болезнь от госпитальных занятий и заразы». Распределение вдов также поручалось Пирогову.

Чтобы избежать столкновений между двумя группами сестер, принадлежащих различным ведомствам – Крестовоздвиженской общине и обществу «Сердобольные вдовы», – Пирогов, в подчинение которого они были направлены, предполагает их размещать отдельно. Сестер Елены Павловны он намеревается направить в Севастополь, в Бахчисарай и Карасу-Базар, а вдов, направленных императрицей Александрой Федоровной, когда они приедут, оставить в Симферополе.

Однако, несмотря на то что сестры, по выражению Пирогова, «поставили госпитали вверх дном», до порядка было еще очень далеко.

Вскоре большая часть прибывших сестер Крестовоздвиженской общины заболела сыпным тифом, от которого четыре сестры умерли. Место их заняли сестры из группы «Сердобольных вдов». Деятельность выздоровевших сестер продолжилась в Бахчисарайском госпитале. Нельзя не вспомнить, что за время Крымской войны погибло от болезней и ран 17 сестер милосердия.

Новый, 1855 год Пирогов собирался встретить в кругу своих коллег. Однако он не мог отказаться от приглашения командира Одесского полка полковника Скюдери. Николай Иванович сочно описал это новогоднее празднество, фрагменты которого нельзя здесь не привести.

«Начался обед, да еще какой! Было и заливное, и кулебяка, и дичь с трюфелями, и желе, и паштеты, и шампанское. Знай наших, а еще жалуемся на продовольствие, говорим, что у нас сухари заплесневели. Кабы французы и англичане посмотрели на такой обед, то уже бы, верно, ушли, потеряв надежду овладеть Севастополем».

Этот обильный стол в то время, когда в Севастополе испытывались значительные трудности со снабжением, действительно не мог не удивить Николая Ивановича. Но затем он был восхищен, глядя, как весело и беззаботно живет русский человек на войне, где рядом ходит смерть…

После застолья все вышли из землянки на свежий воздух в первую новогоднюю ночь 1855 г. К ним присоединились офицеры и солдаты из других землянок. Несмотря на то что продолжалась осада, и шла война, и ей каждый день приносились жертвы, все были оживлены и веселы. Пирогов красочно описывает это общее веселье: «Снег падал крупными хлопьями. Нас окружали побелевшие горы, вдали на горах виднелся неприятельский лагерь… слышались пушечные выстрелы. Здесь образовался круг из музыкантов, певчих и офицеров, а в середине этого круга, в грязи по лодыжки, поднялась пляска… хозяин, полковник с подвязанной рукой и батальонный командир стали также в ряды танцующих. Завязался пир горой… здесь отваливали трепака, пускались вприсядку, а один солдат, выворотив наизнанку нагольный тулуп, даже ходил в грязи вверх ногами и так пятками пощелкивал, что любо-дорого было смотреть».

Завершился этот пир тем, «что всех гостей начали качать в воздухе, запивая эти движения шампанским; меня также раза три подняли на воздух так, что я боялся, чтобы в грязь не шлепнуться… я был от души весел» [133].

Вот так отмечало русское воинство, оборонявшее Севастополь, приход нового, 1855 года, который ничего хорошего им не сулил. Иначе встречал его главнокомандующий А. С. Меншиков, названный ранее Пироговым «судьбой Севастополя» – теперь уже известно, что плохой: «Что же делалось у нас, в главной квартире? С утра Меншиков запер ворота на замок и, подобно мне, не принимал и не отдавал визитов; это, по моему мнению, не худо, но худо то, что он никого не угостил обедом; скучной и мрачной оставалась главная квартира в Новый год, как и прежде; это – не по-русски» [134].

Снова Пирогов, говоря об образе действий Меншикова, замечает, что поступает он не по-русски. Плохая характеристика для главнокомандующего русской армией.

После наступления нового года какое-то время ни русскими, ни союзниками крупные боевые действия не проводились. «Днем теперь почти что не стреляют, но всякую ночь ходят на вылазки, – сообщает жене Пирогов, – раненые солдаты, возвратившись с вылазок, рассказывают, что у неприятеля около траншей снега нанесло с горы». Противник также испытывал трудности снабжения и проблемы адаптации к зиме. К русским стали переходить французские и английские дезертиры.

11 января 1855 г. Николай Иванович переезжает на Южную сторону города, поселяется вместе с врачами и фельдшерами на Екатерининской улице и вскоре принимает на себя руководство главным перевязочным пунктом в помещении Дворянского собрания. До Пирогова там руководил хирургической работой профессор Киевского университета Х. Я. Гюббенет.

Главный зал Дворянского собрания представлял собой большое помещение с огромным двухцветным танцевальным залом и рядом комнат. Пройдет не так уж много времени, и этот дом превратится в одно из самых трагических мест обороны Севастополя, когда начнутся очередные жестокие бомбардировки и штурмы Севастополя, а в зал Дворянского собрания станут доставляться в огромном количестве изувеченные люди. Затем же и от самого здания останутся одни развалины.

