Глава четвертая. Медико-хирургическая академия

Петербургский период деятельности (относительно короткий – 15 лет) вошел в историю отечественной медицины как период наибольшего творческого напряжения Н. И. Пирогова. За это время, до предела насыщенное его научными достижениями, российская клиническая медицина смогла заявить о себе во весь голос.

А. Н. Максименков, один из авторитетнейших историков жизни великого хирурга, характеризуя его научные успехи, достигнутые за время работы в Петербургской медико-хирургической академии, справедливо писал: «Творчество Н. И. Пирогова явилось дальнейшим этапом развития отечественной медицины, дальнейшим потому, что первые основы ее были заложены предтечами Пирогова. Имена Буша, Буяльского, Саломона, Савенко уже были знакомы Западу. И если Буяльского называли русским Купером и он был избран почетным членом различных медицинских обществ, то имя Н. И. Пирогова и его труды в академический период уже являлись не фундаментом, а величественным зданием отечественной медицины XIX столетия» [88].

Поражает титанический объем работы, который взвалил на себя Пирогов.

Одновременно с назначением профессором академии 18 января 1841 г. он был назначен членом Медицинского совета Министерства внутренних дел и членом «Временного комитета при министре народного просвещения для предварительного соображения мер к преобразованию медицинской учебной части в заведениях, под его управлением находящихся» (ФЦГВИА, ф. 749. № 140, Л. 1).

Комитет возглавил лейб-медик императрицы Меркурий Алексеевич Маркус. Прежний комитет отличался недостаточной деловитостью и необходимой ответственностью при решении вопросов формирования российских научных кадров и присвоения научных званий и степеней. Он носил этакий непринципиальный характер, когда его члены, по словам Пирогова, присваивали друг другу степени доктора медицины без экзамена. Теперь Николай Иванович получил возможность участвовать в отборе лучших преподавательских кадров на медицинские факультеты русских университетов, и он вместе с другими коллегами, входящими в комитет, делал это с полной ответственностью. В качестве члена этой комиссии Пирогов, вместе с профессорами Зейдлицем, Спасским и лейб-медиком Раухом, участвовал во всех делах и даже выборах медицинских факультетов всех русских университетов. Особенно это участие отразилось в выборе членов медицинского факультета Киевского университета, который создавался в это время. Другим важным делом комиссии был пересмотр статуса об экзамене на медицинские степени. В старом экзаменационном статусе допускались целых шесть медицинских степеней: три степени лекаря (лекарь 1-го, 2-го и 3-го отделений), доктор медицины, доктор медицины и хирургии и медико-хирург. Пирогов предлагал сокращение до двух степеней: лекаря и доктора медицины, но это предложение не прошло, тем не менее вместо шести были приняты три степени: лекарь, доктор медицины и доктор медицины и хирургии.

Наибольшую гордость Николая Ивановича вызывало принятие комиссией и утверждение Министерством народного просвещения госпитальной хирургической клиники для всех русских университетов, которая недавно была учреждена по его проекту в Санкт-Петербургской медико-хирургической академии.

Этот комитет проработал эффективно, но недолго. 11 декабря 1842 г. в связи с окончанием его работы Н. И. Пирогов был представлен к награде и произведен в статские советники, что, согласно Табели о рангах, соответствовало воинскому званию полковник.

Тогда же, 18 января 1841 г., Пирогов получает еще один пост. Он назначается директором Санкт-Петербургского инструментального завода по технической части «с тем, чтобы новая его обязанность не касалась хозяйственной и счетной частей завода и не отвлекала его нисколько от занятий…», писалось в приказе, поступившем из Министерства внутренних дел в Конференцию академии.

Инструментальный завод был заложен еще при Петре I на Аптекарском острове, при Аптекарском огороде. Ныне он хорошо известен как завод медицинских инструментов «Красногвардеец».

Привыкший ответственно и добросовестно относиться к любому порученному делу, с приходом на завод Пирогов стал глубоко вникать в процесс производства, он лично интересовался не только продукцией завода, но и профессиональным уровнем каждого мастера. Вскоре после начала его работы, в 1841 г. из Вюрцбурга прибыл новый инструментальный мастер Альберт Клейнганс (Маленький Ганс). Пирогов для проверки его мастерства предложил изготовить пробный набор, в состав которого вошли наиболее сложные по тому времени инструменты, и только после этого санкционировал его поступление на завод. Когда же после преждевременной смерти Клейнганса (1843 г.) лейб-медик Н. Ф. Арендт вызвал из Геттингена нового мастера Вильямса Гельцке, то Пирогов, осмотрев его пробное задание, не нашел возможным принять этого мастера на завод.

