8 июня 1847 г. Н. И. Пирогов отправился в сопровождении своего верного ассистента П. Ю. Неммерта и надежного помощника старшего фельдшера 2-го Военно-сухопутного госпиталя И. Калашникова на Кавказ (Дагестан), где проходили активные военные действия против горцев, возглавляемых Шамилем.

Возвратившись в Петербург, Николай Иванович в своем отчете так формулировал цели этой ставшей знаменитой кавказской командировки:

«Его Величеству Государю Императору было угодно повелеть испытать возможность приложения эфирных паров к производству операций на поле сражения. Важность этого приложения была очевидна. Мне поручено было сделать это приложение; сверх этого мне даны были поручения: испытать алжирские и другие транспортные средства для раненых в Дагестане, сообщить врачам Кавказского корпуса все значительные усовершенствования и мои способы в производстве хирургических операций и других хирургических пособий; наконец, осмотреть госпитали Кавказа и вникнуть во все средства, необходимые для улучшения нашей полевой медицинской части» [104].

Таким образом, Пирогов отправлялся на Кавказ не только для испытания возможности проведения операций под наркозом в условиях боевых действий, но и для выполнения целого ряда других поручений, важных для военной медицины. Пирогов направлялся как царский посланник, и перед ним не возникали административные и бюрократические препятствия всем его действиям.

Экспедиция отправлялась на Кавказ в удобном для перемещения по горным дорогам сибирском тарантасе. Этот экипаж не имел железных рессор, поломка которых могла вызвать большие проблемы в пути, их заменяли упругие стволы рябины. В таком тарантасе, по словам Пирогова, даже на самой тряской дороге качка была спокойной, а на поворотах он не переворачивался.

Для внедрения в Кавказской армии эфирного наркоза экспедиция, по Высочайшему повелению, была снабжена 30 наркозными аппаратами, сделанными по конструкции Пирогова, а казенным аптекам Ставрополя и Тифлиса было предписано отпустить назначенное количество (32 кг) серного эфира.

Путь, по которому они должны были следовать, проходил из Ставрополя через Моздок в Кизляр по почтовому тракту. Далее продвижение было возможным только в сопровождении отряда охраны, и после переправы через Терек путь пролегал на Кази-Юрт, Чир-Юрт (ныне Кизил-Юрт и Черкей) в Темир-Хан-Шуру (ныне хорошо известный Буйнакск) – главное укрепление русских в Северном Дагестане. Температура воздуха в пути превышала 30 градусов в тени, и для предупреждения взрыва эфира он был разлит в небольшие склянки из толстого стекла и скрыт в ящике под рогожей.

Нельзя не восхититься красочным описанием природы, сделанным Николаем Ивановичем по дорогам Кавказа: «От Ставрополя едешь, будто сидя в ароматной ванне. Нигде мне не пришлось встретить такие необозримые пространства, как будто бы нарочно засеянные различными породами шалфея, богородицкой травой, солодковым корнем, диким лавендулом и пр.». Благородные лекарственные травы были ему знакомы с детства, когда он собирал их в Подмосковье с доктором Березкиным. Но такого буйного разнотравья он еще не встречал и теперь с наслаждением вдыхал их аромат. Ныне путешественнику, проезжающему по этим благодатным местам на быстро мчащемся автомобиле, аромат трав, так восхитивший Пирогова, уже недоступен.

Николаю Ивановичу пришла замечательная мысль, реализуемая ныне во многих санаториях, – устраивать ароматические ванны наряду с другими лечебными ваннами для лечения ревматических и легочных заболеваний.

Когда они достигли Пятигорска, там оказалось немало врачей Кавказского корпуса, прибывших с ранеными офицерами, у которых было множество застарелых недугов, в том числе с огромными секвестрами в костях и с пулями, застрявшими в глубоких частях тела. Пирогов воспользовался этим удобным случаем, чтобы ознакомить врачей с операциями, проводимыми под эфирным наркозом.

От Пятигорска они двинулись в Темир-Хан-Шуру, где находился штаб Кавказского корпуса. С этого места, пишет Пирогов, «мы ехали навстречу холере и застали ее в Кизляре, где она была уже во второй раз».