13 января на Южную сторону Севастополя прибыли очередные 13 сестер Крестовоздвиженской общины под руководством старшей сестры М. Меркурьевой, а 17 января еще один отряд, состоящий из 8 сестер, где старшей была Е. М. Бакунина. Скоро им также придется денно и нощно трудиться, перевязывая и ухаживая за ранеными защитниками Севастополя, а пока они могли постепенно входить в круг своих обязанностей.

Прибывшие на Южную часть города сестры милосердия занялись самыми трудными обязанностями, состоящими из дневных и ночных дежурств на главном перевязочном пункте и во временных военных госпиталях.

По распоряжению Пирогова сестры были разделены на перевязывающих, аптекарш и хозяек. Польза от такого распределения обязанностей между сестрами быстро себя оправдала. Перевязывающие сестры, помогая врачам, значительно сокращали время обработки ран при перевязках и помогали фельдшерам в изготовлении перевязочного материала. В распоряжении аптекарш находились все необходимые лекарства, приготовление которых не терпит отлагательства. Они были обязаны надзирать за тем, чтобы лекарства правильно и аккуратно раздавались больным и раненым. Хозяйки следили за чистотой белья и за правильностью действий госпитальных служителей, и вообще за содержанием больных. Все сестры были ответственны перед врачами за тщательное исполнение врачебных предписаний, проводя день и ночь в госпитальных палатах.

Особенно трудно сестрам было работать в гангренозных отделениях и в отделениях безнадежных больных. Там были раненые с огромными зловонными ранами, заражавшими воздух вредными для здоровья испарениями. Эти отделения были наполнены стонами людей, страдающих при перевязках и уходящих из жизни. Здесь смерть была на каждом шагу и в разных ее видах. Все это легло на плечи сестер, посвятивших себя из чувства патриотизма и бескорыстного милосердия на тяжелое служение страдающим воинам.

О таком отделении для безнадежных раненых, доме купца Гущина, известном в истории обороны Севастополя, пишет в своих воспоминаниях один из сподвижников Пирогова: «Отделение с такими несчастными находилось… в просторном купеческом доме. Постоянными хозяевами этого отделения были сестра милосердия Григорьева и привезенный из Петербурга Пироговым опытный фельдшер Калашников, прозванный Хароном. Атмосфера была здесь убийственна: никакие дезинфицирующие средства не помогали и не было возможности и пяти минут пробыть в такой палате, особенно во время перевязки ран; только один Калашников с железными легкими и притупившимся обонянием мог выдержать это зловоние и безустанно работать по указанию врачей…» [135].

В книге М. М. Филимонова «Осажденный Севастополь» приводится описание эпизода на главном перевязочном пункте: «Дежурный офицер наткнулся на носилки, в которых несли неопределенную массу, издававшую едва внятный, изнемогающий стон. Заглянув поближе, он увидел окровавленные кишки, вперемежку с кусками одежды пластуна и еще какую-то кровавую массу вместо головы. “Этого в дом Гущина! – решил, махнув рукою, попавшийся тут же дежурный врач”. Нечего было и носить сюда! Офицер знал, что в дом Гущина несут лишь безнадежных. Попасть в этот дом означало, что уже не выжить. Когда в перевязочном пункте раздавалась команда “к Гущину!”, раненые плакали».

Пирогова беспокоила эпидемическая обстановка на Крымском полуострове, и он ожидал весной вспышку эпидемий заразных болезней. В письме К. К. Зейдлицу он делится своими опасениями: «Здесь особенно потворствуют развитию заразных болезней зловредные испарения падалей и трупов. Осенью и зимой на дорогах и улицах сотнями валялись павшие лошади и волы; только недавно стали их, и то только весьма поверхностно, зарывать в землю. То же надо сказать и о человеческих трупах. Французы теперь работают вблизи старого чумного кладбища» [136].

Николай Иванович, предвидя вероятность развития эпидемии заразных болезней, предпринимал все от него зависящие меры по предупреждению распространения инфекций среди раненых. Он неустанно обращал внимание командования на неблагоприятную в эпидемическом отношении обстановку, и нельзя сказать, что оно не предпринимало необходимых шагов по предупреждению развития эпидемий. Но они были недостаточны.

Спутником Крымской войны была и холера. Считается, что в эту войну ее занесла союзная армия, среди которой первые случаи холеры были отмечены еще в сентябре 1854 г. От холеры в Балаклаве умер командующий английской армией лорд Реглан. Холера стала распространяться не только по Крымскому полуострову, но вышла за его пределы. В России за 1854–1855 гг. она унесла свыше 20 тысяч жизней.

Среди населения и армии, как всегда во время войны, находил своих жертв сыпной тиф. Уже немало врачей и сестер, трудившихся в Севастополе, Симферополе, Перекопе, Бельбеке и в других местах, были больны сыпняком, немало было и умерших. Погиб от сыпного тифа и один из близких Пирогову врачей, с которым он вместе отправился в Севастополь, – ординатор 2-го Санкт-Петербургского военно-сухопутного госпиталя Василий Степанович Сохраничев.

