Как яркий цветок посреди выжженной солнцем серой пустыни, возвышается мавзолей Ходжи Ахмета Яссауи над степными, захватывающими дух просторами. Величественное здание с ребристым голубым главным куполом медленно плывет навстречу автомобилю. Мощный портал будит, задевает в душе Амантая какую-то ностальгическую струну. И он силится понять, в каком давнем сне он видел эту картину — плывущий на фоне неба мавзолей.

И когда они медленно по бетонной дорожке идут от автостоянки, он вспоминает.

Много лет назад, в пору его юности, сюда, в Туркестан, привозил его дядя. Они возвращались с Иссык-Куля на машине. И не поленились сделать такой длинный крюк.

Мощный и прочный серый каменный портал высотой почти сорок метров произвел на семнадцатилетнего Амантая гнетущее впечатление. Каменный, темный куб, весь ободранный, тяжелый, был символом запустения.

Сейчас прямоугольный ансамбль мавзолея великолепно отреставрирован и обложен голубой плиткой со сложным орнаментом. Расписан арабской вязью.

Разноразмерные голубые купола сверкают на ярком солнце.

В здании чисто, прохладно. Шагая из одного помещения в другое, они скоро оказываются в центральном зале — казандыне, названном так по стоящему здесь огромному бронзовому казану (котел использовался для торжеств и разного рода церемоний).

Тут-то Амантай Турекул спросил Бауржана (разговор шел об Аль-Газали):

— И откуда ты столько знаешь? Как сам пришел к суфизму? К его основателю?

Миниатюрный тихий, спокойный Бауржан ответил казахской пословицей:

— Акыл — дария, алсан да таусылмайды, жер-жер казыка, саусан да таусылмайды. (Земля — сокровище, сколько ни бери, не истощается, ум — река, сколько ни черпай — не исчерпается.) Так и мудрость человеческая не исчезнет, пока есть те, кто ею интересуется. Понимаешь, ислам к тому моменту, когда на сцене появился Аль-Газали, превратился в нечто раз и навсегда данное, застывшее. Но этот великий арабский подвижник, которого не зря прозвали Мухиэддином — оживителем религии, вдохнул в него новую жизнь. Он, можно сказать, одухотворил прежде безжизненные, оторванные от духа суннитские обряды и заявил, что в каждом обряде обязательно должно быть внутреннее чувство. Так он соединил, свел вместе суфизм и шариат. Великий был человек! — смиренно вздохнул Бауржан. — Поэтому суфизм с ним обрел новое дыхание. Эта мистическая, самая сокровенная часть ислама.

— Ну, это вообще! А вот скажи, чем славен Ходжа Ахмет Яссауи? — продолжил расспросы Амантай.

— Кто? Абу Хамид Мухаммад аль Газали? — не расслышал его собеседник.

— Нет! Наш святой!

— Друг мой! В исламе множество течений, как и во всякой живой религии. И одно из них когда-то возглавил этот человек. Он возглавил тюркскую ветвь суфизма. И определил русло развития его во вновь появившейся исламской цивилизации тюрков. Короче, его последователи, странники, миссионеры народные проповедники распространили учение в Туркестане, среди киргизов, казахов, в районе Волги, Хоросане, Азербайджане и Малой Азии.

— А самая суть его в чем?

— Он утверждал, что Бог, Аллах присутствует везде и во всем, существует вечно вне времени, пространства…

Они подошли к небольшому сооружению, где в подземелье находилась келья, в которой Яссауи жил начиная с шестидесяти трех лет.

— Вот здесь, около мечети, по преданию, и обитал он до последних лет жизни…

— Зачем?

— Ну, он считал, что достиг возраста пророка, шестидесяти трех лет, и для него этого достаточно. Нет необходимости жить сверх этого срока, отведенного пророком Мухаммедом. Здесь он создал суфийский орден яссавийа. И город Туркестан, благодаря его авторитету, стал самым значительным просветительским центром тогдашнего Казахстана.

«Вот бы таким центром — не только административным, но и духовным — сделать нынешнюю Астану», — подумал Амантай. Но ничего не сказал.

А Бауржан продолжал свою экскурсию.

— Ты знаешь, я вроде стараюсь! — как-то в несвойственной ему манере, тихо заговорил о сокровенном Амантай. — Выполняю по мере сил все, что положено правоверному мусульманину. Верю в Аллаха. Совершаю пять молитв в день. Плачу закят на благотворительность. Держу пост во время Рамадана. И даже, как ты знаешь, совершил паломничество в Мекку. И символ веры твердо стоит во мне. Верю в единственность Аллаха, пророка, ангелов Божиих, в Страшный суд, жизнь после смерти… — Он остановился, вспоминая все семь основных верований ислама, так называемые столпы ислама. — Но в последние годы нет того, что раньше, я бы сказал, согревало мою душу. Вроде в мечети идет все как всегда. А нет былого подъема духа во мне. Все стало обыденным, привычным, скучным. И иногда ловлю себя на мысли: зачем я здесь? И кому это надо?