В должности технического директора завода Пирогов состоял с 1841 по 1856 год, когда он оставил академию. Деятельность его на этом поприще оставила неизгладимый след в истории развития русского хирургического инструментария. Пятнадцатилетняя работа Пирогова в этой области на 50 лет определила характер продукции завода. Он создал следующие хирургические наборы: фельдшерский карманный набор, ординаторский, батальонный, полковой, корпусной, госпитальный наборы и, кроме того, патологоанатомические наборы – полковой и госпитальный.

После проверки придирчивым техническим директором инструменты и наборы принимались и оценивались высокоавторитетной комиссией, состоящей из лейб-медика Арендта, президента академии Шлегеля, профессоров Саломона, Нарановича и Дубовицкого. Пирогов постоянно улучшал и совершенствовал наборы в соответствии с развитием оперативной техники. Созданные им укладки выпускались и находились на снабжении русской армии в продолжение почти всей второй половины XIX века.

Таким образом, не только руками Пирогова, но и хирургическими инструментами, сделанными под его руководством и при его участии, оперировались русские воины.

3 марта 1841 г. Конференция донесла попечителю академии генерал-адъютанту графу П. А. Клейнмихелю, что профессор Пирогов вступил в отправление своих обязанностей.

В его обязанности входило самостоятельное заведование всем хирургическим отделением 2-го Военно-сухопутного госпиталя со званием главного врача хирургического отделения. Вместе с тем он назначался профессором госпитальной хирургии, патологической и хирургической анатомии при Медико-хирургической академии.

Это был первый большой госпиталь, в котором началась военно-врачебная деятельность Николая Ивановича Пирогова. Спустя годы в своей речи в Московском университете, произнесенной 24 мая 1881 г. на торжествах, посвященных его полувековой врачебной, научной и общественной деятельности, Николай Иванович охарактеризовал его, как «не что иное, как огромное вместилище госпитальных миазм, пагубных и для больных, и для здоровых организмов».

В хирургическом отделении 2-го Военно-сухопутного госпиталя, отданного «во владение» Пирогову, его встретили муки больных, преступность начальства и, как результат – смерть, смерть… Было от чего прийти в ужас.

Большая часть хирургического отделения, которое вмещало в себя до 1000 кроватей и имело огромные, темные даже днем палаты на 60–100 кроватей, размещалась в главном каменном корпусе на берегу Невы. Вентиляция палат осуществлялась только через длинный коридор, куда открывались их двери, и смрад от ретирадников распространялся по всему отделению. Те палаты отделения, которые находились в отдельных деревянных домах, расположенных во дворе госпиталя, имели лучшую вентиляцию, но сырость в них была неустранимая.

Сердце Пирогова разрывалось от вида молодых, здоровых людей в гангренозном отделении, у которых гангренозные бубоны разрушали всю переднюю брюшную стенку от меркуриальных втираний, которыми до прихода Пирогова их лечил доктор Флорио. Палаты госпиталя были переполнены больными с рожистыми воспалениями, острогнойными отеками и гнойным заражением крови. Пирогов нашел множество больных, требовавших немедленного проведения разных операций, особенно ампутаций и резекций, вскрытия гнойных затеков, глубоких фистул, извлечения секвестров и т. п. Это были все застарелые, запущенные раны у залежавшихся больных в худом госпитале.

В то время одним из методов лечения было наложение фонтанели – образование искусственной раны в подкожной клетчатке, в которой нагноение поддерживалось вложенными инородными телами. Они накладывались обычно на местах прикрепления мышц. Образование фонтанели производилось посредством прижигания каленым железом, при помощи скальпеля, или едкого калия, или еще какого-либо аналогичного вещества. Для поддержания фонтанели в нее вкладывались горошина на нитке или бечева, сплетенная из конопляных нитей, которые ежедневно протягивались или менялись, очищая рану от гноя. Вложенная в рану бечева называлась «заволокой» и вводилась специальной заволочной иглой. Такие методы лечения в русской военной медицине восходили к седой старине. В то время наложение фонтанели называлось «жежением», т. е. прижиганием.

Так лечились хронические, не поддающиеся лечению болезни, и не только такие общие заболевания, как туберкулез, хронические катары легких, эмфизема, но также и глаукома, глухота, в надежде, что застарелая болезнь сможет покинуть организм больного человека через проложенную фонтанель с помощью заволоки. Пирогов возмущался, видя, как некоторые недобросовестные врачи и фельдшера месяцами «лечат» больных фонтанелями и заволоками, часто применяя такое сомнительное лечение для выкачивания денег у пациентов.