Заболел и Пирогов. По некоторым данным, тифом. Однако нет достоверных данных, подтверждающих, что это был именно тиф. Возможно, он заболел крымской лихорадкой, которая имела определенные отличия от тифа и в то время часто встречалась среди защитников Севастополя. В письме К. К. Зейдлицу от 16 марта 1855 г. Николай Иванович так описывает свою болезнь: «Я более 3 недель был болен совершенно так, как и в Петербурге в 1842 г.; но так как я теперь опытнее стал и лучше узнал свою натуру, то я уже до того дошел, что теперь могу выходить. Гретые морские ванны и постепенный переход от них к холодным обливаниям удивительно хорошо подействовали на меня. Я теперь опять обливаюсь, как я это делал в течение нескольких лет, из ушата холодною морскою водою и чувствую себя опять здоровым» [137].

4 марта 1855 г. Пирогов снова приступил к работе. В тот же день он делает в главном перевязочном пункте 10 ампутаций за 1³/⁴ часа.

Тогда же в Севастополь прибыла четвертая группа сестер (19 человек) под руководством старшей сестры Е. Будберг.

Наконец свершилась отставка А. С. Меншикова, которую так ждали все защитники Севастополя. Пост главнокомандующего занял другой князь – М. Д. Горчаков. Пирогов в письме к жене, написанном 25 февраля 1855 г., не скрывал своего удовлетворения этой отставкой. Николай Иванович наполнил свое письмо целым рядом отрицательных характеристик неуспешного военачальника. О Меншикове он пишет, что тот: «…не годится в полководцы… отъявленный эгоист… запустил всю администрацию, все сообщения, всю медицинскую часть… не знал ни солдат, ни военачальников; окружил себя ничтожными людьми, ни с кем не советовался – ничего и не вышло… Слава богу, я рад, что этого скупердяя прогнали» [138].

Как справедливо пишут в комментариях к 5-му тому собраний Н. И. Пирогова С. А. Русаков и С. А. Семека, «А. С. Меншиков был типичным представителем руководства своего времени, воспитанного в духе требований Николая I, желающего видеть в своих подчиненных слепых исполнителей по принципу: “царь думает – подчиненные исполняют”». Таким же, к сожалению, оказался и новый главнокомандующий М. Д. Горчаков.

Князь Горчаков, сменивший Меншикова, как свидетельствует военно-историческая литература, также проявил себя нерешительным военачальником. Вскоре и он удостоился уничтожающей характеристики Пирогова: «…он скуп, как старая мумия Меншиков, но не такой резкий и мрачный эгоист».

Тогда же, в феврале 1855 г., в России на царский трон вступил новый император – Александр II. Со смертью Николая I закончилась историческая эпоха России, известная как эпоха застоя и реакции, когда подавлялась любая живая мысль, а русская армия после победоносного завершения Отечественной войны 1812 г. отстала в своем техническом перевооружении, что показала Крымская война. Этот царь придавал большое значение вертикали власти, при которой, по словам Пирогова, уже приводившимся выше, «…в русском царстве нельзя, бывало, прочесть и курса анатомии при госпитале, не доведя об этом до сведения главы государства». Император Николай I строил вертикаль власти, а расплодил при этом кучу бюрократов и казнокрадов, что в немалой степени способствовало поражению русских войск в Севастополе, несмотря на весь их героизм. Николай I был глубоко убежден в исключительной роли России и ее полном праве, в рамках Священного союза, главенствовать в Европе, предотвращать революции, подавлять освободительные движения в Польше и завоевывать Кавказ. А в результате коалиция Франции и Англии, при моральной поддержке других европейских стран, нанесла чувствительное поражение России в Крымской войне. Николай I не выдержал тяжелых нравственных испытаний, связанных с неудачной для России войной, и, согласно официальной версии, скончался после простуды. В связи с неожиданной смертью императора, обладавшего крепким здоровьем, появились слухи, противоречащие официально объявленной причине его кончины. В письме жене, написанном 1 марта, в день, когда в Севастополе войска и чиновники присягали Александру II, Пирогов сообщает, что слышал подробности смерти императора, «но не верится».

В России все еще продолжало оставаться так, как было, а в Севастополе все шло к печальному исходу войны.

После известного периода, когда военные действия шли с переменным успехом, внезапно с 28 марта 1855 г. началась вторая массированная бомбардировка Севастополя, которая продолжалась по 9 апреля. Таких продолжительных бомбардировок, вошедших в историю обороны Севастополя, было шесть. Они не только вызывали большие разрушения боевых позиций русских войск и самого города, но сопровождались огромными жертвами.

Вторая бомбардировка навсегда осталась в истории благородной деятельности сестер Крестовоздвиженской общины. Их работа сосредоточилась преимущественно на главном перевязочном пункте в доме Дворянского собрания, в домах города, в Александровских казармах и на Павловском мыску. Все раненые с Малахова кургана, который был ключевым звеном обороны Севастополя, и с соседних бастионов, редутов и люнетов доставлялись на главный перевязочный пункт. Более месяца прикомандированные к Пирогову врачи, посланные в Севастополь на средства великой княгини Елены Павловны, фельдшера и сестры милосердия неусыпно день и ночь действовали на главном перевязочном пункте в доме Дворянского собрания. Своим бескорыстным служением раненым, заботливостью и чуткостью к их нуждам сестры общины навсегда заслужили благодарность и уважение всех защитников Севастополя и оставили о себе в истории русской медицины благородную память. Пирогов писал, что «о самоотверженной деятельности сестер милосердия в крымских госпиталях надо спрашивать не меня, потому что я при этом не беспристрастен, ибо горжусь тем, что руководил их благословенной деятельностью, но самих больных, которые пользовались их уходом».