— Но без этого, без шариатской жизни невозможно идти дальше. Есть суфии, которые отрицают необходимость обрядов и выполнение законов. Но мы считаем, что, только двигаясь от шариата к тарикату, то есть от ведения благочестивой жизни, можно вступить на магрифат — путь мистического познания и достижения экстаза — временного единения с Богом. Ну а оттуда можно идти дальше к стадии хакиката — постоянного общения с Богом. И уж тогда можно достичь состояния фана. Это когда суфий путем подавления мирских желаний достигает совершенства. Так что все разложено по полочкам. Весь путь приближения к Аллаху расписан по ступенькам.

Бауржан помолчал и продолжил:

— Если до Яссауи мы молились вечному небу — Тенгри, то после него стали верить в Аллаха. С его помощью мы вошли в цивилизацию ислама.

— А как на практике это достигается?

— Ну, знаешь, тем и велик был наш святой шейх, что весь путь его расписан до мельчайших деталей. Он каждое состояние анализировал и требовал его прохождения. Так, например, шариат разбил на десять пунктов — макамов.

— Верить в единственность и единство Аллаха, — начал перечислять макамы Амантай. — Делать намаз, соблюдать пост.

— Совершать хадж, — подхватил Бауржан, — руководствоваться сунной, совершать благородные дела…

— Вот-вот! Но я уже все это и так делаю!

— Значит, первую ступень ты прошел. И надо двигаться дальше. А ты затормозил. От этого и мучаешься. Ведь суфизм — это творческий подход к исламу. Тебе надо идти к тарикату. В нем тоже десять ступеней-макамов.

— И что здесь основное?

— Скорее всего, это полное и беспрекословное подчинение учителю, пиру, шейху.

— У меня нет шейха! — заявил Амантай. — И вряд ли это возможно.

— Но он, только он может дать тебе виру-аврод, тайную молитву, мантру, которая позволит достичь состояния фана.

И тут Бауржан опять шаг за шагом принялся излагать все ступени, которые он должен пройти, чтобы достичь состояния фана, а потом и общей святости.

В этот момент Амантай понял, что если такому, как он, занятому и уже в возрасте человеку продолжить свое движение к духовному просветлению, вот так вот, шаг за шагом, то ему не хватит и двух жизней.

И он мысленно начал прикидывать, где найти кратчайший путь:

— Понимаешь, как писал Владимир Ильич Ленин, надо искать в цепочке то звено, потянув за которое мы можем выйти на решение всех проблем.

— Ты как Архимед хочешь! — покачал головой Бауржан. — Дай мне точку опоры, и я переверну весь мир. Так не бывает. Надо пройти сорок ступеней. Семь стадий. От аммары, когда душа наполнена низменными качествами — завистью, жадностью, хвастливостью, — до высшей, седьмой, когда душа обретает качества совершенства, присущие только святым…

— Значит, мне не быть святым, — усмехнулся Турекул. А сам в это время думал про себя: «А все-таки на какой стадии нахожусь я сам? Конечно, не на первой. Кому мне завидовать? У меня есть все, что нужно. А лишнего не надо. Лишнее, оно только отягощает и усложняет жизнь. Но и не святой я тоже! Может быть, четвертая — когда наступает покой, душа обретает успокоение. Нет, покоя пока тоже нет. Значит, все-таки третья стадия — мулхамла. Когда есть чувство удовлетворения, терпения, прощения и снисходительности».

— Скорее всего, главное звено у нас, суфиев, — это зикр, — наконец ответил Бауржан. — Такое поминание Бога, которое в буквальном смысле рождается в сердце и исторгается оттуда. Есть два вида зикра. Громкий зикр. И тихий. Оба очень действенны. Но каждый выбирает свою дорогу… Давай закончим экскурсию по мавзолею. И потом я тебе что-то покажу.

Народ собирается в простом сельском дворе. Широком и с высоким забором. Люди разные. Простолюдины и интеллигенты. Старые и молодые. Бородатые и безбородые. В тюбетейках и вой лочных белых шапках с узорами. В чапанах и плащах, надетых поверх костюмов.

В центре наставник — пир. Такой мужичок-боровичок. На голове его то ли белая чалма, то ли тюрбан. Красное, загорелое лицо окаймлено черной бородкой.

