V
Утро росистое. Дубравин выползает наружу. Оглядывается вокруг.
Серым пятном догорает костер. Разноцветный палаточный городок вписался в пейзаж. Тент, натянутый между деревьями, прикрывает от солнца. У берега уткнулся носом в песок белый катер.
Хорошо. Отдыхает душа вдали от шума и суеты.
Прошел к берегу. Где-то вдалеке на воде кинулся, всплеснул сазан. Потом еще один. И как сорвалось. Целый концерт. То там, то здесь бьется над Доном, плещет крупная рыба.
«Ошалели от радости жизни! — думает Дубравин. — Вот и скачут».
В палатке у речки о чем-то шепчутся два голоса. Прислушивается. Кажется, Анатолий с Марией.
«Поладили, что ли?»
Вдалеке на реке слышен звук мотора. Видно, какой-то рыбак вышел спозаранку. Звук приближается. Растет. И вот из-за поворота показывается лодчонка. На корме сидит, нахохлившись, мужичишка в дождевике…
Дубравин машет ему рукой…
* * *
День отдыхали. Ходили на катере вверх и вниз по течению. Осматривали места. Казаков с Бархатовой переправлялись на другой берег. Что-то искали в зарослях.
Потом обедали. Купались до посинения. Играли на берегу в волейбол.
К вечеру начали одеваться потеплее. Достали из рюкзаков спортивные костюмы. Расставили специальные пахучие дымки от комаров.
От аккумуляторов с катера дали электрический свет. Уселись на раскладных стульях и креслах вокруг сборного стола. Отужинали чем Бог и Дон послали.
Вечер длинный, теплый. Компания тоже теплая.
Вино развязало языки. Здесь все свои. Как же не поделиться сокровенным? Слово за слово. И пошел разговор о том, что волнует каждого. О душе. О Боге. О собственном пути в незнаемое. О чудесах.
Володька Озеров — этакий ежик со щетиной на лице и голове — собственно, и начал:
— Сначала жили с Надюхой. Ничего не скажу. Хорошо жили. К тому времени дети уже выросли. Поехали учиться. Остались вдвоем. А там с нею беда приключилась. Болесть злая. Никто не мог помочь. Ни я, ни врачи. Ни народные целители. Запустили дело. В общем, похоронил я Надюху. И такая меня тоска взяла, что запил вчерную. Один. Бросил я тогда все свои дела. Оставил Торгово. Понял, что ни хрена среди людей современного мира не найду я покоя. Везде проникают страсти. И махнул на Камчатку. В Ключи — есть такой поселок там. Оттуда мой батя… С Камчатки. И дед. Тут и началось все как бы заново. Жила одна семья рядом. Вы только не смейтесь. Ительмены. Стал я к ним захаживать. К их деду. Водочкой побаловаться. И были у нас при этом свои разговоры…
* * *
В тот момент, когда Володька рассказывал свою невеселую историю, у Марии Бархатовой зазвонил телефон. Проклиная цивилизацию, которая дотянулась и сюда, она отошла в сторону. Поговорить.
Звонил Юрков, чтобы сообщить новость. Мария позвала от костра Казакова, чтобы тот тоже поучаствовал. Юрков рассказывал:
— Всё! Нашли его, субчика! Нашли! Он в больнице лежит. Сильно пострадал. Обгорел. Обожженный весь. Как вычислили? Да ладно! Профессиональная тайна. Но дело не в этом. Копья при нем нет!
— Это как? Почему? — удивились поисковики-соратники.
— Он все рассказал. Ушел он от нас тогда по Дону. По реке. Там на плоту народ двигался. Он к ним пристал. Вместе они и спускались. А вот дальше он несет какую-то блажь. Якобы ночью на стоянке он увидел летающие огни. Ну, полюбопытствовал. И огни эти на него напали. Жгли, гнали. Говорит, как огненные осы. «Или шаровые молнии». Они били его, загнали в воду. Потом из воды он вылез. И поднялся по лестнице в какую-то пещеру на берегу. Спрятался в ней от этих огней. В общем, какой-то бред несет! Но видок у него, я скажу, ужасный. Весь в ожогах. Трясется, как припадочный.
— А копье? Куда он дел копье? — в один голос спросили Бархатова и Казаков.
— Хрен его знает! Вспомнить не может. То ли оно осталось на стоянке, где они отдыхали. То ли он тащил его с собою и где-то потерял. Одно ясно. Где-то на реке. Рассказывает, что там была деревянная лестница и пещера. Там эти огни его и настигли.
— Ну, ясно! Что делать будем?