Спустя много лет Пирогов в предисловии в работе И. В. Бертенсона, посвященной военным лазаретам, вновь с ужасом вспоминает те дни, когда он стал руководить хирургической клиникой в Петербурге. Он пишет: «Кто не видел собственными глазами, что значит лечение… в госпитале, устроенном по старой коридорной системе, тот, верно, не поверит в настоящее время, что 30 лет назад я застал во 2-м Военно-сухопутном госпитале целые палаты с больными, страдающими омертвениями всех возможных видов (дифтеритическими, цинготными, фунгозными) целой передней стенки живота и пр.; кровотечения, пиемия и септикемия принадлежали тогда к повседневным явлениям. И это случалось у молодых, здоровых и крепко сложенных гвардейцев».

Для проведения операций и перевязок не было ни одного подходящего помещения. Тряпки под припарки и компрессы переносились фельдшерами без зазрения совести от ран одного больного к другому. Лекарства, отпускавшиеся из госпитальной аптеки, были похожи, по словам Пирогова, на что угодно, только не на лекарства. Вместо хинина аптекой выдавалась обыкновенная бычья желчь, вместо рыбьего жира – какое-то иноземное масло. Хлеб и вся провизия, отпускавшиеся на госпитальных больных, были ниже всякой критики.

«Воровство было не ночное, а дневное». Госпитальное начальство не стеснялось и воровало в открытую и проигрывало в карты по нескольку сотен рублей ежедневно. Подрядчики на виду у всех развозили по домам членов госпитальной конторы мясо и другие казенные продукты. Аптекарь продавал на сторону лекарственные запасы. Одновременно со всем этим в госпитале имела место странная, если не сказать преступная, бережливость. В особые камеры, расположенные возле госпитальных палат, велено было складывать отработанный после перевязок материал: грязные тряпки, снятые с ран. Оказывается, с возмущением вспоминает Николай Иванович, госпитальное начальство их продавало!

Этой преступной бережливости и воровству сопутствовала и преступная небрежность, из-за которой, как сообщал Пирогов в одном из своих рапортов, больные целыми днями оставались без лекарств. Ему пеняли за большие издержки йодной настойки и предписывали «приостановить ее употребление».

С таким безобразием, какое увидел Пирогов во 2-м Военно-сухопутном госпитале, ни в Московском, ни в Дерптском университетах ему не приходилось встречаться. Он вынужден был тратить свои силы в неравной борьбе: не кучка преступников была перед ним – весь уклад тогдашней российской жизни.

Как тут не вспомнить Н. В. Гоголя, вложившего в уста одного из своих персонажей бессмертного «Ревизора» – попечителя богоугодных заведений Артемия Филипповича Земляники – такие «восхитительные» чиновничьи перлы: «Чем ближе к натуре, тем лучше – лекарств дорогих мы не употребляем. Человек простой: если умрет, то и так умрет; если выздоровеет, то и так выздоровеет» и «С тех пор, как я принял начальство – может быть, вам покажется даже невероятным, – все, как мухи, выздоравливают».

Надо заметить, что первое представление «Ревизора» состоялось в Петербурге 19 апреля 1836 г., т. е. за несколько лет до прихода Пирогова на работу в Петербург во 2-й Военно-сухопутный госпиталь. Это позволяет сделать неутешительный вывод, что, к сожалению, даже такие выдающиеся литературные и театральные произведения, как «Ревизор», мало оказывают влияния на социальные и нравственные стороны общественной жизни.

Н. И. Пирогов тут же, не откладывая, принялся, по его выражению, «с немецким усердием» за лечение и оперирование запущенных больных, не обращая внимания на неблагоприятную обстановку в госпитале, при которой он подвергал больных операции.

В первые годы академической деятельности у Пирогова было много конфликтов с госпитальной администрацией, не в нравах которой было содействовать ему в деле улучшения состояния его хирургического отделения. Наиболее острые столкновения возникали у Пирогова с главным доктором 2-го Военно-сухопутного госпиталя Д. Я. Лоссиевским, которого он прозвал Буцефалом. В своих воспоминаниях, говоря об одном из таких случаев, Пирогов, описывая его, начинает так: «Начну с Буцефаловой глупости…»

Вот пример одного из них. Однажды Пирогов получил от Лоссиевского бумагу, в которой тот писал следующее:

«Заметив, что в Вашем отделении издерживается огромное количество йодной настойки, которой Вы смазываете напрасно кожу лица и головы, я предписываю Вам приостановить употребление столь дорогого лекарства и заменить его более дешевым.