Сильная фраза! Она производит впечатление и приводится во многих работах, посвященных жизни Пирогова.

С интересом читается дальнейшее описание природы, которое сделал Николай Иванович, когда он и его спутники, исполняя свой долг, двинулись на встречу с холерой и боевыми действиями. Вначале дорога была приятной, они снова ехали, словно купаясь в ароматической ванне благоухающих трав, и наслаждались прохладной тенью диких виноградников. Однако дальше появились мириады комаров, высокие камыши и болотистые испарения, что означало приближение к Кизляру. Затем их путь проходил по раскаленной степи до Кази-Юрта, потом их ожидала беспокойная переправа вброд по каменистому грунту грязного Сулака. Природные ландшафты Дагестана не вызвали у Пирогова того восторга, какой он испытывал, посещая Альпы, Пиренеи и Апеннины. Здесь, в Дагестане, «везде видишь одни только хмурые скалы и ущелья, а местами к этим скалам примкнуты, как кучки грязных ласточкиных гнезд, аулы, кое-где окруженные садами, зелень которых издали делает еще разительнее дикую бесплодность окрестных скал. Даже журчание горных потоков не нарушает здесь пустынного молчания».

Наверно, Расул Гамзатов, знаменитый поэт Дагестана, воспевший свою родину в великолепной поэме «Мой Дагестан», навряд ли бы согласился с таким мнением великого хирурга.

В Темир-Хан-Шуре Пирогову и его спутникам пришлось оставить свой экипаж и далее отправиться уже верхом в укрепленный лагерь, расположенный на горе Турчидаг. Сюда стекалось значительное число раненых после военных экспедиций и после недавней осады Гиргибиля, к которой отряд Пирогова не успел. В этом лагере на Турчидаге Пирогов сделал резекцию локтевого сустава (операция, впервые сделанная на Кавказе) и произвел удаление пуль из височной кости и гайморовой пазухи. Эти операции были сделаны под ректальным наркозом.

Пирогов обратил внимание, что в лагере на Турчидаге, горе с высотой 2100 метров над уровнем моря, холера, которая свирепствовала при осаде Гиргибиля, прекратилась, как только войска поднялись на эту гору.

В лагере Пирогов встретился с Главнокомандующим Отдельным кавказским корпусом князем М. С. Воронцовым и начальником штаба П. Е. Коцебу. Оба военачальника приняли известного профессора очень гостеприимно. Нельзя не добавить, что в дальнейшем, во время обороны Севастополя, Пирогов и Коцебу снова встретятся. Там генерал Коцебу неоднократно лично руководил вылазками и за мужество и храбрость получил орден Св. Георгия 3-й степени. Николай Иванович оперировал князя, и тот подарил ему серебряный ковш с благодарственной надписью: «Пирогову в знак благодарной памяти от князя Воронцова».

Два дня спустя после прибытия отряда Пирогова военный лагерь поднялся, и они со всем главным штабом направились под Салты. Осада этого хорошо укрепленного высокогорного аула продолжалась около двух месяцев.

«Нужно убедиться собственными глазами, что значит дагестанский аул, чтобы представить себе все трудности, встречающиеся при осаде. Нужно вообразить себе тесные ряды крепких саклей, расположенных на террасах и отделенных узкими переулками, в которых трудно пройти двум вместе и нередко не имеющих никакого выхода, с бойницами вместо окон, с подземными ходами и погребами, снабженными также отверстиями, через которые можно стрелять в нападающих. Первые ряды батальонов, вступающие в эти узкие пространства, должны действовать под убийственным огнем, под выстрелами в упор со всех сторон. Каждую саклю нужно брать приступом» [105].