— Думаю, чуть оклемается, пусть покажет, где это было. Уж больно жалок он. Досталось ему…
Разговор закончился неожиданно. Как и начался. Бархатова и Казаков вернулись к костру, где в это время Володя Озеров закончил рассказывать какую-то красивую ительменскую сказку и продолжал свое повествование о старом шамане:
— Ну а если серьезно, то он и научил меня шаманить по-настоящему. Долго учил. Делать не совсем так, как я делал до этого. Сначала посадил на специальную диету. Очищение организма. Надо ограничивать себя не только в еде. Но и в духовном плане. Запрещено сквернословить, пустословить, сплетничать. Ограничить круг общения. Уединиться.
Володька встал. Подбросил в костер несколько поленьев. Посмотрел на огонь долгим немигающим взглядом. И продолжил рассказ:
— В пище тоже не все просто. Табу на красное мясо. Только речная рыба. Овощи — пожалуйста — картошку. Помидоры, морковку, зерно. Яйца можно. А вот хлеб, сыр, молоко — нельзя. Даже черный чай и кофе. Лекарства тоже нельзя. И нужна постоянная осознанность в делах. Диета необходима для того, чтобы установить связь с окружающей природой. Чувствовать ее. Чувствовать растения. Мир. Диета может длиться от нескольких дней до нескольких лет…
— Похожа эта диета на христианский пост? — спросил кто-то из сидящих у костра.
«Да, похожа свинья на ежа!» — скептически шепнул про себя Казаков. Ему казалось, что только у них в монастыре все делается правильно. А тут вот Володька рассказывает о своем опыте. Странном опыте.
— Диета закончилась в один день. Дед заявил, что я очистился. И теперь пора приобщиться к миру духов. Мы выехали в тайгу. И там, на одиноком камне, вдали от людей, дед облачился в сшитый из черных перьев костюм Ворона. На голову надел маску с огромным клювом. На меня напялил такой похожий на индейский головной убор. Тоже из перьев.
Все, как завороженные, слушали рассказ Озерова, отмахиваясь от мечущегося в стороны дымка костра.
— В общем, разожгли огонь. Дед-Ворон закурил трубку. Глотал дым. И задувал его в бутыль с коричневой, духовитой, похожей на коньяк жидкостью. Как он объяснял мне до этого — там находится специальный напиток, настоянный на травах и грибах. Он выпил его. Потом налил мне стакан, полный до краев. Я тоже выпил. Вкус напитка был специфический. Это трудно объяснить. Дед-Ворон посидел, посидел, видимо, чтобы забрало. И подняв бубен, начал медленно и ритмично бить в него, погружаясь в транс…
В это время Мария Бархатова потихоньку, на ушко начала комментировать рассказ Озерова, чуть склонившись к Людке Крыловой:
— В принципе, шаманские практики во всем мире очень похожи. Чтобы добиться измененного состояния сознания, используются давно известные методики — специальные напитки, ритмичная музыка, костюмы. Я думала, что у нас в стране это уже так, в первозданном виде, не сохранилось. А вот надо же! Встретить шамана в центре России! Такого я не ожидала. Ну никак… не ожидала…
— Горел костер. Шаманский напиток постепенно кружил голову. И я двинулся в такт и ритм за дедом-Вороном и его бубном. Танцевали вокруг огня. Постепенно, я даже не заметил как, переместился в какой-то совсем другой мир. Он был полон каких-то то ли существ, то ли сущностей. Я видел не глазами, а как бы всем телом. Сущности или существа, окружавшие меня и деда-Ворона, — это были, судя по всему, духи, а может, и души наших предков. Эти духи жалобно стонали, просили дать им энергию, дать им силу… Были и другие существа из этого мира… Дед-Ворон в такт ударам бубна сначала тихонько, а потом все громче и громче запел свою песню. Необычную песню. И духи, которые до этого жалобно стонали, шуршали, устраивали между собою свалку, присмирели, успокоились. А я тоже почувствовал себя, как ребенок в колыбели, когда мама поет над ним любовную песню. На эту песню откуда-то из леса пришел он.
— Кто он? — заворожено спросила Крылова.