Гл. д-р Лоссиевский».

Возмущенный Пирогов немедленно отправил эту бумагу обратно Лоссиевскому со следующим объяснением: «На Ваше отношение №… имею честь уведомить Ваше высокородие, что Вы не вправе делать мне никаких предписаний относительно моих действий при постели больных» [89].

«Неостывшая энергия, с которой Пирогов настаивал перед госпитальной администрацией об улучшении вверенного ему отделения госпиталя, была ей настолько нова, непонятна и неприятна, что она в лице главного доктора 2-го Военно-сухопутного госпиталя Лоссиевского решила отделаться от него, представив его сумасшедшим» [90].

Опять ситуация, в которой оказался Николай Иванович, нашла свое отражение в классической русской литературе! На этот раз вспоминается пьеса А. С. Грибоедова «Горе от ума», в которой ее яркий герой и свободомыслящий человек Чацкий был непонятен обществу николаевской эпохи и объявлен им как сошедший с ума.

Главный доктор Лоссиевский сделал секретное предписание ассистенту Пирогова и ординатору госпиталя П. Ю. Неммерту, следующего содержания:

«Заметив в поведении г. Пирогова некоторые действия, свидетельствующие об его умопомешательстве, предписываю вам следить за его действиями и доносить об оных мне.

Гл. д-р Лоссиевский» [91].

Когда Неммерт показал это предписание Пирогову, последний посоветовал ему обратиться к президенту академии Шлегелю, который не принял никакого решения, а только дал совет Неммерту «оставить бумагу при себе и никому не показывать». Узнав о бездействии Шлегеля, Пирогов немедленно предпринял решительные шаги. Он попросил Неммерта предоставить ему эту бумагу, чтобы показать ее новому попечителю академии, которым стал вместо Клейнмихеля дежурный генерал П. Ф. Веймарн, и объявить ему, что если этому вопиющему делу не будет дан соответствующий ход, то он подает просьбу об отставке. Веймарн, по словам Пирогова, был смущен и успокоил его, пообещав, что на следующий день им будет все улажено, и если он и тогда останется недоволен, то этому делу может быть дан законный ход. Веймарн действительно не стал откладывать разрешение этого скандала и после ухода Пирогова тут же послал фельдъегеря за Лоссиевским, который привез его в штаб, где ему предстоял очень серьезный разговор с попечителем академии.

На другой день Пирогова пригласили в контору госпиталя, и там в присутствии президента академии Шлегеля Лоссиевский, в парадной форме, со слезами на глазах, принес извинения Николаю Ивановичу.

Однако Пирогов не просто удовлетворился этим позором главного доктора госпиталя. Воспользовавшись благоприятным моментом, он показал прилюдно Лоссиевскому и президенту Шлегелю мерзейший хлеб, который был роздан больным, и заметил, что это прямая обязанность главного доктора наблюдать за порядком, пищей и всей служебной администрацией.

И далее в течение всей своей врачебной деятельности Николай Иванович не уставал напоминать везде и всегда, что злоупотребления в пище, топливе, белье, лекарствах и перевязочных средствах действуют так же разрушительно на здоровье больных, как госпитальные миазмы и заразы.

После этого инцидента Лоссиевский, по словам Пирогова, сделался тише воды, ниже травы и вскоре был перемещен в Варшаву. Однако и там, на посту главного доктора варшавского госпиталя, он не изменил своей натуре. Во время посещения Варшавы Николаем I была обнаружена масса злоупотреблений, сделанных этим неисправимым казнокрадом, который, наконец, был отдан под суд.

Место Лоссиевского занял доктор Брун. Однако и с появлением нового начальника обстановка в госпитале мало изменилась. Это были, говоря нынешним языком, люди одной системы. Неудивительно поэтому, что вскоре Брун, чтобы скомпрометировать Пирогова, спровоцировал одного больного бежать из клиники на городскую гауптвахту и сообщить там о том, что якобы Пирогов вопреки его желанию стремится сделать ему операцию.

В результате этого происшествия попечитель академии Веймарн предписал производить операции только после общего консилиума и с разрешения главного доктора госпиталя. Такое распоряжение попечителя в корне противоречило той инструкции, которая была дана сверху при занятии Пироговым своей должности. Там определялись отношения администрации госпиталя и главного врача хирургического отделения, который оставался независимым в своих решениях от руководства госпиталя при лечении больных отделения. Это предписание Веймарна не могло не вызвать у Пирогова совершенно законного возмущения. Такое подчинение и контроль со стороны невежественной администрации госпиталя, систематические придирки главного доктора Бруна унижали Пирогова как ученого, клинициста и педагога в глазах окружавших его лиц – сотрудников кафедры, отделения и студентов. В конце концов это привело к тому, что 25 сентября 1845 г. Николай Иванович подает президенту академии Шлегелю прошение об отставке. Она не была принята, но этот демарш помог Пирогову добиться восстановления своего прежнего положения.

