Душа его тянулась к прекрасному. А старушка Европа предоставляла ему все возможности наслаждаться культурными достижениями. Поэтому, перебравшись в Вену, он первые месяцы пребывал в постоянном состоянии изумления и восторга.

Столица Австрии потрясала его красотой архитектуры и устроенностью быта. Полномочный представитель республики при европейских институтах стал завсегдатаем всех ее юбилеев, выставок и вернисажей.

Сегодня ему надо быть в Хофбурге — бывшей резиденции австрийских императоров. Там, где нынче заседает Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе. И Амантай Турекулов (теперь он зовется так на европейский манер) направляется пешим ходом прямиком туда. Путь его лежит через исторический центр. Мимо величественных памятников и дворцов. Через парадные ворота Хофбурга, украшенные гармоничными композициями, изображающими морское и сухопутное могущество бывшей империи с ее кораблями, богами, тритонами и наядами. Здесь нет ничего случайного, уродливого или негармоничного.

Амантай даже останавливается на минуту, чтобы полюбоваться на скульптуру Геракла, повергающего с помощью внушительной дубины своего очередного врага.

«Как это непохоже на нашу Астану, которой мы все так гордимся».

У служебного входа, как обычно, стоит небольшой пикет из двух лысых девиц с синими наколками на лбу и длинноволосого бородатого парня. Держат плакат и какую-то пластмассовую куклу с надписью через плечо: «Интервенции нет!»

Амантай по белой лестнице поднимается наверх в большой холл и продолжает думать о своей далекой Родине:

«В общем, здесь есть с кем поговорить о ней. Чингиз — из Киргизии. Олжас — из Казахстана. Наезжает старый друг Шахан. Также немало тут и беглых олигархов, банкиров, тех, кто, нажив состояние в девяностые, побыстрее рванул из страны, пока, как говорится, не экспроприировали экспроприированное».

У него и здесь сложился свой свободомыслящий кружок. И частенько они ведут в облюбованной венской кафешке долгие разговоры об искусстве, красоте и странностях современного бытия.

Кстати говоря, вчера он как раз встречался с одним таким собеседником. Можно даже сказать, не просто чиновником, но и суфием высокого посвящения.

До поздней ночи они проговорили об Астане. И гость изложил ему свою точку зрения на отшумевшую по поводу названия столицы дискуссию. Он говорил о европоцентризме, которым пронизана жизнь казахской интеллигенции.

А дело было в том, что когда столицу перенесли из Алма-Аты в Целиноград, встал вопрос о ее названии. Сначала решили вернуть историческое. И переименовали хрущевский Целиноград в Акмолинск. Тут и заговорили в прозападной прессе и среди интеллигенции: «Как, мол, так! Ведь “Ак-мола” — это в переводе “белая могила”. Не может так называться столица независимого Казахстана».

И в конце концов Назарбаев уступил. Исторический Акмолинск стал Астаной, что в переводе с казахского значит «столица».

— С самого начала наши немногочисленные сторонники национальных ценностей поступили неправильно! — ожесточенно жестикулируя вилкой и кивая поредевшими кудрями с сединой над высоким лбом, по-казахски настойчиво говорил его визави. — Они стали обороняться. А надо было наступать! Они врали, когда говорили, что Ак-мола не имеет связи со словом «могила». Начали болтать о каком-то изобилии молока, белой крепости. А надо было прямо говорить. Да, белая могила. Это только для европейцев и американцев все, что связано с могилами — проявление черной силы, враждебной живому миру. В наших же мифах могилы предков, наоборот, являются святыней, местом для поклонения и бесед с ними. Всегда считалось, что такие места являются прибежищем, укрытием. Сам Аллах покровительствует тем, кто там оказывается. И выручает от несчастий. Караваны в степях предпочитали всегда устраивать ночевки у старых могил. И именами усопших клялись в верности и правде. Вот так-то!

— Ну, теперь-то уж чего шашкой махать! Поезд ушел, — возразил ему Амантай Турекулович. (Теперь так, снова на русский манер, по имени и отчеству называл он здесь себя).