— Я сразу узнал его. Это был дух медведя. Да, того самого медведя. В этот момент я почувствовал такой ужас. Такой страх. И вспомнил то, что было давным-давно, спрятано где-то в сознании моем, что ли… Я иду по белому-белому пушистому снегу. На лыжах. Зимой. И чувствую исходящую от леса опасность. Чей-то взгляд. Пристальный и тяжелый. И этот взгляд вызывает внутри меня омерзительный страх. И ужас. Но я не могу понять, откуда грозит опасность. А когда прохожу мимо поваленной сосны, из-за нее выскакивает что-то буро-темное, чудовищное. Я чувствую только удар. Рев над головой моей, укрытой в малахае. И запах. Острый запах зверя, который бьет в ноздри. И еще хруст. Хруст моих костей в пасти… И вот теперь, во время сеанса, дух медведя-шатуна, убившего меня в какой-то другой, неизвестной мне жизни, пришел сюда из леса. Дед-Ворон выманил его. Все тело мое одеревенело. Руки, ноги онемели… Я уже не мог двинуться от страха… И сидел в сторонке, сжавшись в комочек.
Но дед-Ворон знал свое дело. Он стал бросать в огонь жертвы. Мясо, зерно.
Духи, урча, кинулись поглощать угощение. Медведь тоже подполз. Клубясь и переливаясь всеми огнями, начал жрать.
Огонь костра, до этого горевший ровно и сильно, стал трещать, коптить. Запах жареного и сгорающего мяса удушливо распространялся по поляне.
Пир духов продолжался недолго. Потому что сумрак летней ночи постепенно начал отступать, возвращая поляне, лесу вокруг его привычные очертания.
А я вдруг ощутил с восходом солнца такую тишину, такое безмыслие. Какое-то очищение мозга. Ни о чем даже не хотелось думать или беспокоиться. Страхи тоже ушли… А в душе воцарился мир. Такой был мой первый опыт.
Озеров встал от костра, достал из сумки деревянные фигурки-пеликены. Тотемные статуэтки, изображающие смеющегося человечка. У ительменов это символ удачи, счастья. Подарил женщинам.
— Его обязательно надо ласкать и гладить. С ним можно говорить, — хитро улыбаясь, заявил шаман Володька. — Ему можно доверять сокровенное, просить у него что-либо. И он обязательно откликнется.
Крылова озорно рассмеялась и чмокнула подаренного ей пеликена в головку.
* * *
Вечер догорал. Солнце спряталось глубоко за горизонт. Только на западе виднелось еще красное зарево. И разговор прерывистый и бурный, как горный ручей, обо всем понемногу продолжался без остановки.
— Я не знаю, конечно, как кто. Но мне кажется, что в каждом учении есть что-то общее, неизбывное. Что передается из поколения в поколение, — заметила Крылова.
— Конечно, — подхватила тему Бархатова, укутывая фигурку пеликена в платочек. — В шаманизме в зародыше есть все, что потом разовьется в полноценную религию. У меня в жизни, конечно, тоже были учителя. Да почему я говорю «были»? Она и есть! Жива-здорова. Растет и духовно, и вширь. Моя дорогая товарищ Бобрина. Я, можно сказать, случайно попала к ней. Снимала рядом дачу. Ну и натолкнулась на интересный сюжет. Есть такая практика — руколечение. Рейки называется. Пришло из Японии. Очень похоже на шаманизм. Мне тогда скучно было. Одиноко. А так попала в группу — там люди разные. И этот мастер рейки. Вот Бобрина достаточно просто объяснила мне суть буддизма в связи с йогой. С интегральной йогой, или ее еще называют раджа-йогой. Царской йогой.
Суть же эта проста: надо добиться тишины разума. То же, что и у него, — кивнула на Озерова. — То есть прекратить делать эту самую, так называемую словомешалку. Тут, насколько я знаю, существует множество разных техник. Все и не расскажешь за один раз. Мы шли через буддистскую мантру, известную как «Ом мани падме хум!»
— Кстати говоря, — заметила по ходу рассказа Крылова, — также через мантру кришнаитов «Харе Кришна харе Рама…» — Но она умолкла, видя, как на круглом лице Марии сложилась недовольная гримаска… Перебила.
— Ну а дальше дело техники. Мантра заработала, вытесняя все мысли. Так и пошло. Наступил момент, когда появилось некое давление. Вот здесь, — и Мария показала точку на лбу чуть выше переносицы. — И как будто что-то сжимает вам виски. Это начала сходить сила. Сначала была слабая. Но постепенно она нарастала. Сила проникает в весь организм, растет, ширится. Сила несет и покой.
Так постепенно, по мере движения вперед, я начала чувствовать, как, с одной стороны, в глубине души устанавливается покой. А следом за внутренним покоем приходит свет. А вместе с ними и душевная сила…
Дубравин с большим интересом и даже некоторой долей восхищения и пиетета смотрел на свою такую продвинутую знакомую. Потом перевел взгляд на жену. Вот чем занята ее голова.