Особенно он выделял старшую сестру 2-го и 3-го отделений Екатерину Михайловну Бакунину, которая отличалась своим усердием, энергией и совестливостью. Своей деятельностью в Севастополе она заслужила любовь и признание со стороны раненых, уважение Пирогова и других врачей. Ежедневно днем и ночью ее можно было застать в операционной комнате, ассистирующей при операциях. В то время, когда бомбы и ракеты ложились вокруг дома Дворянского собрания, «…она обнаружила со своими помощниками присутствие высокого духа, отличавшее сестер до самого конца осады… Трудно было решить, чему должно более удивляться: хладнокровию этих сестер или их самоотвержению в исполнении обязанностей», – писал Пирогов в историческом обзоре, посвященном деятельности сестер милосердия при обороне Севастополя.

Жуткая картина предстает перед нашими глазами в описании Пироговым зала Дворянского собрания в период второй бомбардировки: «Эти 9 дней огромная танцевальная зала беспрестанно наполнялась и опорожнялась; приносимые раненые складывались вместе с носилками целыми рядами на паркетном полу, пропитанном на целые полвершка запекшейся кровью; стоны и крики страдальцев, последние вздохи умирающих, приказания распоряжающихся громко раздавались в зале. Врачи, фельдшера и служители составляли группы, беспрестанно двигавшиеся между рядами раненых, лежавших с оторванными и раздробленными членами, бледных, как полотно, от потери крови и от сотрясений, производимых громадными снарядами; между солдатскими шинелями мелькали везде белые капюшоны сестер, разносивших вино и чай, помогавших при перевязке и отбиравших на сохранение деньги и вещи страдальцев. Двери ежеминутно отворялись и затворялись: вносили и выносили по команде: “на стол”, “на койку”, “в дом Гущина”, “в Инженерный”, “в Николаевскую”. В боковой довольно обширной комнате (операционной) на трех столах кровь лилась при производстве операций; отнятые члены лежали грудами, сваленные в ушатах; матрос Пашкевич – живой турникет Дворянского собрания (отличавшийся искусством прижимать артерии при ампутациях) – едва успевал следовать призыву врачей, переходя от одного стола к другому; с неподвижным лицом, молча, он исполнял в точности данные ему приказания, зная, что неутомимой руке его поручена жизнь собратьев.

Воздух комнаты, несмотря на беспрестанное проветривание, был наполнен испарениями крови, хлороформа; часто перемешивался и запах серы: это значило, что есть раненые, которым врачи присудили сохранить поврежденные члены, и фельдшер Никитин накладывал им гипсовые повязки.

Ночью, при свете стеарина, те же самые кровавые сцены, и нередко еще в больших размерах, представлялись в зале Дворянского собрания. В это тяжкое время без неутомимости врачей, без ревностного содействия сестер, без распорядительности начальников транспортных команд… не было бы никакой возможности подать безотлагательную помощь пострадавшим за отечество» [139].

Вот здесь, в главном перевязочном пункте, развернутом в помещениях Дворянского собрания Севастополя, Пирогов окончательно убедился, что простая распорядительность и порядок на перевязочном пункте гораздо важнее чисто врачебной деятельности. Он вывел для себя главное правило, которое затем вошло в его фундаментальный труд «Начала общей военно-полевой хирургии»:

«Не приступать к операциям тотчас при переноске раненых на эти пункты, не терять времени на продолжительные пособия, а главное – не допускать беспорядка в транспорте, не дозволять толпиться здоровым, не допускать хаотического скучивания раненых и заняться неотлагательно их сортировкой» [140].

В эти страшные часы в период бомбардировки, когда в главный перевязочный пункт без перерыва доставлялись раненые, Пирогов ввел сортировку раненых. Он предложил «…всем врачам и фельдшерам, находившимся на перевязочном пункте, с первого же появления раненых начинать их раскладывать так, чтобы трудные и требующие безотлагательной помощи отделены были тотчас от легко и смертельно раненных. Первые клались в ряд на пол или на койки в главном отделении перевязочного пункта… вторые (легкораненые) отсылались тотчас же с билетиками или нумерами в ближайшую казарму или в их команды… третьи, безнадежные, отсылались в особенные дома и поручались попечениям сестер милосердия, священников и фельдшеров» [141].

Интересно, что мысль о сортировке, как признается сам Пирогов, не приходила ему в голову до приезда в Крым. В 1847 г., во время пребывания на Кавказе, он стоял на точке зрения необходимости производства в кратчайшие сроки максимального количества операций и «потому смотрел на беспорядок и толкотню в перевязочном пункте как на неизбежное зло, с которым нужно мириться, чтобы только сделать скорее первичную операцию». Впервые мысль о необходимости сортировки возникла у него в Симферополе, когда при нем поступило из Севастополя 1000 раненых. Однако тогда Пирогова больше всего интересовал вопрос об отделении раненых с осложнениями газовой гангрены от остальных ранений, а заразных больных от раненых и прочих больных.