Собеседник отпил из бокала, одобрительно кивнул головой, приложил к губам салфетку.

— Но зря думали, что, изменив название на «Астана», они изменили замысел Аллаха. Ведь «Астана» переводится с персидского не только как «столица», но и как «купол»…

И собеседник-собутыльник торжествующе поднял тонкий белый палец вверх:

— От воли Божьей не уйти! Как купол, украшающий гробницы святых… — торжествующе добавил он.

«Да, трудно ему придется приживаться здесь! — думал, вышагивая по коридору, полномочный представитель. — Вообще, человеку, прибывшему из другого измерения (а наша Родина — это другое измерение), очень непросто врасти в здешнюю жизнь. Ему, как ребенку, надо учиться всему заново. Даже самым простейшим вещам. Как пользоваться парковочным автоматом, звонить по телефону, платить карточками, искать нужный сервис. А для человека, не знающего языка, жизнь здесь вообще катастрофа».

«Но мой язык, — двусмысленно подумал он, увидев сотрудницу своего аппарата Майру, — уже ждет меня».

И действительно, в так называемом предбаннике уже стоит дебелая, полная, круглолицая, красивая дочь степей. «Пампушка Майра» — как окрестил он ее. Амантай привез ее в Вену не потому, что так уж любил ее ласки, а потому, что она была хорошей переводчицей с двух языков и помогала ему обжиться в этой стране. Молодое поколение — оно быстрее адаптируется к новой жизни. А уж женщины, те вообще приспособятся и выживут хоть на Марсе. Такой народ.

И все равно его раздражает то, что между ним и окружающим миром все время имеется этот самый пресловутый языковой барьер. Ему приходится воспринимать окружающий мир не совсем так, как он привык, напрямую, прислушиваясь ко всем оттенкам и чувствуя мельчайшие нюансы речи. Поэтому сразу по приезде он взялся за немецкий. И теперь часто говорит себе: «Вот она — пришла расплата за то, что в юности я решил: из СССР мне не выезжать, а стало быть, и учить языки не надо. Теперь наша учительница немецкого, которую мы игнорировали, радуется на том свете, глядя на мои мучения. И приговаривает: “Ну, вот тебе теперь и “Перфект” пришел. Будешь знать!”»

Он берет у помощницы программу сегодняшнего заседания сессии. Отходит в сторону, чтобы поизучать ее. Оригинал на английском отцепляет и выбрасывает в урну. Читает русскую версию.

Сначала, как водится, выступают так называемые мэтры и руководители. Госпожа Дунья Миятович, представитель ОБСЕ по вопросам свободы СМИ. Потом Джордж Мин, директор Бюро ОБСЕ по демократическим институтам и правам человека. Основной доклад делает верховный комиссар по правам человека ООН Навантхем Пиллэй…

«Ага, значит, придется первую часть внимательно слушать. Мало ли что эти господа наплетут. Могут ненароком где-то и Казахстан пожурить по поводу нарушения прав. А уж оппозиционные СМИ начнут раздувать скандал. Дойдет и до «папы». Станут звонить из его администрации. Надо будет объясняться. А лучше всего здесь, на месте, в ходе дискуссии, дать супостатам отлуп. Мол, у нас такого быть не может! Или, наоборот, согласиться: виноваты — исправим! Черт понес нас в это европейское сборище. Мы далеко отсюда. И страна у нас другая. И порядки. Чего мы сюда вступали? Теперь вот слушай их глупости. Реагируй!»

Амантай уже подавил привычное раздражение на все эти европейские штучки-дрючки. Подозвал Майру. Строго спросил:

— Ты взяла доклад этой дамы из ООН?

— Еще не раздавали, Амантай Турекулович. Я жду, когда размножат! — четко, по-деловому ответила она.

«Понимает, молодец, когда надо мурлыкать, а когда работать! Надежная, толковая бабенка! Но строгость не мешает».

— Как только раздадут — переведи. И сразу, если есть что-то про Казахстан, — доложи! Я, если что, выступлю.