Штурмы этого труднодоступного аула, которых было несколько, сопровождались немалыми потерями и требовали от медицинского персонала и отряда Пирогова напряженной и тяжелой работы. «Целых два дня после последнего штурма с 7 часов утра и до часу ночи мы перевязывали раненых и делали операции под влиянием эфирных паров». Уставшие от операций и перевязок, которые делались с утра до позднего вечера и проводились по большей части в согнутом положении, пропитанные эфирными парами и нечистотами, Пирогов и его помощники не могли отдохнуть и ночью. Им приходилось много терпеть от вшей, которые переходили на них от раненых, несмотря на то что меняли белье по два раза в день.

За время осады аула Салты отрядом Пирогова было произведено сто хирургических операций под эфирным наркозом. Только в двух случаях из них наркоз производился через прямую кишку, в остальных случаев наркотизация производилась путем вдыхания паров эфира. Опыт показал полную возможность проведения операций под наркозом на полях сражений. Аппараты для наркоза (как для введения паров эфира через дыхательные пути, так и через прямую кишку), предложенные Пироговым, не требовали, как другие приборы, большого числа помощников и были удобны.

В ряде случаев, чтобы снять страх у солдат от эфирования, Пирогов производил операции в присутствии других раненых.

Сравнительный анализ результатов всех операций, произведенных Пироговым, и операций, произведенных другими врачами, позволил сделать вывод, что смертность после операций, сделанных под наркозом, ниже, чем после операций, произведенных без наркоза. Смертность же после ампутаций крупных сегментов конечностей – плеча и бедра, выполненных под наркозом и без него, практически одинакова.

Николай Иванович во время пребывания на Кавказе при осаде аула Салты и при посещении различных госпиталей наблюдал более 2000 огнестрельных ран. Это позволило ему сформулировать ряд важных и фундаментальных положений, вошедших со временем в учение о военно-полевой хирургии и не потерявших значения и в настоящее время.

Среди них следует упомянуть важный вывод, к которому пришел Пирогов, – это необходимость расширять пулевые и другие огнестрельные раны и оставлять их открытыми. Такая тактика предотвращает натяжение тканей, вызванное последующим воспалением, и открывает свободный выход скопившейся крови и омертвевшей от ушиба пулей (осколком) клетчатки. Она стала одним из основных принципов при лечении огнестрельных ранений.

Один из ярких последователей Пирогова, В. А. Оппель, еще в период Первой мировой войны подчеркивал, что шов, наложенный на огнестрельные ранения, есть преступление. Однако такие случаи встречаются и ныне.

При осаде аула Салты Пирогов впервые в мировой практике в боевых условиях сделал ряд резекций локтевого и плечевого суставов, после чего конечности фиксировались неподвижными (крахмальными) повязками.

Тогда же он применил крахмальную повязку в 8 случаях сложных огнестрельных переломов верхних конечностей. Эта повязка была предложена еще в 1834 г. бельгийским хирургом Сетэном для закрытых переломов конечностей. В России ее впервые применил И. В. Буяльский. Однако для целей лечения открытых (огнестрельных) переломов и транспортировки раненых она не применялась, и здесь приоритет принадлежит Пирогову. Забегая вперед, нельзя не сказать, что скоро Пирогов предложит для этих целей алебастровую (гипсовую) повязку, и здесь он будет снова первый, но об этом речь пойдет ниже. В Салтах Пирогов впервые пришел к заключению о необходимости щадить раненую конечность и заменять ампутацию резекцией. В дальнейшем это его прогрессивное направление было развито и подтверждено опытом.

К сожалению, скопление в лазарете большого количества раненых с гнойными осложнениями и ряд других обстоятельств, неразлучных с войной, как пишет Пирогов, привели у части этих раненых, которым была наложена крахмальная повязка с целью спасти конечность, к развитию флегмонозного рожистого воспаления, и трое из них скоро оказались в безнадежном состоянии.

Полевой лазарет, где проводилось лечение раненых, состоял из нескольких шалашей, сделанных из древесных ветвей, покрытых сверху соломой. Вместо коек служили две длинные скамьи, сложенные из камней и покрытые соломой. Солома менялась как можно чаще. На этих же камнях производились операции и делались перевязки, стоя на коленях и в согнутом положении тела. Несмотря на хорошее проветривание шалашей, стали появляться те осложнения, которые наблюдались в госпиталях, наполненных больными с гноящимися ранами. Уже через две недели у раненых появились рожистые и флегмонозные воспаления. Число осложнений и летальных исходов увеличилось по мере приближения осени и наступления холодных сентябрьских ночей.