Сортировка раненых в условиях боевых действий, впервые предложенная Пироговым, является краеугольным камнем, заложенным великим хирургом в фундамент военно-полевой хирургии. Здесь русская медицина и хирургия обошли Запад. Сортировка в европейских армиях стала осуществляться практически только через несколько десятилетий. Об этом свидетельствует Пирогов в письме своему близкому товарищу доктору И. В. Бертенсону: «Сортирование раненых на перевязочных пунктах и при приеме транспортов с ранеными в лазаретах было только в первый раз предложено и испытано мною в Крымскую войну, но оно до сих пор и в три последние войны (итальянская, австро-прусская и франко-прусская) еще недостаточно оценено и применено…» [142].

В Севастополе Пирогов пересмотрел и тактику лечения огнестрельных ранений. Если вначале Пирогов, по его словам, слишком спешил с первичными операциями, веря в их жизненную необходимость и значительную выгоду, то впоследствии он все более разубеждался в этом и стал придерживаться «выжидательной тактики». Пирогов убедился, что в тех случаях, когда постановка верного диагноза повреждения требует значительного времени, которое не всегда возможно выделить, то следует активные хирургические действия отложить на более благоприятный период. Немедленно извлекать пули и осколки он стал только в том случае, если они лежали поверхностно или причиняли нестерпимые страдания.

В период Крымской войны Пирогов впервые на театре военных действий стал применять гипсовую повязку. Он и его последователи использовали его опыт Кавказской войны и для сохранения конечностей при огнестрельных переломах успешно применяли гипсовую повязку. Она стала важным мобилизующим средством для транспортировки раненых с поврежденными конечностями. Пирогов стал ей пользоваться как обязательным средством при резекции суставов, которую в условиях Крымской войны широко практиковал. Все это позволило уменьшить процент ампутаций по сравнению с союзной армией. Об этом свидетельствует доктор И. Сарычев в своей диссертации «Организация первой помощи», защищенной в 1885 г. В ней приводятся следующие статистические данные: англичане у 4764 раненных в конечности сделали 777 ампутаций (16 %), французы у 22 521 раненного в конечности – 6577 ампутаций (29 %), а в русской армии на 20 859 раненых было сделано 1560 ампутаций (12 %).

Резекции суставов в русской армии были произведены более чем у 300 человек, и все они делались только на верхних конечностях (плечевых и локтевых суставах). После этих операций осуществлялась их гипсовая фиксация. Николай Иванович, говоря об этих операциях в «Началах общей военно-полевой хирургии», подчеркивал, что «в лечении после резекции неподвижная повязка есть conditio sine qua non успеха. Накладывая тотчас же и во время всех случаях безусловно, я даю члену такое положение, в котором большая часть мышц была бы расслаблена (релаксирована)».

Так гипсовая повязка, впервые широко примененная Пироговым и его соратниками на театре военных действий в период Крымской войны в Севастополе, получила убедительную проверку в боевых условиях.

В Крымской войне признанный лидер русской хирургии Николай Иванович Пирогов имел высокий моральный авторитет среди врачей русской армии, которые внимательно следили за всеми его нововведениями и старались применять их в своей практической деятельности. Врачам в этой войне, как, наверно, и во всех других войнах, приходилось работать с большим напряжением. В периоды боевой активности на одного врача приходилось не менее 100 раненых. Поэтому они часто работали на износ, и многие из них погибали не только от ранений, но и от заразных заболеваний, которым утомленные люди становились более подвержены. Недостаток врачей и фельдшеров испытывался на всем протяжении Крымской войны. Для пополнения врачей производились досрочные выпуски студентов Медико-хирургической академии. За время Крымской войны в состав армии вступило 1238 врачей, в том числе из Медико-хирургической академии – 449 человек. В русскую армию приходили также и врачи-добровольцы из других стран (в основном из Германии и Соединенных Штатов). Причем их было немало – свыше 120 человек. Во время войны в Крыму и в самом Севастополе врачи понесли немалые потери. От ран и болезней погибло около 350 врачей.

Хирургические успехи Пирогова на поле брани в Севастополе стали широко известны в России. Целый ряд университетов в начале 1855 г. избирают его своим почетным членом: 12 января – Московский университет, 17 января – Харьковский университет и 22 апреля – Киевский университет Св. Владимира.

Успешной деятельностью Пирогова интересовались и врачи англо-французской армии, которые с уважением относились к известному в Европе хирургу. Так, старший врач Бутырского полка доктор Еше в своем дневнике описывает такой эпизод Крымской войны. Во время кратковременного перемирия после одного из сражений для уборки раненых и убитых с ним вступили в разговор французские врачи и спрашивали, какого рода перевязки применяет теперь Пирогов. Доктор Еше рассказал им, что Пирогов «предпочитает прикладывать повязки с гипсом и производит часто резекции суставов».

Как патриот, Пирогов глубоко переживал события, свидетелем которых ему приходилось быть. Возмущенный бездарным руководством обороны Севастополя, при защите которого гибли тысячи матросов и солдат и их боевых командиров, истинных героев обороны, Пирогов писал жене: «Ты не поверишь, как мне здесь надоело смотреть и слушать все военные интриги; не нужно быть большим стратегом, чтобы понимать, какие делаются здесь глупости и пошлости, и видеть, из каких ничтожных людей состоят штабы; самые дельные из военных не скрывают грубые ошибки, нерешительность и бессмыслицу, господствующую здесь в военных действиях» [143].

