«Все-таки Астана странный город. Гигантские дворцы растут прямо в поле. Футуристический город, — думает он, разглядывая сквозь покрытое ледяным инеем окно «Сабурбана» заметенные снегом улицы. — Напоминает чем-то большой суперогород. И чего в нем только нет! Стадион круглый, как арбуз. Рядом здание — летающая тарелка или тыква. Эти дома похожи на кактусы. Будто ребенок играл в кубики. И разбросал их по степи. Но городу не хватает чего-то. Может быть, души? А что сделать, чтобы вдохнуть ее? Построить какой-нибудь невероятный музей? Ведь туристы всегда едут туда, где есть что-то особенное, примечательное. В Париже — Лувр. В Питере — Эрмитаж. В Москве — Кремль. А у нас? Если вложить несколько сот миллионов долларов в картины, скульптуры и купить хотя бы один мировой шедевр! Вот тогда можно будет и показать нашу чудную столицу со всеми ее архитектурными изысками и эклектикой. И угораздило же меня стать мэром в этой любимой игрушке президента!»

Машина останавливается в переулке. Вылезать из теплого нутра не хочется. А приходится. Прямо к самому дворцу Ак-Орда подъехать невозможно. Надо идти пешочком.

А зимняя Астана — она разная. Сегодня яркий, солнечный, но чудовищно холодный день. Такой, что ледяной холод от плит, которыми вымощена площадь, пронизывает подошвы его тонких сапог.

«Официальный прогноз — минус тридцать пять. Но все знают, что на самом деле под сорок. И какая тут, к черту, поможет дубленка? Тут сейчас бы надеть хороший тулуп, да лисий малахай с хвостом, да войлочные сапоги или, в крайнем случае, русские валенки с галошами. Одеться так, как испокон веков одевались наши предки в этих буранных степях. И тогда, конечно, здесь можно жить хоть в юрте».

Он быстро вприпрыжку пересекает площадь. И открывает тяжелую дверь, за которой стоит рамка металлоискателя.

Круглолицый полицейский отдает честь.

В гардеробе принимают его дубленку.

Лифт бесшумно поднимает его на нужный этаж.

В кабинете помощника президента его встречает молодой лощеный казах с высоким лбом и залысинами. Белая кость. Видимо, выпускник какого-то очень приличного западного вуза. Их теперь много везде.

Им надо обсудить текст его праздничной речи, которую он будет произносить на юбилее независимости республики.

Чай стынет на столе. Но разговор у них не клеится. Потому что помощник, несмотря на свое западное образование, все равно пропитался «бабайством». И хотя понимает, с кем имеет дело, долго «облизывает» Амантая, но все равно раздражает, гнет свою линию.

Он предлагает убрать из речи несколько строк. Да еще делает замечание:

— Понимаете, абеке, это важнейшее событие в истории независимой республики, а ваша речь написана на русском.

Амантай прекрасно владеет и литературным казахским. Но он знает, что на русском его поймет вся аудитория. А на родном — едва половина. И это несмотря на то, что в Республике давно продвигается казахская культура, делается упор на национальные кадры.

Дальше Адил — так зовут помощника — говорит о роли президента. Мол, мало сказано. Надо бы пошире. Согласился.

Схлестываются они, когда молодой бюрократ предлагает выбросить пару абзацев, касающихся тонкого момента присоединения к России.

— Дела давно минувших дней, преданье старины глубокой! — наклонивши голову с безупречным пробором, толкует о новой политике помощник. — Что теперь вспоминать об этом?

«А почему бы не вспомнить? — думает Турекул. — Здесь есть о чем поспорить. И кстати говоря, эти споры имеют не только теоретическое значение».

В общем, поговорил. Как чистой росой умылся.

Когда сел в машину снова, долго думал — куда поехать. В мэрию или заехать к молодой токал президента, с которой он дружит.

«Надо бы разведать, куда ветер дует. Но удобно ли сегодня?

Вот как получается. Когда-то была простодушная Аселька. А теперь жена. Мать наследника престола. Но, слава Аллаху, помнит, кто ее нашел. Вывел в люди.