— Слушаюсь! Мой повелитель… — Последнее она добавила шепотом. И он раздосадованно подумал: «Женщина есть женщина! Отправить бы ее обратно в Алма-Ату. Да некем заменить».

Майра пошла в секретариат искать доклад. А он принялся изучать программу дальше: «Так. Судьи Луис-Лопес-Герра — Испания. Монро-Прайс — Америка. Америкосы везде! Каждой бочке затычка! Барбара Буковска — Великобритания. О! Есть и наши. Посол Наталья Зарудная — глава центра ОБСЕ в Астане… Вот ее, голубушку, мне надо повидать перед выступлением. Где тут она сидит в зале? Эта красотка Мэри?»

Он взял еще один листок, на котором была схематично показана рассадка делегаций в большом зале, где будет проходить заседание.

Рассадка очень похожа на этакий замысловатый кроссворд, состоящий из кубиков: И кого здесь только нет на сегодняшнем заседании! Тут рядом и Египет с Израилем. И Иордания с Японией. Даже австралийцы с афганцами. А все потому, что народ разбит на зоны и посадка осуществляется организаторами по каким-то одним им ведомым законам.

«Так, мы напротив Франции. А вот русские — напротив Украины. Ясно… Можно пойти в зал посмотреть свое место. Где там стоит табличка с моим именем…»

Он уже встал и собрался двигаться в зал, когда скользящий взгляд его упал еще раз на программу в том месте, где стояли выступающие от Российской Федерации: «Г-н Михаил Федотов, председатель Совета при Президенте Российской Федерации по развитию гражданского общества и правам человека». А вот рядом… — Амантай протирает очки, которые надевает на заседания: — «Господин Александр Дубравин, депутат Законодательного собрания, председатель общественной организации “Свободное слово”».

— Ой-бай! — с уст Амантая слетело (кто бы мог подумать!) домотканое, посконное, бабушкино восклицание.

«Ой-бай! Да это же Шурка Дубравин. Как он тут оказался? Надо же!»

Он почувствовал, как его охватило какое-то непонятное — то ли радостное, то ли тревожное — волнение. Встретить здесь своего старинного друга детства, с которым они не виделись много-много лет!

«Надо же такому случиться! Когда же мы виделись в последний раз? Дай Аллах памяти… Было это в году восемьдесят девятом, что ли? Перед распадом страны. И мы тогда сильно повздорили по поводу его публикаций в “Молодежной газете”. Все тогда самоопределялись. Куда идти? С кем? Как? И вот теперь, через столько лет…»

Нельзя сказать, что Амантай не знал ничего о судьбе Дубравина. А Дубравин ничего не знал о его судьбе. Оба они на виду. Оба лица медийные. Да и интернет на что? Всегда можно заглянуть. Поинтересоваться, кто есть кто! Он интересовался. Но это одно дело. И совсем другое — встретиться вживую. Наяву. Как пойдет разговор? Будет ли он рад? Забыл ли? Простил ли? Ведь, что ни говори, он, Амантай тогда тоже руку приложил к выдавливанию старого друга с должности и из Казахстана.

«Но все равно. Я его увижу. Как бы ни закончилась наша встреча, наше прошлое всегда с нами. И от него никуда не уйти!»

Большой вообще-то, даже огромный зал заседаний дворца украшен флагами всех стран, участвующих в ОБСЕ. Они развешены по стенам. И образуют какой-то пестрый невообразимый узор из разных цветов.

Огромный стол для делегаций, ряды удобных, но достаточно простых офисных черных кресел. На столах бутылки с водой и флажки делегаций. На стене над входом огромный экран. И часы. Здесь вертится европейская политика.

Амантай проходит к своему месту. По пути он встречает несколько человек, которые специально приехали из Астаны, чтобы поучаствовать в этом заседании. Давний его знакомый, владелец крупнейшего информационного агентства, бывший пресс-секретарь президента Серик Матаев — седой, живой, сухощавый, очень приятный умный человек. С ним разговаривает его помощница. Рядом незнакомая молодая женщина — русская. Это общественница, правозащитница. Маленький, пронырливый чиновник из министерства печати.