Пользуясь независимым положением, которым Пирогов был обязан и своему уже тогда знаменитому имени, и поддержке со стороны влиятельных особ при дворе, он буквально бомбардировал командование Крымской армии своими рапортами и требованиями, направленными на улучшение положения раненых и больных. Прямой, резкий, без так называемого политеса, он энергично боролся как с вопиющими недостатками военно-госпитальной части в Крыму, так и со злоупотреблениями администрации. Его неутомимая деятельность позволила добиться ряда существенных улучшений в судьбе раненых и больных.

После приезда в Крымскую армию сестер милосердия общин Крестовоздвиженской и «Сердобольных вдов» Пирогов использовал их для контроля за администрацией и тем самым крайне ограничил ее возможности для различных злоупотреблений. Все это восстановило против Пирогова казнокрадов, бездельников и тунеядцев, для которых война являлась средством достижения личного благополучия и которых было немало в тыловых службах армии. Для них он стал настоящим «бельмом в глазу». Жалобы на Пирогова тянулись и ко двору, обвиняя его в превышении власти.

Делясь с женой по этому поводу, он писал ей: «…если я принес пользу хоть какую-нибудь, то именно потому, что нахожусь в независимом положении; но всякий раз нахрапом, производя шум и брань, приносить эту пользу не весело. Тут никто и не подумает, что это делается для общей пользы, без всяких других видов… Потому что у нас нигде других причин нет, других мотивов, кроме личных, не существует. Это я знал и прежде, но теперь знаю это еще тверже» [144].

Грустный и печальный вывод, который, к сожалению, остается справедливым не только для того времени, в котором жил и трудился великий хирург и патриот своей страны.

Несмотря на всю настойчивость и напористость, Пирогову не всегда удавалось добиться исполнения своих неотложных просьб. Так, в письме жене он не скрывает своего возмущения равнодушием верховного командования: «…когда за месяц почти до бомбардировки я просил, кричал, писал докладные записки главнокомандующему (князю Горчакову), что нужно вывезти раненых из города, нужно устроить палатки вне города, перевезти их туда, так все было ни да, ни нет. То средств к транспорту нет, то палаток нет, а как приспичило, пришла бомбардировка, показался антонов огонь от скучения в казармах, так давай спешить и делать, как ни попало; что же, вчера привезли разом 400, свалили в солдатские палатки, где едва сидеть можно, свалили людей без рук, без ног, со свежими ранами на землю, на одни скверные тюфячки. Сегодня дождь целый день; что с ними стало? Бог знает» [145].

Вот так почти ежедневно вступая в конфликты с начальниками различных служб, Пирогов вызывал неудовольствие командования Крымской армии, и оно не очень охотно представляло его к наградам. Согласно приказу, отданному главнокомандующим 30 апреля 1855 г., орденами награждались генерал-штаб-доктор, главные доктора госпиталей и дивизионные врачи, однако имя Пирогова там не числилось. Тем не менее по ходатайству великой княгини Елены Павловны он был награжден царем орденом Станислава I степени.

Николай Иванович по этому поводу пишет жене: «Бог с ними и с наградами; если бы я добивался Станислава, то мог бы его получить и сидя дома… Я люблю Россию, люблю честь родины, а не чины».

Заканчивалось время командировки Пирогова в Крымскую армию и в Севастополь, где он напряженно трудился в течение шести месяцев. Его стала тяготить обстановка, когда, как он писал жене: «…видишь перед глазами, как мало делается для отчизны и собственно из одной любви к ней и ее чести, так поневоле хочешь лучше уйти от зла, чтобы не быть, по крайней мере, бездейственным его свидетелем». В том же письме он просит жену доложить великой княгине Елене Павловне, что он «…не привык делать что бы то ни было только для вида, а при таких обстоятельствах существенного ничего не сделаешь».

Вскоре он получает письма от великой княгини и от директора Военно-медицинского департамента В. В. Пеликана, которые дают свое согласие на возвращение Пирогова в Санкт-Петербург, и 1 июня 1855 г. он оставляет Севастополь. По возвращении домой Николай Иванович направляется в Ораниенбаум, где на даче находятся его дети с Александрой Антоновной. Там 25 июня 1855 г. он пишет докладную записку военному министру, которым в то время был князь В. А. Долгоруков.

В этом документе Пирогов излагает свои предложения по организации военно-медицинской службы и выражает свою готовность немедленно отправиться в Крым, если министр найдет его план исполнимым.

Прежде всего Пирогов доводит до сведения министра свое главное и важнейшее военно-медицинское положение, основанное на его личном опыте. Оно заключается в том, что «в военное время весь успех зависит несравненно более от правильного врачебно-административного распоряжения, нежели от искусства врачей».

Далее он пишет о необходимости предоставления генерал-штаб-доктору достаточных прав, позволяющих ему оперативно командовать военно-медицинской службой, напрямую подчиняясь главнокомандующему. Известные успехи в руководстве военно-медицинской службой, которые были получены в Севастополе, Пирогов объясняет именно тем, что он имел «независимое положение при штабе главнокомандующего, достигнутое не правами, а личностью».