Золушка не подвела. Охмурила не принца, который когда еще станет королем. А самого старого короля! Да… Дела…»

Впрочем, Амантай никого не судит. Конечно, «самому» непросто встретить женщину, которая будет любить его как «замечательного человека». Сначала отношения завязались у него в небесах с двадцатипятилетней стюардессой. И она стала жить во второй столице. А весь правящий класс наблюдал, как «сам», кортежем с мигалками, ездит на свидания.

Кончилось это тем, чем кончается всегда. Сначала родилась одна дочь. Потом вторая.

Стюардесса стала вице-президентом авиакомпании. Получила отступные. И отправилась в Испанию. В Марбелью, где и обитает с дочками на шикарной вилле.

А на ее место заступила красавица Асель. «Сам» женился на ней по мусульманскому обряду — никах. Жениха на обряде представлял бывший управляющий делами президента.

Эта надменная юная красотка дала елбасы то, что не смогли другие жены. Родила в турецкой клинике наследника престола.

И теперь счастливый отец нации наконец-то стал по-настоящему счастливым отцом.

А то, что ко всей этой истории приложил руку он, Амантай, любитель и знаток красоты, знает очень ограниченный круг людей.

Впрочем, не это сейчас главное.

По мере того, как стареет президент, появляется все больше желающих порулить Казахстаном после его ухода. Активизируется не только бывшая советская знать. Зашевелились даже потомки дореволюционных родов.

Вчера ему принесли оттиснутое золотым национальным узором приглашение на некое собрание.

«А съезжу-ка я туда! — неожиданно думает он. — Как раз в преддверии юбилея может развернуться интересная дискуссия по истории».

Шикарный Дом приемов Республики заполнен почти до отказа. Публика очень пестрая. Рябит от красного и белого цветов.

Тут он увидел и советника президента. И знакомого банкира с огромными ушами. И начальника полиции. И длинного нескладного оппозиционера, которого скоро посадят. И много еще разных людей в костюмах и национальных войлочных шапках.

Когда он вошел в зал, на трибуне стоял толстогубый мужик в чапане. И что-то вещал народу.

Амантай прошел в первый ряд. Сел рядом с советником президента, грузным Валерием Жандаулетом. Спросил:

— Что обсуждаем?

— Средневековое казахское государство. Каким оно было.

— А зачем?

— Абеке, от этого зависит, когда правильно отмечать юбилей. Двадцать лет независимости. Или пятьсот лет казахского ханства.

— То есть откуда идет наша государственность? От Российской империи — Советского Союза? Или от Золотой Орды?

— Быстро ориентируетесь, абеке!

— А ведь это и вопрос о власти! — заметил Амантай.

— Ну да. Если от Орды, то, соответственно, преемственность власти должна идти по линии Чингисидов. Потомков Чингисхана.

— Ловко загибают. Недаром организаторы собрали здесь живущих потомков хана Джучи — старшего сына Чингисхана.

Ведущий — чернявый казашонок — приглашает на трибуну известного в Казахстане историка, доктора наук Ирину Ерошкину.

На трибуну поднялась пожилая блондинка с очень определенными русскими чертами лица. И хрипловатым, прокуренным голосом начала разъяснять особенности устройства казахских ханств:

— Понимаете, политическая система кочевников была совсем иной, чем на Западе и даже в России. Огромное пространство, по которому были рассеяны сотни родов и племен, предполагало совсем другую систему взаимоотношений. Здесь не было деспотизма людей, как говорил мой учитель Нурболат Масанов. А была «деспотия пространства». Эти условия и диктовали, каким должно быть государство…

Ерошкина откашлялась. Потянулась к стакану воды на трибуне.

Конечно, Амантаю Турекулу стало интересно. Ибо то, что говорила эта женщина о, казалось бы, отвлеченных вещах, на самом деле имело самое прямое и непосредственное отношение к происходящему в политической жизни Казахстана.

А начало разговору положил зять президента. Он предложил объявить Казахстан ханством. И «поднять на белой кошме», то есть избрать суперханом, своего тестя.