Во время пребывания на Кавказе Пирогову было также поручено произвести испытание носилок и лежанок, употребляемых в Алжире для транспорта раненых. Несмотря на усталость после операций, Николай Иванович, неоднократно сопровождая раненых при их транспортировке, смог убедиться в их преимуществе перед ручными носилками.

Пирогов сделал интересный анализ огнестрельных ранений в зависимости от характера оружия, применяемого противником в Дагестане. Он отметил, что винтовки мюридов, имея длинный ствол и повышенный заряд пороха, бьют чрезвычайно далеко и сильно. Пули, которыми они стреляли по русским, были небольшие, сделанные из меди или меди со свинцом. Все это производило большие разрушения при ранении. Исключительная меткость стрельбы горцев, которая приобретается горцами с малолетства, поражала, и Пирогов приводит многие ее примеры.

Интересные наблюдения оставил контакт с ранеными мусульманами.

Из 100 операций, произведенных под наркозом при осаде аула Салты, шесть было сделано мусульманам (трое из них были мирными и трое неприятельскими мюридами). Через переводчика Пирогов объяснил раненому, что в склянке с эфиром находится средство, вдыхая которое правоверный на некоторое время переносится в рай Магомета, в обитель блаженства. Раненый не оказывал сопротивления и послушно вдыхал в себя эфир. Придя в себя после операции, он объявил, что находился в каком-то невыразимо приятном месте, в котором желал бы еще далее оставаться. Влияние эфира на мусульман оказывалось быстрее и легче. Они вдыхали эфир без всякого отвращения.

Раненые мусульмане изумляли своей твердостью и равнодушием к телесным страданиям. Николай Иванович так описывает поразившую его стойкость раненого мюрида: «Один из них спокойно, без всякой перемены на лице, сидел на носилках, когда наши солдаты принесли его к нам в лазарет. Одна нога его была обвязана тряпками; я думал, судя по его равнодушию, что он незначительно ранен. Но каково же было мое удивление, когда, сняв повязку, я увидел, что нога его, перебитая ядром выше колена, висела почти на одной только коже! На другой день после отнятия бедра этот же мюрид сидел между нашими ранеными, опять также спокойно и с тем же стоицизмом. Да и другие мусульмане из нашей милиции переносили с необыкновенной твердостью боли и страдания, неразлучные с наружным поведением» [106].

Описывал Пирогов и особенности лечения раненых из местного населения, которое отличалось от тех условий, в которых проходили лечение раненые русские солдаты: «Раненые тотчас же отправляются в свои аулы, где они окружены попечением родных и друзей, пользуются чистым воздухом и всеми выгодами и приятностями домашней жизни, между тем как целые сотни наших раненых лежат вместе, вдыхают воздух госпиталей, имеют перед глазами одни страдания и смерть своих собратьев, окруженные прислугой, которую только строгость и субординация принуждают к исполнению обязанностей человеколюбия» [107].

Интересны и методы лечения свежих переломов, применявшиеся местными врачами-екимами. Так, фиксация конечности при свежих переломах производилась шкурой, снятой с только что убитого барана. Вся конечность обертывалась этой кожей, внутренняя сторона которой обращалась к наружной поверхности тела. Повязка оставалась несколько недель без перемен, и шкура, засыхая на теле, образовывала род твердой и неподвижной коробки, в которой находилась поврежденная конечность.

Ампутацию местные врачи не делали. Пирогов сообщает о рассказанных ему военными врачами случаях, когда во время их боевой экспедиции воюющие с ними чеченцы привозили в наш арьергард своих раненых, которым они считали нужным сделать ампутацию; наши врачи делали отнятие члена, а неприятели опять увозили своего раненого назад к себе.