Все почтительно здороваются с ним.

А он поглядывает на места, где должна появиться делегация России. Идут. Лысеющий правозащитник. Общественники из Фонда мира. Дедушка из Союза писателей. Но мощную фигуру Дубравина он нигде не замечает.

«Неужели не приехал? А как будет жаль, если это так!»

Народ потихоньку рассаживается. Он уже многое знает о том, как проходят эти заседания. Как формируются делегации.

В последнее время наметился такой уклон. Россия, понимая, что с этими чертовыми правозащитниками ничего не поделаешь, избрала новую тактику. Она начала привлекать их на свое поле и поддерживать. Активисты некоторых общественных организаций стали верными соратниками госорганов в таких вот структурах, как ЕСПЧ, Парламентская ассамблея Совета Европы, БДИПЧ. И как ни странно, они пользуются здесь уважением. Их слушают.

«Нам бы поучиться!» — думает он.

А тем временем заседание начинается. Во главе стола (не в президиуме, которого в советском понимании этого слова здесь нет) усаживается крупная женщина со светлыми волосами. Это Дунья Миятович. Она оглашает повестку дня.

Амантай привычно надевает наушники и включает микрофон. Перевод осуществляется на пять языков. Он находит русский. И в этот момент наконец видит Дубравина, который пробирается к своему месту.

«Как же он изменился за эти годы! Разительно. Раздался в плечах. Как говорится, возмужал. И седина на висках! Но разглядывать некогда. Надо работать!»

Вопросы привычные. Права людей, зверей, гомосексуалистов, журналистов… И так до бесконечности. После обзоров начинаются прения. И тут общественники выкладывают все, что наболело.

Амантай кое-что конспектирует:

«Священник из Англии: “Ко мне в церковь пришли молодые люди. Очевидно, провокаторы. Спросили меня, как я отношусь к однополой любви. Я ответил, как сказано в Священном Писании: это грех. Наутро приехала полиция. Меня арестовали. И месяц держали в тюрьме. Якобы за мою нетолерантность к геям и лесбиянкам. Так где же тут уважение к чужому мнению?”

Гражданский активист из Греции: “Надо лишить священников зарплаты. Пусть они не обирают казну нашей и без того небогатой страны”.

Правозащитница-узбечка: “У нас свободы не было и нет. Свободных журналистов нет. Опять посадили нашего защитника Худойназарова. Только отбыл от звонка до звонка девять лет. Пробыл на воле двадцать пять дней. И снова арестован. Пусть ОБСЕ защитит его!”

Белорусский представитель: “У нас блокируют сайты потому, что они не нравятся властям!”»

В общем, пошла писать губерния! Выступили жрецы свободной прессы. Турекулов с большим интересом послушал и Дубравина. Интересно же, с чем он-то здесь.

— Все хотят, чтобы было так, — зазвенел голос Дубравина. — Мы говорим и пишем, что хотим. И нам за это ничего не будет. Это идеальное состояние. Достижимо ли оно? Нет! Здесь много сказано о том, что на журналистов давят государства, принимающие законы. Но на журналистов давят не только политики, но и криминал. И денежные тузы. Экономическое положение прессы. Высокая конкуренция. Редакторы. Внутренняя цензура. Это вообще опасная профессия. Поэтому свобода выражения требует, если хотите, смелости. Жизнь — борьба. Жизнь журналиста — постоянная борьба. И настоящих журналистов надо защищать всеми способами. Сейчас наша дискуссия уперлась в вопрос: что можно считать журналистикой? А людей, пишущих в интернете, по какой части числить? Просто любопытствующими гражданами? Или все же прессой? Ответа нет. Поэтому я предлагаю считать журналистами не тех, кто мимикрирует под них, а тех, кто подписывается своим именем. В анонимном писании есть что-то подлое, что-то от доноса…

В общем, неплохо выступил. Раздал всем сестрам по серьгам.