Все это вызвало ожесточенные споры в обществе, разделившие даже казахские кланы. А главное, все это проецировалось на современную политическую жизнь. Затрагивался вопрос легитимности власти. И исторических аналогий.

А русский профессор продолжала говорить о том, как было на самом деле:

— Представьте гигантскую территорию. И хана, сидящего где-нибудь на юге. Предположим, на территории нынешнего Шымкента или Туркестана. Как он мог давать указания племени или роду, живущему на севере, скажем, в Усть-Каменогорске. Как он мог наказать непослушных? Ведь не было ни полиции, ни настоящей армии. Городов не было. Тюрем тоже. Поэтому отношения в казахском обществе носили патронатно-клиентский характер… Они были, скажем так, взаимовыгодными. Говоря иначе — обмен ресурсами и услугами. По типу управления форма государственной власти у кочевников была совершенно уникальная. Монархия с верховным правителем. Но, опять же, монархия, как бы поточнее выразиться, условная. Потому что ханов было много. От трех до десятка. Они были выстроены в своеобразную иерархию. Улкен-хан — высший правитель. Он главенствовал над всей территорией. Под ним были местные, региональные правители — киши-ханы. Это те, что управляли жузами. А внизу были келте-ханы. Родовые и общинные. Верховный хан становился полновластным только в военное время. Тогда местные правители его начинали слушать беспрекословно. А в мирное время он исполнял обязанности председателя на разного рода курултаях и собраниях. Ну и, соответственно, занимал почетные места за столом. Сейчас многие в ходе современного строительства Казахского государства пытаются надувать миф о полновластности ханов. На самом деле самодержавия в степи никогда не существовало. Так что сегодняшние разговоры на тему, что надо сделать, «как в давние времена», лишены какого бы то ни было смысла. И статья, написанная зятем президента, о возможности введения в Казахстане ханского правления, как мне кажется, не может опереться на исторические аналогии. Кстати говоря, этот тип власти в точности соответствовал менталитету народа, его обычаям, истории, а главное, тому хозяйственному укладу, который сформировался у кочевников за века и тысячелетия их истории.

— Ну, хорошо, а как же тогда так получилось, что Абулхаир-хан привел Младший жуз в тридцатых годах восемнадцатого века к присоединению Казахстана к России. Как мог неполномочный хан сделать это? — прямо с места задал вопрос сосед Амантая.

— Это отдельная и очень поучительная история, — как к неразумным детям, обратилась к собравшимся Ирина. — Абулхаир-хан, и об этом свидетельствуют многие источники, был ханом Младшего жуза. То есть не верховным вождем. Но, судя по его посланиям, он был человеком весьма амбициозным, честолюбивым. — Профессор опять закашлялась. Откашлялась и продолжила: — Он видел, что его современник — башкирский хан Аюка, который перешел в подданство России, — не только не потерял свои полномочия, но с помощью русских укрепил свою власть. Получил от России военную, политическую и экономическую поддержку…

— Так же, как сейчас ее, например, укрепил с помощью России в Чечне молодой Кадыров, — нервно заметил кто-то.

— Вот-вот! Очень похоже! И Абулхаир тоже увидел в России силу, способную оказать ему помощь в укреплении его власти в Великой степи. Оградить степь от внешних вторжений, способствовать развитию экономики и торговли. В конечном итоге вариант был беспроигрышный. И сегодня мы видим, что казахи не прогадали. При всех исторических издержках присоединение сыграло положительную роль. Хотя проходило оно непросто.

— Как непросто? Расскажите! — подал голос банкир.