Народ выстраивается в круг, а пир начинает поучение. Медленно и торжественно, вглядываясь в лица своих мюридов, он ведет рассказ:

— Однажды великий проповедник, суфий из города Шираз, завел разговор о любви. Он вспомнил Халладжа, который, не колеблясь, ставил любовь даже выше веры. Рассказал о том, что любовь — это Божественная милость, без которой человек никогда бы не узнал, что такое книга и что такое вера. А также отметил, что любовь человека и Бога всегда взаимны. Ибо когда Господь полюбит своего раба, то и тот сможет полюбить его…

Пока пир говорил, внимание Амантая привлек седобородый, важный аксакал с загорелым морщинистым беззубым лицом, который внимательно, словно стараясь запомнить, вглядывался в окружающих.

«Уж не шпионит ли он? — даже подумал Турекул. Но затем отбросил эту мысль: — Что за глупости? Здесь нет ничего противозаконного. Чистая религия!»

И продолжил слушать пира.

— …Проповедник из Шираза привел описание состояния истинно любящего в поэтических образах, которые оставил великий суфий Баязид. Вот оно: «Я бродил по степи, прошел дождь любви, и почва была влажной: подобно тому, как ноги человека ступают по розовому саду, так мои ноги ступали по любви». Сказал он тогда много слов о любви не только к Богу, но и между людьми. Между мужчиной и женщиной. Вспомнил он и рубаи Хайяма.

Пир остановился. Взял паузу. Передохнул. И продолжил:

— И он говорил о любви так проникновенно и красиво, что все слушатели изошли слезами. Но вот проповедь закончилась. И один из его слушателей заметил, что у него пропал стоявший рядом осел. В тревоге он спросил проповедника и собравшихся: не видел ли кто, куда делось животное?

Все молчали. А проповедник между тем продолжил беседу. Он спросил собравшихся:

— Есть ли среди вас кто-либо, кому не довелось испытать любви?

Один недоумок, уродливый и грязный, но, кроме того, еще и глупый, вскочил на ноги и с гордостью заявил:

— Это я!

— Ты человек, чье сердце никогда не было охвачено любовью? — спросил старейший.

— Да! — ответил недоумок.

Тогда мудрец сказал:

— Эй, хозяин осла! Я нашел твою скотину. Иди забери его!

Такой неожиданный конец проповеди о любви как-то даже ошарашил всех собравшихся во дворе. Раздался смех. А пир продолжил:

— Без любви никогда не понять суфизма. Потому что наша вера подобна вселенной, которую не охватить взором. И вам надо не пытаться освоить все и сразу, а идти к главному. К любви. К Аллаху! Это путь к истине, по которому я поведу вас!

Где-то под крышей дома раздается бой барабана, ему начинает аккомпанировать то ли домра, то ли балалайка. Пир Исматулла Абдугаппар заводит речитатив. Его редкозубый рот выдает такой взвизгивающий, всхлипывающий звук, что Амантай в нем слышит то ли вой плакальщиц, то ли какую-то бесконечную мантру, которую он не может разобрать из-за этого всхлипывающего речитатива. В голосе пира слышно что-то больное, истерическое, бабье.

— Это громкий зикр. Зикр пилы! — коротко говорит ему на ухо стоящий рядом Бауржан.

Начинается движуха. Вся толпа, вслед за шейхом, пританцовывая, шаг за шагом движется по кругу. При этом все одновременно дергают головой справа налево и повторяют раз за разом: «Ху-ху, Хайи! Ху-ху, Хайи!»

При каждом таком движении ритмично и четко вдыхая и выдыхая воздух.

Они тоже постепенно включаются в этот процесс.

Амантай чувствует, как с каждым шагом на него откуда-то сверху или снизу, а может, от рядом идущих людей, начинает спускаться какой-то морок, похожий на невидимую, но обволакивающую мозги вязкую субстанцию.

Ритмичные движения людей, хлопки ладоней становятся все более резкими, отрывистыми. Некоторые наиболее экзальтированные участники по ходу дела закатывают глаза. У других на губах выступает пена.

Люди постепенно впадают в транс.

Один начинает рвать на себе рубаху. Двое, обернувшись друг к другу, обнимаются со слезами на глазах.

Странное дело, но ему уйти в забытье не удается. Какой-то невидимый самонаблюдатель живет в нем. И мешает впасть в это экстатическое состояние под названием «хал». Мало того, он, глядя на разошедшихся мюридов Исматуллы, чувствует какое-то неприятное раздражение. И его эстетическое чувство восстает против: «Господи! Да все это похоже на танцы первобытных народов! Не хватает только костра посередине. И кровавых жертв. Разве так славят Аллаха духовно развитые люди?!»