Пирогов, со всей своей неукротимой энергией молодого профессора, был полон бескорыстного желания оказывать помощь страждущим и больным людям, не ища при этом личной выгоды. Он был готов без устали оперировать, разрабатывать новые хирургические подходы и инструменты. Увлеченный своей работой, Пирогов не придавал значения многим обстоятельствам, сопровождавшим его жизнь, которые между тем не могли быть не замечены окружавшими его людьми: «Кровь на лекциях Пирогова лилась ручьями, пачкая одежду студентов и профессора, который не обращал внимания на свою внешность и всегда носил белье сомнительной чистоты». Имея к тому же довольно резкий характер, он должен был с трудом входить в сложившиеся во 2-м Военно-сухопутном госпитале и академии порядки. Ранее уже упоминалось, что Пирогов еще в период своей работы в Дерпте в своем атласе «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фасций» грубо задел самолюбие И. В. Буяльского, резко критикуя его ранее изданный атлас «Анатомико-хирургические таблицы», награжденный бриллиантовым перстнем от императора. Все это вызвало вражду между двумя знаменитыми русскими хирургами. По словам В. А. Оппеля, «…между Пироговым и Буяльским должна была начаться борьба в смысле соревнования в научной и практической деятельности… и соревнование со стороны Буяльского сопровождалось некрасивыми средствами». Следует добавить, что Буяльский в академии имел немало сторонников и, в отличие от Пирогова, всегда оперировал в длинном белом и чистом халате. Несмотря на молодость, Пирогов имел довольно скромную внешность молодого, рано начавшего лысеть человека, с небольшим косоглазием, деликатно отмеченным Репиным только прищуром глаз на известном портрете, написанном во время чествования Николая Ивановича в Москве на закате его жизни в 1880 г.

А вот как описывает С. Я. Штрайх, один из биографов Пирогова, первый период его пребывания в Петербурге: «Невзрачный, косоглазый, никогда не надевавший присвоенного ему по должности и званию мундира, суетливо бегавший по улицам и высматривающий интересных больных (был известный случай составления полицейского протокола на Пирогова, пристававшего на улице к охтинской бабе, которой он предлагал 25 рублей за разрешение вырезать какой-то редкий нарост на шее), этот неугомонный, настойчивый, работавший по 20 часов в сутки человек с первого приезда в Петербург действительно грозил нарушить то семейное начало, которое объединяло академиков-семинаристов».

В том, что молодой и неутомимый Пирогов был полон хирургической страсти и задора, нет ничего удивительного. Вероятно, многие хирурги могут вспомнить, как в молодости, встретив на улице человека с бросающейся в глаза патологией, например – с наростами на носу, т. н. ринофимой, оттопыренными ушами, громадными липомами на шее или голове, с деформациями конечностей и т. п., ощущали не только острое желание пригласить такого пациента к себе на операцию, но иногда и осуществляли его.

В течение первого года по прибытии в Петербург Пирогов изо дня в день занимался лечением больных в страшных, мало приспособленных помещениях 2-го Военно-сухопутного госпиталя. Он оперировал их, как он писал, «в отвратительных до невозможности старых банях этого же госпиталя». Там же, в банях, за неимением других помещений, он производил вскрытие трупов. Очевидно, гнойно-септические осложнения были столь часты, что Пирогову приходилось делать до двадцати аутопсий за день. Он вскрывал трупы умерших больных и в летнюю жару, и в зимние холода.

Позже в своем капитальном труде «Начала общей военно-полевой хирургии», изданном в 1864 г., Пирогов среди причин, вызывающих гнойно-септические осложнения у госпитальных больных, называл грязное платье и руки врачей и больничных служителей: «Одно время я в том же платье делал и перевязку больных в этих отделениях, и вскрытие трупов, и хирургические операции в госпитале и приватной практике; я заметил, что свежие раны после операции стали нередко принимать худой вид, сопровождались рожами и острогнойными отеками, я приписывал это влиянию эпидемий и, когда мне заметили мои домашние, что обшлага у моего фрака пахнут, то я долго еще не хотел верить, что я сам был первоисточником зараз».