— Да, Абулхаир пригласил русского посла, но сделал это втайне от других ханов, батыров, биев. И в результате оказался в сложном положении. Прибывший со своею свитой посол Тевкелев столкнулся с сопротивлением старейшин, которые даже угрожали полным истреблением посольства. Абулхаиру пришлось обратиться за поддержкой к вождю союза племен, жетыру Бокенбай-батыру, который был расположен принять русское подданство. После долгих и сложных переговоров со степными вожаками в конце концов Бокенбай-батыр поклялся на Коране быть верным России. Он и стал первым российским подданным среди казахов. Потом собрался большой курултай, на котором развернулись ожесточенные споры, доходившие до крайности. Некоторые старейшины предлагали казнить самого Абулхаира и истребить посольство. Но Бокенбай со своими сторонниками не только выступили против, но и предложили принять присягу на верность России. Тут в открытую ее принял хан. А с ним еще двадцать семь вождей. В общем, борьба была. И еще какая! Но выгоды перевесили страх. Абулхаир, получивший реальную поддержку, показал пример. Ханы потянулись за подданством. После этого процесс хоть и медленно, но пошел. Расчет на то, что империя поможет укрепить их власть и сделает ее наследственной, подтолкнул и других Чингисидов к принятию присяги.

— Значит, пример показали Чингисиды?

— Да, Чингисиды. Ваши предки повели в тот момент роды и улусы к новой жизни. Вообще, если говорить коротко, то потомки Чингисхана — Чингисиды и сегодня находятся у руля…

Снова вопрос из зала:

— Мы все время в тот период времени сталкивались с джунгарами. С ними шли постоянные войны и стычки. А куда делся этот народ, так досаждавший нам в Средние века?

— Китайская армия в конце концов вторглась в степи. И джунгары были частично уничтожены. А частично переселены во внутренние области китайской империи, где вскоре были ассимилированы, — четко и определенно высказалась Ерошкина.

После этих ее слов в зале повисло молчание. Все подумали одно и то же: «Не зря казахи так боятся попасть в китайское поле влияния».

«Чингисиды — белая кость. А что здесь, на этом собрании, делаю я?» — задумался Амантай.

Ни апа, ни ата, ни даже недавно покинувший этот мир агай Марат, никогда не заикались даже о том, откуда мы ведем свой род. А я, дурак, даже и не спрашивал. Почему? Видимо, оберегали нас. В советское время лишний раз где-то брякнуть или напомнить, что мы Чингисиды, было чревато. Но, как говорится, шила в мешке не утаить.

В конце этой плодотворной встречи с посиделками в ресторане он получил большую, хорошо изданную книгу, которая расписывала генеалогию многих родов казахского народа.

И долго, до самой ночи сидел у себя наверху в кабинете. При свете настольной лампы читал этот труд, разбираясь в хитросплетениях и перекрещиваниях родовых линий.

Вспомнил минувшее: как почтительно преподаватели еще в советское время смотрели на его сокурсницу, красавицу Гульмиру Шанабаеву. И шептали: «Настоящая торе!» То есть княжна.

Из этого яркого фолианта он узнал, что в Казахстане живет не менее пяти тысяч потомков Чингисхана. Были в ней и фото, запечатлевшие потомков великих родов: от адъютанта маршала Рокоссовского до великого композитора. От районного журналиста до номинанта на Нобелевскую премию.

Были и знакомые лица — поэты, скульпторы, политики.

В длинной цепочке, расходящейся в пространстве на небольшой, усеянной гроздьями тоненькой веточке, увидел он, сын правоверного коммуниста и внук степного барымтача, и самого себя. Самым крайним в этом ряду.

«Крайний, но не последний!» — с гордостью подумал Амантай Турекул о том, что род его не пресечется вместе с ним. Что за ним, рядом с ним, встанут его сыновья. И он сам, и они будут не последние люди в этом большом, объединенном казахском ханстве, называемом Республикой Казахстан.

«Испокон веков люди уважали и уважают Чингисидов. Их называли таксыр — что значит “господин”, — читал он. — Была даже, да и остается казахская пословица: “Если из костей султана проложен мост — не наступай”. Цветами Чингисидов были красный, что символизировало солнце. И белый — чистоту. Чингисиды — это, если сравнивать их роль с другими сословиями, знать, дворянство».

Здесь же обнаружил он и некоторые исторические документы. В частности, письма своего предка Абулхаирхана к российскому наместнику Татищеву. По стилю и выражениям ему, потомку, было понятно, что человеком хан был незаурядным, эмоциональным, вспыльчивым, горячим. И так же, как и сам Амантай, в молодости обидчивым и ранимым.