Надежды Пирогова, полагавшего, что военный министр лично разберется в его докладной записке, не оправдались. Князь Василий Андреевич Долгоруков недолго возглавлял военное министерство. Он не играл самостоятельной роли на этой должности и вскоре, в 1856 г., стал главным начальником пресловутого III отделения и шефом жандармов. Директор Военно-медицинского департамента В. В. Пеликан, с которым у Пирогова было давнишнее взаимное уважение, к сожалению, дал заключение, из которого следовало, что записка Пирогова не заслуживает, чтобы ей давали какой-либо ход.

Медицинский департамент был по существу против второй поездки Пирогова в Крым. Однако развал медицинского обеспечения в Крыму после отъезда Пирогова, о чем стало известно и военному министру, и морскому ведомству, заставил нового царя Александра II снова командировать Пирогова на полуостров. Формально ему были даны обещания улучшить организацию военно-медицинского обеспечения Крымской армии, но фактически все осталось по-старому.

В августе 1855 г. Пирогов с новой группой врачей, среди которых был и молодой доктор С. П. Боткин, вновь уехал в Крым на театр военных действий. Когда 27 августа Пирогов прибыл в Севастополь, к этому времени состоялись еще четыре массированные бомбардировки.

В этот день, после последнего штурма, французский корпус захватил важнейшую ключевую позицию обороны Севастополя – Малахов курган, возвышающийся над городом, и оборона его стала невозможной. Погибшие при этом последнем штурме русские и французские воины были похоронены там же на кургане в одной братской могиле. Над ней стоит скромный памятник, на мраморном постаменте которого выбита надпись: «Памяти воинов, русских и французских, павших на Малаховом кургане при защите и нападении 27 августа 1855 г.».

В ночь с 27 на 28 августа русские войска по гигантскому наплавному мосту, наведенному через Большую Севастопольскую бухту, оставили Южную часть города и перешли на Северную. О постройке моста заблаговременно позаботился М. Д. Горчаков. Вскоре после назначения главнокомандующим, он пришел к мысли, что рано или поздно Севастополь придется оставить, и распорядился о сооружении переправы. Этот беспримерный в военной истории наплавной мост длиной 450 сажень (около 1 км), постройка которого проводилась под наблюдением крупного военного инженера генерал-лейтенанта Александра Ефимовича Бухмейера (по рекомендации которого руководителем фортификационных сооружений Севастополя был назначен подполковник Э. И. Тотлебен), строился под непрерывным огнем противника. За возведение этого моста Александр II наградил генерала Бухмейера орденом Белого орла с мечами, сопроводив награду такими словами: «Благодарю тебя: ты спас Мою армию».

В заключительных строках третьего очерка «Севастопольских рассказов» Л. Н. Толстой так описал отход наших войск: «Враги видели, что-то непонятное творилось в грозном Севастополе. Взрывы… и мертвое молчание на бастионах заставляли их содрогаться; но они не смели верить еще под влиянием сильного, спокойного отпора дня, чтобы исчез их непоколебимый враг, и, молча, не шевелясь, с трепетом, ожидали конца мрачной ночи. Севастопольское войско, как море в зыбливую мрачную ночь, сливаясь, разливаясь и тревожно трепеща всею своей массой, колыхаясь у бухты по мосту и на Северной, медленно двигалось в непроницаемой темноте прочь от места, на котором столько оно оставило храбрых братьев, – от места, всего облитого его кровью, – от места, 11 месяцев отстаиваемого от вдвое сильнейшего врага и которое теперь велено было оставить без боя… Выходя на ту сторону моста, почти каждый солдат снимал шапку и крестился… Почти каждый солдат, взглянув с Северной стороны на оставленный Севастополь, невыразимой горечью в сердце вздыхал и грозил врагам».

Фельдмаршал И. Ф. Паскевич в частном жестком письме к М. Д. Горчакову дал свою, крайне отрицательную оценку его полководческой деятельности во время войны 1853–1855 гг. Письмо было распространено в копиях и получило широкую огласку. Фельдмаршал писал: «В марте 1855 г… Вы были сильнее неприятеля 20 или 25 тысячами человек… Вы тогда не начали наступательных движений, которые… могли бы иметь счастливые и славные последствия. Вы… смотрели только, как союзникам каждый день подвозили свежие войска… Отдавая полную справедливость русскому солдату, отстоявшему своею грудью в продолжение 11 месяцев земляные укрепления и которому, говоря без лицемерия, Россия единственно обязана беспримерною обороною… Вы жили день за днем, никогда не имели собственного мнения и соглашались с тем, кто последний давал вам советы…».

На Северной стороне Пирогов и прибывшие с ним врачи застали несколько тысяч раненых и больных и немедленно включились в оказание им помощи. С. П. Боткин, по указанию Пирогова, должен был лечить тифозных больных. Пирогов поселился в одной из саклей татарского селения, расположенного в долине реки Бельбек. Отсюда до госпитальных палаток было около 1 версты.