Пирогов в это время жил в доме Коссиковского у Гагаринской пристани на левом берегу Невы. Поэтому ему приходилось дважды в день на лодке пересекать Неву (Литейного моста, как известно, тогда еще не было), чтобы прибыть в академию, которая находилась на правом берегу реки, на Выборгской стороне. Во время ледохода (ноябрь, декабрь) надо было переправляться на лодке через Неву, пробиваясь иногда по два часа между льдинами.

С началом работы в Медико-хирургической академии Пирогов принял активное участие в деятельности Общества практических врачей Санкт-Петербурга, где регулярно делал сообщения по материалам своей научной и практической работы. Там, среди столичных врачей, он имел трибуну, где мог пропагандировать и популяризировать свои новые научные и клинические достижения и идеи и смог приобрести немало сторонников. Пирогов состоял членом этого общества вплоть до своего ухода из академии и переезда из Санкт-Петербурга в 1856 г. О его активном участии в работе этого врачебного товарищества говорит внушительное количество сделанных за эти годы сообщений, а их было немало – около 70 [92].

Одновременно с началом работы в академии Пирогов стал безвозмездным консультантом нескольких городских больниц – Обуховской, Петропавловской, Мариинской, Святой Марии Магдалины, Детской и Максимилиановской, которые регулярно посещал.

С начала работы в академии Н. И. Пирогов стал интенсивно работать над созданием полного курса прикладной анатомии. При этом им было изготовлено большое количество анатомических препаратов, иллюстрирующих строение различных областей человеческого тела. В январе 1842 г. он уже представил в Конференцию академии предложение об издании этого труда, цель которого, по словам автора, состоит в том, «чтобы сообщить врачам посредством с натуры снятых изображений прикладную сторону анатомии, потому три отделения будут составлять полный курс издания: анатомия физиологическая, хирургическая и патологическая».

Издание должно было состоять из 100 таблиц in folio, и работа должна завершиться через два с половиной года. Предполагалось ежегодно выпускать по 8 тетрадей, содержащих по 5 таблиц с текстом на латинском и русском языках. Цена атласа предполагалась в 100 рублей ассигнациями. Так как для издания необходим был капитал в 30 000 рублей, Пирогов просил академию дать заимообразно 1500 рублей для издания первого выпуска с тем, чтобы подписчики могли видеть содержание и характер произведения [93].

Конференция академии рассмотрела ходатайство Пирогова и пришла к заключению, что предполагаемое издание, несомненно, принесет пользу как студентам, так и врачам. Кроме того, академия считала, что этот богатый по замыслу труд составит честь не только автору, но и академии в целом.

По ходатайству Конференции с «Высочайшего повеления» Пирогов получил из Государственного казначейства 1500 рублей и принялся с большим рвением за осуществление своей идеи. Он тщательно препарировал послойно каждую область, а художник Мейер с большим искусством выполнял рисунки в натуральную величину.

Николай Иванович, вспоминая эпизоды, связанные с изданием «Прикладной анатомии», пишет: «По случаю издания моей прикладной анатомии (на русском и на немецком языках – издание Ольхина, не окончившееся по причине его банкротства) я в один и тот же день посетил двух нужных людей: министра Канкрина, у которого надо было испросить разрешения на ввоз беспошлинно веленевой бумаги для литографии, и Виллие, который мог способствовать распространению издания в военных библиотеках.

Для обоих этих господ я принес иллюминированные экземпляры атласа. Граф Канкрин, поглядев на них, тотчас же разрешил беспошлинный привоз бумаги, заметив только о моих анатомических рисунках: Es sind sehr schöne, aber auch sehr traurige Dinge».

Виллие, посмотрев рисунки, также дал согласие на покупку атласа для военных библиотек.

К сожалению, как уже упоминалось, из-за банкротства издателя этому произведению не суждено было увидеть свет в полном объеме. Были изданы только первые 12 выпусков (тетрадей), относящиеся к топографической и прикладной анатомии верхней конечности, стопы и голени.

В этой «описательной, физиологической и хирургической анатомии» Пирогов последовательно, слой за слоем, рассматривает строение конечностей, давая каждому оценку с практической точки зрения. Он подробно разбирает фасциальные и синовиальные влагалища и межфасциальные пространства. В прикладной анатомии, как справедливо замечает А. М. Геселевич, Пирогов показал значение метода послойного изучения тела человека, пользуясь которым в дальнейшем его последователи, по мере развития практической хирургии, изучили все области тела.