В историю попал за личные заслуги. И за отчаянную храбрость. Ведь и погиб в бою. На поединке с другим великим султаном.

А как говорил, как писал! Образно. И афористично…

«Вот каким ты был, мой прапрапрапрадед Абулхаир!» — засыпая, уплывая куда-то, думал Амантай.

То, что он принадлежит к элите народа, к власти не только за личные заслуги, но и по праву рождения, как-то странно волновало его. И возвышало в собственных глазах. Он — человек двадцать первого века — думал про себя: «А не уронил ли я где-то достоинство своих предков? Великих степных ханов и султанов».

Ему снится шторм. Гигантские валы идут один за другим.

А потом на его глазах эти валы от горизонта до горизонта начинают двигаться все медленнее и медленнее. И просто застывают, превращаются в целые цепи зеленых холмов. И на этой зеленой степной равнине растут целыми колониями алые, с черными головками в центре, маки. Такие, какие он видел на Иссык-Куле.

И вот он, растерянный, стоит посреди этой красоты. Вернее, не стоит. Он чувствует, что под ним шевелится и двигается прекрасный иноходец.

А сам он почему-то одет в малахай, отороченный лисьим мехом с пушистым хвостом. Тело облегает теплый халат-чапан. На ногах войлочные сапоги. На руке у него кожаная перчатка с раструбом до локтя. А на этой самой перчатке сидит орел-беркут с колпачком на голове.

Рядом с ним круглолицый верный беркутчи — ловчий.

Он через сон силится понять: «Амантай или не Амантай? Как меня зовут?» А потом: «Я Амантай или Абулхаир? Я Амантай-Абулхаир! Во мне, что ли, соединились два этих человека?»

В этом же сне он вдруг видит все генеалогическое древо, которое обнаружил в книге этой русской женщины-историка.

Это она — из смутных обрывков, полулегенд, мифов, из исторического хаоса и небытия — вырвала для истории его народа эти лица.

И он видит их всех поименно.

Предки длинной цепью, вырастая один из другого, движутся ему навстречу из-за соседнего холма. И хвост этой бесконечной цепи поколений, тянущийся из глубины веков, теряется где-то далеко-далеко. В тумане времен.

Он видит в этой цепочке дядю Марата, отца, его братьев. И еще тысячи лиц — от самого Чингисхана, его сына Джучи и дальше, дальше, дальше до безымянных сотников, барымтачей, биев, султанов, владельцев улусов.

Они по-разному одеты. Кто в степные одежды, кто в странные полуевропейские-полуказахские костюмы с эполетами, медалями, саблями…

Они идут мимо него, сидящего на коне с беркутом на руке. И что-то говорят. Кто хмуро, кто улыбаясь, словно стараются передать ему то, что знают только они. Его предки.

И он чувствует, что он не сам по себе, что он тоже часть этой бесконечной цепи. Он только звено. И за ним уже стоят его сыновья, дочери, а там будут стоять в этой степи внуки и правнуки…

— Каскыр, каскыр! — кричит ему на ухо верный беркутчи, показывая рукой куда-то на горизонт. Там, на вершине зеленого холма, мелькает серая волчья тень.

Амантай снимает свободной рукой кожаную шапочку с головы орла. И вздрагивает во сне, когда видит круглый открытый взгляд птицы. Он, как бинокль или прицел, отражает окружающий зеленый мир. И его, Амантая, преображенное лицо с усами и бородой.

Через мгновение беркут встрепенулся у него на руке. Увидел волка. Захватил его в прицел своего зрачка.

И… неожиданно сильно взмахнув крылами, так, что задел жестким пером щеку Амантая, обдав ветром голову, взмыл в воздух.

Набрал высоту. Стал точкой в небе. А потом, сложив крылья, камнем ринулся вниз.

И только у самой земли снова распахнул объятия и, выпустив острые, как ножи, когти, приземлился на волчью спину…

Амантай и его верный беркутчи уже мчатся, гикая и крича во все горло, к месту схватки, где сплелись в шевелящийся живой клубок каскыр и беркут…