По окончании осады Пирогов и его экспедиция отправились с главным штабом обратно в Темир-Хан-Шуру, куда прибыли в начале октября. В это время уже выпал снег. Здесь был осмотрен госпиталь, где находилось много раненых, уже знакомых им. Там же было сделано несколько операций, преимущественно выпиливания костей и суставов, пораженных огнестрельными ранами.

Затем они направились в Тифлис через Дербент и другие города, входящие ныне в Азербайджан. Здесь очень многие страдали малярией. В Дербенте Пирогов был восхищен стеной, идущей от Каспийского моря через хребет Кавказских гор, и железными воротами, построенными (как его уверяли местные жители) арабами. Дербент, расположенный на горе, возвышающейся над Каспийским морем, представлял собой важный пункт в военно-медицинском отношении. После операций в Дагестане туда на осень и зиму свозилось значительное число раненых, поскольку климат там был теплый. Потом был Баку, где Пирогов со своими спутниками посетил колонию индийских поклонников огня и их храм, освещавшийся огненными столпами от горящего в колодцах газа.

Оставив «бесплодную, соляную и горючую почву Баку», они на другой день переехали «в Эдем Закавказья» – в Шемахинскую провинцию, богатую обильными садами гранатовых, шелковичных и других фруктовых деревьев, известную также своими знаменитыми шелковыми изделиями. Николай Иванович напоминает в своем «Отчете», что о шемахинском шелке говорится даже в старинных русских сказках. В шемахинском госпитале Пирогов сделал несколько операций под наркозом. После Шемахи они проездом познакомились с виноградным сердцем Грузии – Кахетией и в конце октября прибыли в Тифлис. Встроенный амфитеатром на горных террасах и разделенный Курой, этот город восхитил Пирогова, он даже назвал его Капуа нашего Закавказья.

В военном госпитале Тифлиса также было сделано несколько операций с помощью эфирных паров в присутствии местных врачей. Из Тифлиса отряд направился по Военно-Грузинской дороге в Ставрополь. Только одна эта дорога, замечает Пирогов, имеет сходство с так восхитившими его Альпами. Между тем он отметил, что в отличие от любимых им Альп, где нередко встречается кретинизм, на Кавказе он не увидел ни одного такого случая. Теперь известно, что это связано с дефицитом йода в альпийской воде, но во времена Пирогова предполагалась другая причина – кремнистая почва, которая превалирует в Альпах.

По пути между Тифлисом и Ставрополем были осмотрены госпитали во Владикавказе и в Екатеринодаре. Во Владикавказе Пирогов под наркозом удалил семнадцатилетней девушке зоб. Там же он с помощью наркоза смог выявить симуляцию притворной неподвижности плечевого и локтевого суставов. После посещения Ставрополя и его госпиталя экспедиция направилась в Прочный окоп (казачья станица на берегу реки Кубань), где также был госпиталь, а затем посетила Тамань (Фанагорию).

В отличие от М. Ю. Лермонтова, который назвал Тамань «самым скверным городишком из всех приморских городов России», на Пирогова Тамань и ее госпиталь произвели весьма благоприятное впечатление. В этом городе, в котором Николай Иванович не забыл осмотреть остатки турецкой крепости, фонтанов и водопроводов, «климат здоров, и это, может быть, один пункт на берегу Черного моря, в котором нет перемежающихся лихорадок». Врачи уверили Пирогова, что даже у больных, отправленных из восточно-береговых крепостей с упорной перемежающейся лихорадкой, она исчезает, как только они прибывают в Фанагорию.

Затем на судне они приплыли в Керчь, а далее через Крым направились в Тавриду и Одессу и дальше в Петербург. Шел уже ноябрь 1847 г.

За время экспедиции по Кавказу, Закавказью и югу России Пирогов посетил свыше 100 военных госпиталей, где демонстрировал проведение операций под наркозом. Всего за это время он применил эфир в 400 и хлороформ в 300 случаях. Сопоставление действия на организм обоих веществ позволило ему дать исчерпывающую характеристику их сходства и различия. Пирогов также смог положительно ответить на основной вопрос о том, «оказывает ли наркоз влияние на повышенную смертность», доказав, что наркоз не повышает смертности, а только избавляет больных и раненых от страданий во время операции.