В мае 1843 г. выходят три тетради «Полного курса прикладной анатомии человеческого тела», и Николай Иванович награждается 500 рублями серебром и бриллиантовым перстнем, а 17 апреля 1844 г. он удостаивается за этот атлас полной Демидовской премии академии наук. Это была его вторая Демидовская премия.

Отзыв на эту работу Пирогова по поручению академии наук давали Карл Карлович Зейдлиц и Карл Максимович Бэр. В своем отзыве Бэр писал, что произведение Пирогова представляет собой «подвиг истинно труженической учености, потому что автор поставил себе целью заново переисследовать и в точности изложить весь состав так называемой описательной анатомии и именно в отношении практической медицины. Мы находим в таблицах точность и полноту исследования, верность изложения, остроумный взгляд на задачи» [94].

Пройдет не так уж много времени с момента издания «Прикладной анатомии», когда Пирогову придется пережить немало горьких минут. Один из гениев беспринципности, одиозная личность, приближенная к жандармскому III отделению, Фаддей Булгарин, очевидно, с подачи лица, хорошо знающего анатомию и находящегося в конфронтации с Пироговым, будет марать грязью его имя и его труд, отмеченный высшей наградой академии наук, в своем скандальном журнале «Северная пчела», обвиняя великого труженика в плагиате. И тут выдающиеся представители европейской науки – К. М. Бэр и К. К. Зейдлиц – встанут на защиту имени Пирогова и дадут достойный отпор зарвавшемуся борзописцу. Но об этом речь пойдет позже.

Тяжелый, изнурительный труд, который взвалил на себя Пирогов, конфликты с госпитальным руководством и его приспешниками привели его к крайнему переутомлению, сильно подорвали его здоровье, и он заболел. В конце лета 1841 г. Николай Иванович, как он пишет, «стал чувствовать то головокружение или лихорадочную дрожь, то схватки в животе с желчным, жидким испражнением». Так длилось до февраля 1842 г., когда он так ослабел, что должен был слечь в постель.

Пирогова лечили его близкие товарищи – Зейдлиц, Лерхе, Раух. Однако ему ничего не помогало, и никто до поры до времени не мог выяснить причину его болезни. Но, как вспоминает Пирогов, «один Раух более других… угадал, приписав ее моим госпитальным и анатомическим занятиям».

Снова предоставим слово Николаю Ивановичу, который описал драматические моменты своей «непонятной» болезни: «Вся болезнь продолжалась ровно шесть недель. Я лежал не двигаясь, без всяких лекарств, потеряв к ним всякое доверие. Наконец, хотя не имея бреда, но с головой не совершенно свободной, я потребовал теплую ароматическую ванну. Мои домашние не посмели мне отказать, а дело было уже вечером. После ванны со мной произошла какая-то пертурбация во всем организме; бреда настоящего не появилось, но мне показалось, что я летал и что-то постоянно говорил. Через несколько часов у меня сделался необыкновенный озноб. Я чувствовал, как меня во время сотрясательной дрожи всего приподнимало с кровати. Затем вдруг и сердце начало замирать; я почувствовал, что обмираю, и закричал, что есть силы, чтобы на меня лили холодную воду. Вылили ведра три и очень скоро. Обморок прошел… Тогда наступило быстрое выздоровление при помощи хинина и хереса» [95].

После этой болезни Николай Иванович поехал восстанавливать свое здоровье в столь любимый им Ревель. Там он снова стал купаться в море и совершать длительные прогулки по приморским паркам. С выздоровлением у Пирогова неожиданно появилась вредная привычка. Он начал курить, чего никогда раньше не делал, даже проводя длительные часы в анатомическом театре.

Но главное, что в конце болезни произошло с Пироговым, бывшего, по сути дела, одиноким человеком, большую часть жизни посвятившего напряженной каждодневной и многочасовой работе, – это «зарождение в его душе потребности семейной любви и семейного счастья».

Эти слова о любви и остром желании женской близости, так не хватавшей ему, Пирогов писал в своих воспоминаниях уже слабеющей рукой, незадолго до того, как перо выпало из его рук…

Николай Иванович вспомнил свои годы, проведенные в Дерпте, где встречался с двумя веселыми молодыми девушками – Катей Мойер и Катей Березиной. И хотя Пирогову тогда больше нравилась Катя Мойер, но и другая Катя – Екатерина Дмитриевна Березина – была ему также приятна. После того как брак с Катей Мойер не состоялся, а переданные ему ее слова – «жене Пирогова надо опасаться, что он будет делать эксперименты над ней» – его очень задели, любовь к Кате Мойер у глубоко уязвленного Пирогова угасла. Мог, очевидно, потеряться интерес и к другим женщинам. Поэтому позднее, уже в Петербурге, Пирогов, встретив другую Катю – Катю Березину с матерью Екатериной Николаевной, уединенно живших на Васильевском острове, он не проявил к ней какого-либо интереса и потерял ее из виду. Теперь, когда у Пирогова восстановилось здоровье и душевное равновесие, он вновь почувствовал естественный и сильный зов природы. Пирогов разузнал, что Катя вместе с матерью жила в деревне у брата матери графа Татищева, и сделал ей письменное предложение.