В перерыве Амантай подошел. Дубравин стоял к нему спиной, говорил о чем-то с одетой в строгий деловой костюм женщиной. Он тронул его за плечо. Шурка обернулся. Сначала лицо его выразило недоумение. Потом на нем отразился вопрос. И только по прошествии нескольких секунд на хмурой физиономии Дубравина расплылась радостная, широкая, совершенно искренняя детская улыбка.

Они сидят в старом венском ресторанчике. Едят традиционный венский шницель и говорят, говорят обо всем. Сначала о политике — куда без нее! О том, что их надежды на демократию, новое мироустройство не сбылись. Россия неожиданно повернула на третий круг. И традиционно возвращается к самодержавию, православию:

— Не хватает только народности, — замечает захмелевший Дубравин. — И все встанет на свои места!

— А мы впадаем в ханство! В суперханство! — отвечает ему Амантай. — Формально мы — республика. А по сути… По сути… не поймешь что. Какое-то до конца не определенное состояние. И где найти золотую середину для развития? Не знаю…

— А есть ли она вообще, истинная демократия? — спрашивает Дубравин. — Я что-то ее и здесь особо не замечаю.

Можно сказать, он этим вопросом наступает на больную мозоль Амантая.

Собравшиеся у стойки официанты в белых куртках и повязанных передниках даже начинают перешептываться, видимо, опасаясь скандала, когда Амантай разражается горячей тирадой о здешних порядках:

— Да нет тут тоже ни хрена никакой свободы прессы, демократии и толерантности! Одни разговоры. Это мы у себя в СССР думали, что на Западе другая жизнь, другие нравы и другие люди. Мол, Запад — он развитой, а Восток отсталый. Этот стереотип так въелся в наш мозг, что мы по сей день не можем от него избавиться. Я здесь приглядываюсь к их жизни. И вижу, что это просто мираж, довлеющий над миллионами людей в наших странах. Здесь давным-давно тоже нет никакой безбрежной демократии. Даже бытовая жизнь настолько зарегламентирована, что какие-либо попытки жить не так, как все, пресекаются в корне. Общество в лице своих институтов контролирует любое отклонение от стереотипа и нормы. Малейшее высказывание, которое могут заподозрить в нетолерантности или в отличии от общих взглядов, всегда вызывает негативную реакцию. Пресса, которую мы всегда считали свободной и объективной, на самом деле заангажированная и очень тенденциозная.

— Да, я знаю! — соглашается Шурка.

А Амантай продолжает, разливая холодное белое «Шабли» в бокалы:

— Несколько раз я давал интервью разным газетам. Помню, приходил корреспондент «Зюддойче цайтунг», что в переводе означает «Южнонемецкая газета». Ну, и так я с ним разговорился, что в конце этого пятичасового интервью он все повторял: «Я никогда не слышал ничего подобного. И это будет бомба!» Но прошло несколько месяцев, а статья так и не вышла в свет. И вот как-то на одном из брифингов в Брюсселе я опять с ним встретился. И спросил дипломатично: «Что-то, Карл, я не видел вашей публикации?» Немец страшно засмущался, но в конце концов, видно, набрался мужества и честно признался: «Герр Турекулов! Я вас глубоко уважаю, но, к сожалению, статья с вашим интервью выйти не может. Главный редактор, когда ее прочитал, сказал буквально следующее: наша газета никогда ничего хорошего о России, о господине Путине и господине Назарбаеве не опубликует!» Ну и, соответственно, послал его, корреспондента, далеко и надолго! Вот такая тут свободная пресса.

— Господи, да тут сплошная тоталитарная демократия, — замечает Александр. — Как в том анекдоте: «И эти люди запрещают нам ковыряться в носу?!»

— Да, одно сплошное лицемерие. Всё улыбаются, улыбаются…

— Что мы все о политике! Давай лучше выпьем за женщин! За семьи! — меняет тему Дубравин.