Ознакомившись с госпиталями и состоянием медицинской помощи в русской армии на Кавказе и в Закавказском крае, Пирогов не мог не обратить внимания на незавидное положение военных врачей. Они выполняли свой сопряженный с опасностями врачебный долг в воюющих войсках, в трудных бытовых условиях, в удалении от всего, что принято называть цивилизацией. Пирогов не мог не высказать свои суждения. Они остаются справедливыми и ныне и читаются так, как будто их написал наш современник: «Как различна участь двух молодых врачей, только что вышедших из учебного заведения, когда один из них получает место в столице при большом госпитале, а другой определяется в полк, в действующий Дагестан! Первый, если он имеет любовь и призвание к науке, находит все средства для дальнейшего образования; другой, разделяя все лишения и опасности военной жизни, проводит время в отдаленной и дикой стране, удаленный от общества, которое могло бы способствовать развитию его сведений и поощрять участием, примером, взаимным сообщением его ревность к науке… отправляясь на Кавказ (молодой врач. – А.К.), проводит целые годы с батальоном в дагестанских аулах или крепостях; для него не следить за наукой и обществом – значит отставать и разучиваться» [108].

Далее, говоря об условиях жизни военных врачей в Кавказской армии, он пишет: «Смертность между врачами на Кавказе (во время экспедиций, от повальных и климатических болезней в крепостях) также более значительна, чем в других частях империи… Врачи в действующих отрядах всегда готовы под неприятельскими выстрелами подавать пособия раненым, и не было ни одного случая, когда бы врача на Кавказе обличили в неготовности идти навстречу опасности; напротив, много раз уже случалось, что они были ранены, убиты; был даже случай, когда один врач должен был принять команду над ротой и взял завал; были случаи, что один врач должен был перевязать при ночном нападении до 200 раненых».

Как это перекликается с нашим временем! Немало врачей, в том числе и выпускников Военно-медицинской академии, беззаветно выполняли свой врачебный долг, оказывали – под пулями и осколками – помощь раненым бойцам и сами гибли в современных войнах на том же Кавказе. А еще раньше – в войне в Афганистане и других локальных войнах, а до этого – в Великой Отечественной войне.

В организации командировки в действующую армию на Кавказ, где Пирогов мог с блеском доказать возможность и эффективность применения наркоза при операциях, а также сделать немало военно-медицинских и прежде всего хирургических наблюдений над течением различных ран, решающее значение имел, как известно, директор Медицинского департамента Военного министерства В. В. Пеликан. Именно он предложил Н. И. Пирогову отправиться на Кавказ по Высочайшему повелению. Поэтому первое краткое сообщение Николая Ивановича о результатах применения эфирного наркоза на поле боя – «О ученых действиях профессора Пирогова на Кавказе» – было написано в форме письма директору Военно-медицинского департамента и опубликовано в «Военно-медицинском журнале».

Пирогов не забывал, что одной из главных целей его командировки являлась необходимость доказать безопасность наркоза при проведении операций. Тогда, отправляясь в командировку, он успел сделать несколько докладов и написать ряд статей в пользу наркоза, а 30 мая 1847 г. – за неделю до отъезда – он сделал «последний выстрел», направляя в медицинский совет Министерства внутренних дел свое исследование о действии эфирных паров. Теперь, по приезде в Петербург, Пирогов помещает в «Военно-медицинском журнале» предварительный отчет о своей командировке: «Отчет о хирургических пособиях, оказанных раненым во время осады и занятия укрепления Салты».

Окончательно обработав полученные данные, Пирогов опубликовал их в виде отдельных статей в «Военно-медицинском журнале» и, наконец, в 1849 г. издал обстоятельную монографию: «Отчет о путешествии по Кавказу». Этот труд, блестящий в художественном и научном отношении, навсегда останется шедевром военно-полевой медицины.