Как при первой женитьбе, так и при второй, вызванной преждевременной смертью Екатерины Дмитриевны, Пирогов проявил себя человеком с несколько патриархальным пониманием обязанностей супружеской жизни. Он считал, что семейная жизнь и семейный быт должны быть поставлены на службу наилучшего выполнения его профессиональных обязанностей. В этом отношении характерны письма невесте, где Пирогов много распространялся об обязанностях жены и очень мало уделял внимания личной привязанности и любви к своей избраннице, чем не без основания вызвал не только недоумение, но и неудовольствие со стороны невесты и ее родственников.

Так, в письме Екатерине Дмитриевне Березиной он подробно описал свои прежние увлечения и в пространной форме изложил свои взгляды на семейную жизнь, которые, вероятно, были почерпнуты из его многолетнего общения с прагматичными немцами. Он детально, буквально по пунктам, расписывает все обязательные стороны будущей семейной жизни, включая улыбки жены и ее нежные поцелуи. В частности, Пирогов считал, что его жена должна: «…посвятить свою жизнь, чтобы отрадою улыбки, нежно целуя и всеми, всеми обнаруживаниями внутреннего чувства доказать своему избранному, что и она сочувствует вполне его стремлению, содействует всеми силами, своей мощностью любви к достижению предначертанной цели, услаждая приятною ласкою, привязанностью к домашнему быту…» [96].

Получив согласие матери и отца Дмитрия Сергеевича Березина, который жил от них отдельно, Пирогов предложил своей невесте с матерью поехать в Ревель на морские купанья, куда он также должен был прибыть через месяц.

Ожидание невесты и скорой свадьбы пробуждают в Пирогове уже не прагматичные, а романтические и возвышенные чувства.

«Этот месяц разлуки, – вспоминает Николай Иванович, – был для меня тем замечателен, что в первый раз в жизни почувствовал грусть о жизни. В первый раз я пожелал бессмертия – загробной жизни. Это сделала любовь. Захотелось, чтобы любовь была вечна – так она была сладка. Умереть в то время, когда любишь, и умереть навеки, безвозвратно, мне показалось тогда в первый раз в жизни чем-то необыкновенно страшным» [97].

11 декабря 1842 г. состоялся брак Николая Ивановича Пирогова и Екатерины Дмитриевны Березиной. Ему было 32 года, а жене 21. Пирогов получил в качестве приданого от отца жены более 150 000 рублей с условием, чтобы мать невесты отказалась от следуемой ей части из капитала ее мужа.

После свадьбы Екатерина Дмитриевна перешла жить в дом Пирогова. Быть женой человека, фанатично преданного науке и отдающего ей почти все свое время, очень нелегко. Но Екатерина Дмитриевна с первых минут совместной жизни смогла понять своего мужа и старалась жить только его интересами. Николай Иванович в семейной жизни отличался известной деспотичностью, считал необходимым постоянное пребывание жены дома.

Интересна характеристика первой жены Пирогова, почерпнутая Ю. Г. Малисом в воспоминаниях одной из подруг Екатерины Дмитриевны: «Она была цветущего здоровья, что называется, кровь с молоком, настоящая жена для хирурга, которому приятно после страдальческих лиц своих больных найти у себя дома свежее, румяное личико, дышащее здоровою красотою; была олицетворением кротости и очень хороша собою». Далее приводятся некоторые черты семейной жизни Пироговых. Николай Иванович впоследствии переменил свои взгляды на женщин, но в то время они полностью соответствовали положениям замшелого «Домостроя». «Он желал, чтобы жена его не бывала на балах и даже в театре, чтение романов и короткое знакомство с кем бы то ни было он тоже запрещал. У Екатерины Дмитриевны характер был очень уступчивый и кроткий, она не тяготилась такой жизнью» [98].

7 ноября 1843 г. Екатерина Дмитриевна родила сына. В честь мужа его назвали Николаем. Пирогов был очень рад, что родился сын, и считал, что он будет продолжателем его дела.

Летом Пирогов снова поехал на Ревельское взморье, теперь уже вместе со своей семьей.