А Казаков с этой минуты начал как-то так слегка коситься на Бархатову. Его прямолинейная, солдатская, а еще более укрепленная в монастыре натура ну никак не могла примириться с тем, что мир не «лежит на трех китах» и не создан Господом Богом за шесть дней. И что вот эта женщина явно создана не из его ребра.
Да и вторая, та, что сейчас сидит рядом с ним, тоже, оказывается, знает много чего такого, о чем он никогда и не подозревал. И его мужская натура, та, которую он старательно гнул и опускал все эти годы, начала бунтовать.
— Что-то я сильно сомневаюсь в том, что тебя вело. Может, тебя вовсе и не Божественная сила вела. А бес тебя вел! — говорит он громко.
Все как-то приумолкли. Замечание монаха их задело. И покоробило. В нем сквозило: «Вы, мол, неправильные. А вот мы знаем, где истина».
Но Мария Бархатова тоже за словом в карман не лезла:
— Ну да, конечно, может быть! И полтора миллиарда индусов, и полтора миллиарда китайцев вкупе со ста пятьюдесятью миллионами японцев ничего не понимают в устройстве этого мира. И конечно, все они одержимы бесами. И наверняка попадут прямиком в ад… А спасутся только те, кто сидит в наших православных монастырях. Да и то не все. А только избранные души. Ну и, естественно, без всяких там раскольников, украинских униатов и всякого прочего мелкотравчатого народа…
Все вокруг заулыбались. Казаков хотя и понял, что сморозил, но все-таки продолжил:
— У нас на литургии каждое воскресенье чудо происходит! Вино и хлеб превращаются после освящения в Плоть и Кровь Христову. Это прямо на глазах видно… Я сам вижу это таинство каждый раз…
— Чудес много на свете! — примирительно заметила Бархатова. — Во всех религиях есть свои святые и свои чудеса.
— Ну разве не чудо молитва Христова? — вступил в дискуссию Дубравин. — Сколько я бился над тем, чтобы душу успокоить. Пока не нашел это великое делание себя через Иисусову молитву. Она мне дала то, что я искал годами.
— Ты сам, без наставника, делаешь это? — вскинулся отец Анатолий. — Да ты в прелесть можешь впасть так. Только иеросхимонахи могут наставить на путь истины! — Казаков даже разволновался по этому поводу. — Я и то, грешный, к этому делу едва подступаюсь. Да с благословения… Со страхом…
Пришлось уже Дубравину давать ответ по всей форме. И он его дал:
— «Ныне, по причине совершенного оскудения духоносных наставников, подвижники молитвы вынуждены исключительно руководствоваться Священным Писанием и писаниями Отцов. Это гораздо труднее. Новая причина для сугубого плача!»
— Ты так считаешь? — язвительно спросил отец Анатолий, подразумевая, конечно, другое: да кто ты такой?
На что Дубравин тоже ответил:
— Это не я! Это сказал Игнатий (Брянчанинов).
Услышав, что цитата принадлежит авторитетному отцу церкви, отец Анатолий прикусил язык. Он-то думал, что его монастырский опыт дает ему исключительное право судить и проповедовать, а тут — нá тебе. Друзья его, оказывается, совсем не такие простодушные в вопросах веры, как те прихожане, которых он привык видеть склоненными в своем монастыре.
А тут еще Бархатова, ученая дама, подлила маслица в огонь:
— Иисусова молитва, она вполне соотносится с такими известными восточными техниками, которые существуют уже тысячи лет…
Не выдержив, вступил в дискуссию Амантай:
— Последователи суфизма в исламе тоже делают и имеют свою мантру… Я повторяю одно из имен Аллаха раз за разом, пока не приходит в мою душу мир и покой. Хорошо еще помогает пение «ля иляха илля Ллах» — «нет божества, кроме Бога».
— Песня — это прямой путь к Богу, — поддержала его Мария.
И все поняли, что она немало знает и об этом мистическом течении в исламе.
Вот такой у них сегодня странный разговор. Каждый делится заветным. И получается, что есть у них снова, как и в юности, нечто общее. Тогда это была общая страна, общая судьба, один язык. А теперь, несмотря на все разделения, которые они прошли, у них есть общее в религиях, которые они исповедуют.
— Да, никто по-настоящему еще не оценил красоты ислама. Его утонченности, — продолжала Бархатова. — А почему? Да потому, что многое зависит от высоты духа тех, кто проповедует и исповедует.