И еще он чувствует, что его высокий статус по жизни мешает ему слиться с этой толпой, с этими «чабанами», как мысленно про себя он определяет участников этого действа.

Но рано или поздно все заканчивается.

Молящиеся после всех рыданий, воплей, заламывания рук, падений наземь и других сопровождавших этот диковинный для него и привычный для них зикр, стали приходить в себя. «Оклёмываться».

Бауржан, возбужденный и вспотевший, зовет Амантая знакомиться с Исматуллой Абдугаппаром.

Он представляет Турекула, назвав его по должности. А затем, приложив руку к груди, представляет и самого проповедника:

— А это наш Магзум Таксыр, что в переводе на русский значит «хранимый Богом повелитель».

Мужичок в тюрбане пожимает руку Амантая и почему-то произносит:

— Жаксы! Жаксы! Что такие люди приезжают к нам, чтобы обрести истину и мудрость.

Вообще-то Амантай вроде никому не говорил о том, что он собирается тут черпать мудрость. Но «хранимый Богом повелитель» уже начинает длинную речь о том, что у него много последователей по всей стране, а в Алма-Ате многие его ученики — мюриды — занимают очень высокие должности и в науке, и в средствах массовой информации.

В подтверждение своих слов он называет Амантаю несколько фамилий весьма образованных и высокопоставленных людей.

Во время этого монолога Амантай думает: «А он не так прост, как кажется. Умеет чувствовать человека! Как он сразу угадал мои мысли по поводу собравшейся публики и тут же заговорил о больших людях».

А «пророк» уже рассказывает ему о том, что он борется с наркоманией, алкоголизмом:

— Много родителей приводят к нам заблудших овец. И мы помогаем. Лечим! Даем новую жизнь!

И тут же, не отходя, как говорится, от кассы, предлагает посмотреть их общежитие, где находятся излеченные.

Амантай соглашается. И они втроем, а с ними следом еще два мюрида идут в школу.

В этом походе у Амантая складывалось странное ощущение от этого человека. Ему казалось, что с помощью бесконечного рассказа тот словно вяжет его словами, будто окутывает его, лишает воли. Все говорит, говорит, то повышая тон, то убаюкивая его. И какая-то вялость, гипнотическая сонливость по ходу движения постепенно овладевает Турекулом.

Все бы, наверное, так и шло дальше. Но туман развеялся в тот момент, когда в одном из коридоров они натолкнулись на стоящего у стеночки раздраженного подростка. Рядом с ним женщина-казашка в непривычном одеянии — в мусульманской черной бурке, которых он, Амантай, немало повидал в Саудовской Аравии. Женщина оторвалась от стеночки, приблизилась к Исматулле и заговорила:

— Простите его, ага! Он еще неразумный ребенок! Пусть он останется у вас!

Исматулла кинул на нее, а потом на подростка с дерзким, вызывающим лицом жесткий взгляд. И уже хотел что-то сказать. Но в эту минуту мальчишка перебил:

— Апа! Я не буду здесь оставаться. Он хотел вырвать мне язык. Вон там в классе они схватили меня. Я не хочу здесь учиться! Я свободный человек! Я хочу жить, как все! Получить настоящее образование. Профессию. Работать. А здесь они только и знают, что погоняют нас, как рабов, заставляют копать огороды, траншеи. И зубрить непонятные слова. Я не останусь здесь!

Женщина в черной накидке обхватила за плечи, обняла, стараясь успокоить, бьющегося в истерике со слезами на глазах паренька…

Абдугаппар, понимая, что сейчас не время и не место при высоком госте обсуждать эти проблемы, махнул ей рукой. Что означало то ли «потом разберемся», то ли «отстань».

Но не это было важно. У Амантая что-то разомкнулось в сознании. И он уже вышел из-под гипноза «таксыра».

В самолете он подвел итоги поездки в Туркестан. Бауржан, вжавшись в кресло, рассказывал ему о том, что суфии чтят предков, молятся им, ухаживают за могилами. А Амантай думал о своем:

«Надо же, такое тщеславие! Назвать себя «хранимым Богом повелителем»! Самому себе присвоить такой титул! Не постеснялся. А суфий ли он в действительности? Этот лукавый старик. А как он быстро среагировал на мое недоверие. И заговорил о своих высокопоставленных учениках. Явно хитрый. И это его лечение больных людей с палочной дисциплиной и привязыванием к кроватям. Эта муштра в его школе. Ох, не таксыр он, а каскыр скорее всего!» — неожиданно подумал Турекул.

И эта фраза окончательно перечеркнула его сомнения по поводу Абдугаппара.