Выпивают. И разговор, как водится в таких случаях, идет соответствующий:

— Ты-то, Шурик, как живешь? Все с той же женой?

— Развелся. Мы теперь с Людмилой вместе. Дочка растет. Дуняша.

— Да ты что?! Ой-бай! А я и не знал! Поздравляю. А Галина Озерова, она как?

— Ударилась в карьеру. Трудится не покладая рук. Держится бодрячком. А у тебя как дела?

— Вот как сошлись звезды… — задумчиво говорит Амантай. — У меня все интересно. Имя им легион.

— Кому? — интересуется Дубравин.

— Бабам моим, — грубо отзывается Амантай. — Но так, чтобы в омут с головой — такого не было. Хотя, впрочем, не знаю. Тут у меня приключилась одна история. Занятная…

Дубравин заинтересованно смотрит на старого друга. Какая такая в нашем возрасте может быть «история»?

— Когда я только приехал сюда, на Запад, и входил в курс дела, пригласил меня на праздник один наш олигарх, что бежал от гнева «папы». Я был зол на президента. И мне было скучно. Так что по ехал к нему в гости. В Праге меня встретил его помощник. Поселил в небольшой уютной гостинице, что у Карлова моста. И сказал на прощание: «Вас ждет подарок!» Вечером, только я начал укладываться спать — стук в дверь. На пороге стоит этот помощник. А рядом с ним — молоденькая чешка. Белолицая, стройная — короче, все при ней. Помощник объясняет: ее зовут Агнешка. Она и является подарком. Ты же знаешь, что у нас это сейчас негласно заведено на государственном уровне. Если какой-то большой праздник, то обязательно создается ударный женский отряд для обслуживания высоких гостей…

— Да, Восток — дело тонкое, — дипломатично замечает Дубравин.

— Так вот. Наш беглый олигарх решил: а чем я хуже? Ну, принял я ее. Как-то все непривычно было сначала. Неловко. Остались вдвоем. Угостил шампанским, фруктами. А вот дальше что-то такое случилось. Так уж слиплись наши тела и души, что ну просто как будто я попал в райские кущи, а она не земная женщина, а сладострастная гурия. Высокая, стройная, белокожая гурия. Незаметно пролетело время. И с нею, видно, тоже что-то случилось. Лежим, а она шепчет: «Ты мой любый! Ты мой милый!» И кажется нам, что мы вместе не эти два часа, а целую жизнь. Разговорились. Она студентка балетного училища. То есть будущая балерина. Уже сейчас танцует у них в театре. Иногда вот так вот работает в эскорт-услугах. Подрабатывает. Потом приехал этот помощник и увез ее. А я все лежал и думал: «Что же это было?»

Захмелевший Дубравин задумчиво смотрит на друга и думает: «Да, в каждой избушке свои игрушки!»

— Может, это и было то самое, чего мы все ищем? Прошло, поманило. И все!

Амантай просит официанта принести еще бутылку «Шабли». Долго разглядывает этикетку. Потом, когда ее открывают, рассматривает пробку. Наконец, пригубив из бокала, кивает человеку в белой куртке и переднике:

— Наливай! — Затем объясняет свою придирчивость Дубравину: — Они, увидев, что клиенты уже захмелели, иногда выносят совсем не то, что ты заказываешь. Рассчитывают, мол, и так сойдет. Приходится проверять.

— Все люди одинаковые! — философски замечает Шурка.

— Ну так слушай, что было дальше!

Амантай выпивает холодное вино, слегка прицокивает языком и продолжает свой рассказ:

— На следующий день подлетели друзья нашего олигарха-олигофрена или как уж его назвать. Не знаю. Друзья из России. Такие крутые ребята из сферы рекламного бизнеса. Ну, из тех, что оседлали российское телевидение, создав рекламные «прокладки» в виде всяких «Видео-интернешнл» и прочих посреднических контор. Прилетел и «Белый орел». На частном самолете. Ну, я тебе скажу — уж такие они чванливые, такие хвастливые! Я думал, только у нас остались такие. Ан нет. Выехали в его загородное поместье. Огромный дом с садом, бассейном, лужайками. Тут развернулось основное действо. Столы поставили на лужайке. И загуляли. После официальной части, когда гости уже хорошо набрались, приехали приглашенные дамы из эскорта. Где уж они их собрали — сказать не могу. Но таких красивых и ухоженных девушек в таком количестве я никогда не видел. Сели снова все за стол. Давай знакомиться. Представляешь, Шурик, я вроде уже пожил, многое повидал. Но от такой красоты даже заробел. До нее дотронуться страшно, такая она чистая, нежная, воздушная. А за деньги — сразу в койку. Тут я снова увидел Агнешку. Ну, и закрутилось все, как и в прошлый раз. Удалились мы с нею в дом. И пошло и поехало. В этом было что-то безумное. Четыре часа подряд. Я сам не пойму, что со мной произошло. Такого подъема, такой радости я никогда не видел. Только кончаю, через пять минут опять хочу. А силы не убывают. Только прибывают. Стало мне даже казаться, что по воле Аллаха я через любовь стал познавать сущность рая. Потом немножко темп сбавили. Она говорит: «Мне пора уходить. А то будет нагоняй! У нас строго». Я кричу: «Не уходи! Оплачу!» Она плачет: «Хочу остаться с тобой! Но не могу». В общем, дурдом какой-то.

Под конец я вытащил все наличные кроны, что у меня были. Чудной народ бабы. Она упала в восторге навзничь на кровать. И кричит: «Это все мне?! Мне?!» Вышли мы из дома, а народ, что за столом сидел, начал нам аплодировать. Я спрашиваю одного гостя: «Что за ажиотаж?» Он отвечает: «Так все уже давным-давно вернулись! У всех секс занял полчаса-час. А вы рекордсмены — пятый час идет». Повеселились — одно слово. Дальше продолжился обед. Ну, я так потихоньку их хозяина спрашиваю: «Где же ты такой цветник собрал? И кто они?» Он отвечает, не смущаясь: «Эта учительница. Вон та диспетчером в аэропорту работает. Подруга ее — стюардесса. Агнешка — балерина. Вон та красавица — домохозяйка. В эскорте работает попутно. Кто-то из-за денег. Кто-то из удовольствия».

— Здесь нравы простые! — соглашается с ним Дубравин.

— А знаешь, что меня еще зацепило в этой девчонке?

— Что?

— А то, что она не знает, кто я. Там, дома, меня все время грызло сомнение. Встречаешься с женщиной и постоянно думаешь. А тебя ли она любит? Или твою должность, твои деньги? А здесь все понятно. Я для нее аноним. Вот это важно.

— Женщины нутром чуют, кто ты, — неопределенно замечает Дубравин. — Инстинктом угадывают успешного самца.

— Может быть! Но все равно приятно, когда любят тебя самого. Может, это то самое, чего я ждал?

Так сидели, разговаривали до самого вечера, перемешивая какие-то простые, может быть, даже банальные вещи с интимными, иногда никому не открываемыми тайнами. Если бы мундирные официанты могли понять, о чем говорят два этих одетых в дорогие костюмы с галстуками несомненно успешных господина, они были бы, конечно, смущены и потрясены. К счастью, среди них никто не говорит по-русски.

Уже перед прощанием Дубравин вспоминает о своем наступающем юбилее.

— Аманчик! А ведь нам скоро стукнет по полтиннику!

— Ну, давай выпьем за это! Официант! Неси еще бутылочку!

— Нет! Выпить-то мы выпьем. Ты вот что, дай слово, что обязательно приедешь ко мне на юбилей!

— Ну, подумаю! Попробую!

— Нет! Ты дай слово! — настаивает Дубравин. — А я соберу всех наших ребят. И пойдем по реке. Помнишь, как шли тогда на плоту по Ульбе? В десятом классе. Соревнования. Помнишь?

Расчувствовавшийся Амантай отвечает:

— Даю слово. Приеду. И спою вам!

— Вот теперь давай выпьем!