Все согласно закивали головой на ее слова. А она, видимо, воспылав какими-то мыслями, продолжила высказывать то, что она поняла уже давно, а сформулировала только сейчас, встретив в своей жизни этих разных, но таких похожих людей:
— Конечно, истоком всех наших основных религий является вера. В духов природы, духов животных, растений. В шаманизме в зародыше имеется все, что потом переходит из одной религии в другую. Вот, например, о жертве. И у первобытных народов она имеется. И у современных тоже. От кровавых человеческих жертв тех же инков и ацтеков до жертвы Христа… А сегодня в каждом храме христианства этот обряд происходит. Пусть и символически.
Религии растут вместе с самосознанием людей, их исповедующих. Меняются быт, окружающая обстановка, орудия труда, меняется и религия. Если же этого не происходит и люди пытаются искусственно держаться за традицию — это превращает религию в обрядовое, а иногда и просто фольклорное или театральное представление. А вот когда религиозное самовыражение соответствует, адекватно культуре, условиям жизни — все идет гладко. Как только жизнь опережает религию, та становится анахронизмом.
Это касается не только шаманизма. Главные религиозные истины и состояния воспроизводятся из века в век, из эпохи в эпоху.
Все меняется, все движется. И учения тоже. И одна религия как бы вырастает из другой, вбирая в себя и мифы, и историю. Так, христианство выросло частично из иудаизма, частично из митраизма. А те, в свою очередь, получили наследство из древнегреческих языческих мифов… А сейчас появились факты, говорящие о связи иудаизма и египетских верований. В частности, идущих от периода правления Эхнатона…
«Ученая ты дама!» — пробормотал про себя. Казаков. А вслух с вызовом задал вопрос:
— Это какие же мифы вобрало христианство?
— Да возьмите хотя бы миф о непорочном зачатии. Помните, как Зевс проник под видом золотого дождя к Данае, спрятанной в башне? И родился герой Персей. Сын Зевса. И начал творить чудеса и подвиги. Было такое? Было. Сыном бога и смертной женщины был и Геракл. Античный герой.
Все сидящие у огня опять закивали в знак согласия. Один Казаков не хотел сдаваться. Но и сказать ему было нечего. Поэтому встал со стульчика. И пошел к речке:
— Пойду удочку проверю.
Все понимающе посмотрели ему вслед. Но промолчали. А разгоряченная Бархатова продолжила свою то ли речь, то ли проповедь:
— А жрецы бога Митры, солнечного бога, носили точно такие же головные уборы, какие носят сейчас иерархи христианской церкви… Да что далеко ходить! В Коране упоминаются многие христианские святые. Тот же Георгий Победоносец стал героем и в исламе. Ислам признает и иудейских, и христианских пророков. И считает Иисуса, в их транскрипции Ису, тоже одним из пророков. Что общепризнано. Так что можно сказать, ислам тоже вобрал многое, в свою очередь, из христианства. А что-то отбросил. Но это у нас здесь. А на Востоке? Из индуизма родился буддизм. И распространился по всему миру. И к нам пришел.
— Да! — почесал голову Володька Озеров. — Разложила она нас по полочкам. Наука, понимаешь. Мы-то думаем, как все неофиты, что мы единственные и неповторимые. А оказывается, если покопаться как следует, то получается, что мы только частички в непрерывном потоке… В реке под названием жизнь. И все наши поступки есть только некоторое движение в общем направлении.
— Может, это и хорошо, что мы являемся прямыми наследниками насчитывающего десятки тысяч лет религиозного опыта человечества. Не надо ничего выдумывать. Во всех религиях есть вечные истины, от которых нельзя отходить. Это понимали уже представители и самой молодой мировой религии — ислама, — добавила Мария.
— Да, — согласился с нею Амантай. — Это так. Наши великие проповедники об этом немало говорили и даже писали по этому поводу.
— Но самое интересное и значимое, по моему мнению, заключается в том, что из века в века там, где происходило смыкание, соприкосновение всех религий, так сказать, на стыке возникали новые учения. И сейчас идет этот процесс взаимопроникновения. Россия как раз такое место. У нас присутствуют все мировые религии. Они соприкасаются. Взаимодействуют. И это дает плоды. Ну, хотя бы в виде веротерпимости. И мне кажется, что именно в России возникнет что-то новое. Может быть, у нас сегодня веротерпимость перерастает в новое качество — вероуважение. Я это чувствую и как ученый, и как верующий человек…
— И что же будет дальше? — спросил вернувшийся от воды Анатолий. — Экуменизм?
Мария пожала плечами:
— Этого никто не знает! Но ясное дело, какие-то признаки уже существуют. Предтечи приходят. Взять хотя бы появление такого человека, как Даниил Андреев с его книгой «Роза Мира». Он предсказывает в ней появление новой всемирной религии.
— Поживем — увидим! — заметила Крылова.