Как и ожидал Пирогов, раненым не было предоставлено минимальных условий. Они лежали на матрацах, постланных на земле под навесами или в тесных солдатских палатках. По вечерам и ночью лежащим в палатках на земле было невыносимо холодно. Одеял недоставало, полушубки не были розданы, и Николай Иванович не знал, как помочь раненым. Однако вскоре он, по его словам, «…более по инстинкту, нежели с намерением, заглянул в цейхгауз». Там – к своему удивлению и радости – он нашел сложенные палатки и неразвязанные тюки, в которых оказалось еще 400 одеял. Вот так работала интендантская служба в Крыму, нераспорядительная и равнодушная к раненым защитникам Севастополя. Так относилась она к своим обязанностям, не желая иметь излишней отчетности. После вмешательства Пирогова все раненые и больные были прикрыты двойными палатками и всем были розданы одеяла.

Пирогов проявлял большую настойчивость в строительстве бараков для временных госпиталей в Симферополе. Эти бараки, заказанные в Николаеве, были сделаны очень плохо, крыши их протекали. Пирогов снова жаловался главнокомандующему и военному министру, что в конце войны привело к судебному разбирательству этих злоупотреблений.

Кроме работы в госпиталях и руководства общинами сестер милосердия, к которому он вновь приступил после возвращения в Крым, Николай Иванович принимает очень деятельное участие в организации эвакуации раненых из их временного прибежища в Симферополь. И, конечно, при этом он снова сталкивается с неиссякаемыми злоупотреблениями, с которыми не прекращает бороться. В письме жене от 22 сентября 1855 г. Пирогов пишет: «…если бы ты знала, что тут делается, если бы ты услышала все рассказы о злоупотреблениях и грабежах, производимых транспортными начальниками, то у тебя бы волосы встали дыбом».

В своих письмах Пирогов оставляет потомкам свидетельства той эпохи России, в которую выпало жить великому хирургу и гражданину, когда наряду с патриотизмом и героизмом армии и населения было немало людей, относящихся безответственно к своим обязанностям, равнодушных к раненым и больным, имеющих склонность к незаконному обогащению и казнокрадству. И все эти примеры из прошлого, как по эстафете, передаются и дальше, из поколения в поколение, из эпохи в эпоху. И невольно начинаешь задумываться и вспоминать бессмертные слова Гоголя: «Русь, куда ж несешься ты?»

Великий хирург и гражданин, для которого слова «Родина» и «патриотизм» не являлись пустым звуком, не мог мириться со злоупотреблениями медицинского и интендантского руководства, равнодушного к страданиям защитников чести своей Родины, получивших ранения на поле брани. Транспортировка раненых с мест сражения в госпитали России всегда сопровождалась немалыми затратами материальных средств. Но эти средства, выделяемые государством, часто расходовались «не по назначению». Чиновники не всегда стремились заботиться о необходимом обеспечении и транспортировке раненых воинов Крымской армии, а старались не упустить своей выгоды. Пирогов пишет: «Целые миллионы стоит эта перевозка больных», [и несмотря на это] «больные не снабжены даже порядочной водой на дорогу; они мучаются от жажды и потом на какой-нибудь станции бросаются с жадностью на колодцы, наполненные соленой водой, – других нет между Перекопом и Симферополем; дрожат от холода, останавливаясь ночевать в холодные ночи под открытым небом, в телегах» [146].

Пирогов стал посылать с транспортами не только врачей, но и сестер, присутствие которых уменьшало воровство и другие злоупотребления. Он всегда контролировал организацию транспортов и вникал во все их детали. «Живо помню, – рассказывает одна из прославленных сестер милосердия Е. М. Бакунина, – как Н. И. Пирогов по несколько часов кряду простаивал при отправке транспортов и как, несмотря на дождь, грязь и темноту, он всякий день ходил в лагерь больных, что и от наших палаток было далеко, а его маленькая квартира была еще дальше».

Отправляя 15 сентября 1855 г. Бакунину с транспортом раненых из Бахчисарая, Пирогов дал ей инструкцию, состоящую из шести пунктов. В ней он не только обращал внимание на важные детали транспортировки раненых, которым придавал большое значение, имея опыт войны на Кавказе, но составил инструкцию в виде вопросов, на которые хотел получить ответы, чтобы в дальнейшем улучшить проведение последующих транспортов. Все это еще раз свидетельствует о непрекращающейся исследовательской работе Пирогова, всегда сопутствующей его практической деятельности.

Содержание этой инструкции, не потерявшей значение и в настоящее время, интересно привести:

Начальник Главного военно-медицинского управления Красной армии во время Великой Отечественной войны Е. И. Смирнов высоко оценил эти шесть пироговских пунктов. В своей руководящей статье, опубликованной в 1943 г. в журналах «Хирургия» и «Военно-санитарное дело», он писал: «Шесть пунктов Пирогова и теперь являются уже шестью обязательными условиями. Невыполнение хотя бы одного из этих условий представляет собой грубое нарушение врачебного и гражданского долга в отношении больных и раненых. Основатель военной медицины исключал возможность санитарной эвакуации без медицинского персонала».

Когда эвакуация раненых в Симферополь закончилась, Николай Иванович стал заведовать построенными там госпитальными бараками.

В начале декабря 1855 г. он покинул Симферополь и на обратном пути в Петербург осмотрел все госпитали, расположенные на юге страны, начиная от Перекопа и кончая Харьковом, куда продолжали эвакуироваться раненые с Крымского полуострова.