После выхода в свет «Отчета о путешествии по Кавказу» в ряде журналов, в том числе в таких известных, как «Современник» и «Отечественные записки», были напечатаны восторженные отзывы об этой работе. В «Современнике», основанном еще А. С. Пушкиным, а в эти годы возглавляемом Н. А. Некрасовым и И. Н. Панаевым, подробно освещалось содержание труда Н. И. Пирогова. Там были такие строки: «Книга г. Пирогова написана так легко и занимательно, что самые сухие медицинские вопросы представляются в ней под увлекательной формой, доступной всякому образованному человеку. Поэтому мы считаем долгом обратить на нее внимание тех наших читателей, которые не принадлежат к медицинской публике. Последняя уже и без нашей рекомендации прочла от доски до доски любопытный труд гениального профессора».

«Современнику» вторили «Отечественные записки» А. А. Краевского: «Немногие из ученых владеют искусством выражаться так, чтобы сочинения их, при специальности содержания, были доступны всем образованным читателям, увлекая ум и заставляя любить науку». И далее говорилось, что «Кавказская экспедиция 1847 года останется навсегда памятною в летописях науки тем, что окончательно доказала возможность и почти необходимость анестезирования на поле боя».

Борьба Н. И. Пирогова за возможность проведения операций под наркозом завершилась его очередной и полной победой. Не успел он вернуться в Петербург, как 27 ноября 1847 г. министр внутренних дел отменяет циркуляр от 15 марта 1847 г., запрещающий проводить операции под эфирным наркозом, и разрешает применять его всем врачам.

Довольный результатами своей успешной поездки на Кавказ, находясь в состоянии душевного подъема, Пирогов тотчас по приезде в Петербург поспешил явиться на аудиенцию к военному министру князю Александру Николаевичу Чернышеву и был незамедлительно принят.

Пирогов собирался представить ему свои новые соображения, основанные на свежем военно-медицинском опыте и имеющие большое значение для улучшения медицинской помощи в действующих войсках. Однако в его отсутствие в русской армии, во все времена часто меняющей свою воинскую форму, произошли очередные изменения военных мундиров. Пирогов, вдохновленный блестящими результатами экспедиции на Кавказ, наполненный – нет, скорее переполненный – свежими мыслями и идеями, не учел этого. Он явился на прием к военному министру, и не только министру николаевской эпохи, но и личному другу императора, который предельно ревниво относился к любым нарушениям внешней формы, в недостаточно опрятном мундире старой формы. Министр, раздраженный такой неучтивостью профессора, не стал слушать его отчета и планов усовершенствования военно-медицинской службы, а отправил его к попечителю академии генералу Н. Н. Анненкову. Здесь Пирогов выслушал резкий выговор насчет небрежности его мундира. «Я был так рассержен, что со мною приключился истерический припадок со слезами и рыданиями», – пишет Николай Иванович в одном из писем баронессе Э. Ф. Раден, другу и помощнице великой княгини Елены Павловны.

Недоброжелатели Пирогова (а у талантливых и успешных людей их всегда бывает много) подхватили весть о выговоре и злорадно распространили ее по городу. Как только эта история дошла до Елены Павловны, она вызвала Николая Ивановича, с которым была знакома, к себе. С Пироговым, который все еще не мог отойти от незаслуженной обиды, во время приема у Великой княгини вновь случился нервный припадок. Он решил подать в отставку, проститься с академией и, быть может, с Россией и уехать в Германию. Однако княгиня, обладающая удивительным тактом, смогла успокоить его, вернуть ему бодрость духа. Она напомнила Николаю Ивановичу о его больших достижениях, которые уже принесли славу русской медицине и принесут, она в этом не сомневалась, в будущем. Княгиня с большим вниманием, вникая во все подробности, слушала его рассказ об успешной работе на Кавказе. Таким образом, Елена Павловна, возможно, сохранила Пирогова для России.

Эти события произошли в самом конце декабря 1847 г., а в начале 1848 г. разыгралась булгаринская история, которая нанесла Пирогову очередные и очень глубокие оскорбления и моральные травмы, после которых он серьезно намеревался подать в отставку и уйти из академии. На этой истории и ее участниках, составивших конфликтный треугольник, стоит подробно остановиться.