— Да, любопытно все это, — сказал Дубравин. — Но нам бы освоить хотя бы то, что оставили великие души. А то у нас полно тех, кто считает себя верующими. А на самом деле… — он помолчал. — Так…
— Много званых, да мало избранных, — глубокомысленно примирительным тоном сказал Казаков.
Разговор перекинулся на воспоминания сегодняшнего дня.
На небе появились первые звездочки. Сумерки сгустились. Наступила вечерняя прохлада. Потянулся с реки ветерок…
* * *
Людка Крылова отошла на край полянки, чтобы позвонить дочке. Дуне.
Дуне двенадцать лет, и она вполне уже самостоятельная девица. Но мама — она всегда мама. Набрала заветный номер. Поговорила. И уже хотела было вернуться по травяной тропинке в лагерь. Но телефон затренькал. И она получила длинное сообщение. Людка прочитала. И не поверила своим глазам. Она перечитала раз. Другой. Третий. И понеслась в лагерь:
— Саша! Саша! Из Германии… Франк умер!
— Как умер? — искренне удивился Дубравин. — Быть не может! Мы же недавно с ним ездили в Иволгинский дацан. Он вполне был жизнеспособен! Чувствовал себя намного лучше. Может, это какая-то глупость? А ну, набери его телефон!
Людка набрала. Ни ответа. Ни привета. Абонент недоступен.
— Давай я жену его наберу. Нэлю! — Дубравин взялся за телефон сам. Все, услышав эту новость, бросили свои дела, столпились вокруг него.
Долго не удавалось пробиться. То сбрасывало. То было занято. Наконец в аппарате послышалось всхлипывание, и голос жены Франка ответил:
— Слушаю!
— Это Дубравин Саша! Тут мы эсэмэс получили, — все еще не веря в случившееся и боясь произнести слово «умер», повел разговор Дубравин. — Это правда?
— Андрей умер позавчера. Сегодня похороны! — ответила жена Франка сразу на все его вопросы.
— Как позавчера? Почему умер? Ему же было лучше! Он хотел жить. Приехать к нам в гости!
— Было лучше! А потом все так резко изменилось. Пошла в брюшную полость вода. Врачи… Ах, какие тут врачи! Коновалы немецкие. — Нэля заплакала в трубку.
Дубравин подождал, когда закончатся всхлипывания. И спросил:
— Как это случилось?
— Он умер в больнице. Ему кололи последние две недели обез боливающее. Так что умирал он без мучений. И мы были рядом. Врач сказал, что, несмотря на то, что он под таким наркозом, он нас слышит. И все понимает.
— Господи Боже мой! — У Дубравина задрожала нижняя челюсть, но он сдержал рыдание и, смахнув предательские слезы, продолжил разговор: — Что он сказал, когда умирал? Последнее.
— Он, как всегда, когда был в сознании, шутил: «А пить-то не хочется!» Такой он был, мой Андрюша. — Жена опять зарыдала.
Дубравин отдал трубку Людмиле. Сам отошел в сторону. Ему казалось, что случилась какая-то чудовищная несправедливость. Когда полный сил человек сгорает буквально за несколько дней. И ничего с этим нельзя поделать. Страшная, слепая болезнь, от которой нет спасения. За что? Почему? Кто виноват? Нет ответов на эти вопросы.
Он отошел в сторонку. Присел на стульчик. Посидел. Душа его рвалась. Тоска, мучительная тоска охватывала ее. Случилось непоправимое. Нет больше Андрея. И хоть жил он далеко в Германии, он всегда был частью их самих. Кусочком их жизни. Их истории. И вот так все закончилось для него. Нелепо. И страшно. А у них словно отняли кусочек души.
В конце концов он понял, что надо сделать. Отошел еще подальше. Поставил на пенек образок с ликом Христа, который носил всегда на шее. И стал горячо молиться за старого друга:
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй его грешную душу. Прими его, нашего друга, с любовью и ласкою. Прости его за все, если он виноват перед Тобою. Спаси и сохрани его душу!
Безыскусные слова молитвы сами собою текли из сердца к небесам:
— Все мы Твои дети. И все любим Тебя, Отец наш Небесный…
Глядя на него, подтянулись и другие. Амантай достал свой коврик и отправился к реке. Там он снял обувь. Совершил ритуальное омовение. Расстелил коврик прямо на берегу. И оттуда через некоторое время послышался его негромкий голос, призывающий Аллаха в свидетели.
Володька Озеров подошел к костру, достал оттуда несколько горящих веток. Сложил на краю полянки свой костер. Потом употребил что-то из особой, темного стекла, бутылки. И потихоньку, усевшись у костра, начал выбивать простой шаманский ритм, одновременно напевая какой-то напев.
Отец Анатолий покрутился, покрутился, ища свое место «в строю», и в конце концов стал на колени перед образом рядом с Дубравиным. Он запел какую-то свою, соответствующую данному случаю, молитву.
Людка Крылова устроилась в палатке в позе лотоса и начала свой диалог с Богом.
Мария Бархатова осталась в кресле. И прикрыв глаза, безмолвно «устремилась к небесам».
И только рулевой Витька Палахов молча, с любопытством взирал на это действо.
Смерть близкого всем человека, друга из их общего детства, заставила их объединиться и начать этот общий разговор с небом.
Стук шаманского бубна в темноте у огня, возгласы Турекулова, обращенные к Аллаху, песнопения иеромонаха и напряженная общая молитва — как будто что-то изменили в атмосфере этой ночи. Тишина, которая с вечера была расслабляющей и умиротворяющей, постепенно менялась. Она становилась какой-то не такой, как прежде. В ней начало проскальзывать, а потом набирать силу напряжение. В воздухе разливался странный звук, чуть слышный, похожий на течение тока в высоковольтных проводах.
Небо, до этого звездное и чистое, словно подернулось дымкой.
И через какое-то время все увидели, что с юга, заволакивая горизонт, движется похожее на гриб гигантское черное облако. А за ним еще. И еще.
Они шли, словно тучи бомбардировщиков или гигантских дирижаблей.
Это было так неожиданно, что люди замолчали, остановились и начали с тревогой вглядываться в небеса.
А там — словно кто-то невидимый менял декорацию, затягивая весь горизонт черным занавесом.
Все вокруг замерло. Затихло. Замолкли птицы. Лягушки. Сверчки. Напряжение росло. И вот на реку, лес, лагерь налетел первый порыв ветра. Он поднял пепел у костра, свалил набок несколько пустых стульев. Словно паруса, натянул круглые бока палаток.
Люди забегали, собирая, пряча от дождя свои разбросанные вещи.
В небесах что-то лопнуло с блеском. Молния разрядом ударила в чернеющий на горизонте лес. За нею, как глас Божий, обрушился на землю небесный гром.
Грохот был так силен, что все на реке присели от неожиданности.
И пошло. И поехало. Вокруг грохотало так, что нельзя было услышать свой голос. Призрачный голубой свет преобразил окрестности. Молнии били и били. То острые, то спиральные, то круговые. И все вокруг лагеря.
Затем с шумом хлынул ливень. Он хлестнул по водной глади, застучал по трепещущему от ветра тенту.
Начался настоящий ад.
Молнии сверкали с маленькими перерывами, выхватывая из темноты то там, то тут куски панорамы. В их призрачном свете перепуганным людям виделись скрывшиеся за деревьями чудовища.
Все чувствовали непроходящую жуть. И свою полную беспомощность и беззащитность перед матушкой-природой.
Но буря кончилась — так же неожиданно, как и началась.
Последняя туча, отдав дождевой заряд, медленно ушла за горизонт. Небо очистилось. Люди, робко выглядывая из палаток, шептались: «А что это было? И было ли вообще?»
Вылезли на свет божий. Снова собрались у погасшего костра.
Опять над ними сверкали крупным алмазами умытые звезды. В воздухе пахло озоном. И чистотой.
Витька Палахов принес свежих дровишек. И принялся чиркать зажигалкой.
Первым заговорил Дубравин. Поглядел на выставленную, словно напоказ, луну и тихо произнес:
— Не знаю почему, но мне сейчас так хорошо! Так спокойно и радостно на душе, как не было уже давным-давно!
— Странно! И мне тоже! — заметила Людка. — Он ушел! — Она не стала произносить слово «умер». Выбрала нейтральное. — А мне хорошо. Радостно.
— И мне почему-то тоже! — сказал Амантай.
— И мне! — тихо прошептал Озеров.
— Господь принял его душу! — тихо пояснил ситуацию отец Анатолий.
— Смерти нет! Так говорят все религии, — проговорила Мария Бархатова. — Значит, он просто ушел в другое измерение.
— В рай! — заключил Амантай.
— В рай сразу не попадают, — оспорил его отец Анатолий.
— Да хватит вам! — как в юности, прервал начавшийся спор Дубравин. — Он ушел туда, где ему будет хорошо. А как это место называется — совсем неважно.
Все молча согласились с ним.
* * *
Бархатова, смотревшая куда-то в даль, вскрикнув, привлекла общее внимание:
— Смотрите! Там что-то горит! И… и… летает! — и показала рукой на высоченный, заросший лесом, противоположный берег. Все обернулись. И увидели. Над темной кромкой леса летели, двигались, меняя курсы и скорость, несколько круглых огоньков. Как будто кто-то дурачился с фонариками.
Несколько, а точнее, пять «светлячков» хаотично двигались, то спускаясь к кромке воды, то поднимаясь к горизонту. Они то светили ровным светом, то начинали мигать.
И носились туда-сюда, словно играли в прятки или догонялки.
Все зашевелились. Заволновались. Пошли догадки:
— Светлячки, наверное!
— Да ну! Такие огромные светлячки!
— Что за бред! Они размером с теннисный мячик. И гляди, как пульсируют.
— НЛО! — предположил кто-то.
— Может, и НЛО. Только какие-то они странные, эти пришельцы. Шалят, как дети.
— Подожди, подожди, — заметила Крылова. — Теперь они спустились пониже по берегу. И словно остановились. Над каким-то местом. Там я видела, еще когда было светло, какое-то пятно.
— Да не пятно это! — сказал Анатолий. — Там пещера есть. Подземные скиты там были. Храм. А на самом берегу стоял монастырь. Только его давно разрушили. А пещеры остались. Они очень древние. В них еще ранние христиане спасались от неверных. И были среди них святые отцы, чьи мощи тут и похоронены! — наконец-то и он мог что-то показать своей дорогой напарнице по поискам копья Пересвета.
— Смотрите, они начали что-то показывать, — почти закричала Людка. — Какие-то знаки. Вот чудеса-то!
И действительно. Если до этого огни болтало туда-сюда и в их движениях не было никакого разумного объяснения, то теперь началось какое-то представление.
Все уставились туда, пытаясь разгадать смысл увиденного.
А огоньки постепенно начали выстраиваться в символы и знаки.
Первой угадала знак Бархатова:
— Смотрите! Смотрите! Это пятиконечная звезда! — крикнула она, увидев знакомый контур.
— Это что они нам хотят сказать? «Мы за советскую власть», что ли? — пошутил Амантай.
— Почему? Это знак очень древний. У него десятки смыслов. Когда-то он символизировал Венеру, богиню любви. Еще в языческие времена! — ответила Мария.
— О! А теперь что? Крест?! Боже мой! Крест! — пробормотал и начал креститься Казаков. — Господи помилуй! Это же что-то несусветное происходит у нас на глазах!
И действительно, на глазах изумленных зрителей огоньки повисли в воздухе и выстроились так, что образовался крест. Постояли немного. Секунд десять. И перестроились.
Теперь один остался в центре, а остальные образовали вокруг него полукруг.
— Звезда и полумесяц! — догадался Амантай, увидев исламский символ в прозрачном теплом воздухе.
Следом появился еще один знак. Нарисовался. Три огня зависли в воздухе. А два начали быстро-быстро выписывать вокруг этого треугольника круг.
Никто ничего не мог понять. Все недоумевали. Вроде бы символы только начали выстраиваться в какую-то систему. И нá тебе. Непонятно. Догадалась опять Бархатова:
— Да это же символ агни-йоги! Рериховский символ!
— Вот оно как? — заметил Дубравин. — Символы учений. Интересно! По-моему, они хотят нам что-то сообщить. Но что? И почему?
— Не знаю! — задумчиво сказала Мария. — Чего-то не хватает. Ну, предположим, они сообщают нам, что знают наши религиозные воззрения. В основе любовь. Божия любовь. Затем христианство. Ислам. Учение Рерихов. Ну и что из этого?
— Ну, вроде как контакт! — предположил Турекулов. — Хотят установить с нами контакт. А как?
— Смотри! Смотри, смотри! — воскликнул потрясенный Озеров. — Ё-моё! Они выстраиваются и куда-то указывают!
Все снова сосредоточили внимание на огоньках, которые в это время выстроились в прямую линию сверху вниз. И вдруг начали все дружно вместе пульсировать, словно указывая на что-то.
— Чего это они? — заметила Крылова. — Будто дружно танцуют.
— Перед входом в пещеры они танцуют! — сказал Витька Палахов. — Я в прошлом году там был. Туда только с воды можно попасть. Ко входу. Там причал. И длинная деревянная лестница наверх. А вход в берегу вырыт…
— Блин, они нам что-то хотят сказать!
— Может, сейчас поехать? — загорелся Озеров.
— Или на что-то указать. Надо завтра подъехать туда! — решил Дубравин. — И подняться. Хотя какое завтра. Сегодня! Уже светает!
