Из тех, кто сегодня любуется восстановленным во всем своем великолепии храмом Христа Спасителя, мало кто знает, что он видит далеко не всё. Золотые купола и белоснежные стены скрывают от глаз целый мир. Внутри храм похож на слоеный пирог. В нем имеются скрытые нижние этажи, в которых расположены хозяйственные службы, гаражи, офисы, трапезные, залы для заседаний.

Дубравин тоже этого не знал. И сначала пошел к парадному главному входу в храм, где стояла небольшая очередь. Но расспросив охранников в черной униформе, стоявших у входа, понял, что ему не сюда.

Только минут через десять он обнаружил то, что искал. Вход в зал заседаний, который был расположен в цокольном этаже с другой стороны.

Здесь документы проверяла полиция.

В фойе он зарегистрировался. И двинулся вдоль ряда столов и лотков, на которых были разложены книги, газеты, журналы. Купив пару изданий, он прошел в зал, поразивший его своей красотой. Над президиумом раскинулось огромное панно, изображающее сцену из Священного Писания, хрустальные эксклюзивные люстры, полы, покрытые дорогими коврами, белые ряды кресел с алой бархатной обивкой. О серьезности мероприятия свидетельствовали бригады телевизионщиков с ведущих каналов, расположившихся в разных местах зала и настраивающих свою аппаратуру.

Дубравину невольно вспомнился предыдущий съезд «Трезвого дела», состоявшийся в Доме журналиста. Там было тесно, жарко. Но интересно. Шла дискуссия между сторонниками «культурного пития» и теми, кто категорически настаивал на лозунге: «Русский — значит, трезвый». Особенно запомнился ему один профессор, который говорил по поводу «культурного пития»:

— Что греку или французу хорошо — то для русского смерть.

Тогда он столкнулся с группой монахов, которые, судя по всему, мнили себя великими радетелями за дело трезвости русского народа. Стычка произошла после выступления Дубравина, в котором он рассказал о том, как помогают в деле отрезвления молодежи восточные боевые единоборства:

— Тысячи ребятишек занимаются у нас. И я уверен: они уже не попадут в сети зеленого змия, — заявил он с гордостью.

И был страшно удивлен, когда несколько «черных» монахов в перерыве заседания стали предъявлять ему претензии: «Почему вы поддерживаете восточные единоборства, а не развиваете нашу исконно русскую борьбу?» И все в таком духе. С остервенением. Будто не благое он делает, а черт знает что.

Судя по всему, таких сегодня на съезде нет. Теперь публика несколько другая. Лояльная. Более холеная. Много людей церковных, в хороших рясах, отъевшихся, ухоженных. Есть и граждане с чиновничьими физиономиями. Прибыл лидер коммунистов. Явился собственной персоной и крикливый глава доморощенных либерал-демократов. Правящая партия тоже прислала главу парламента. Все чин чинарем.

Но не эти люди интересовали его.

Он втайне надеялся, что сегодня ему наконец-то удастся поговорить о своих душевных метаниях с отцом Фотием. Но он пока не появлялся. А вот пресс-секретарь правящего архиерея их епархии отец Сергий был уже здесь. Нагрузился книгами. Ищет свое место.

Они знакомы еще с тех времен, когда отца Сергия звали Сергеем Зарубским. И он, работая в областной администрации, консультировал штаб Дубравина во время тех еще, давних выборов. Потом он исчез с горизонта. Поговаривали, что у него случилось большое несчастье в семье. И это привело его к вере. А потом в церковь. Спас его от отчаяния митрополит соседней области. Человек чуткий, душевный, он по-отечески врачевал раны бывшего психолога-аналитика. И попутно вовлек его в орбиту церковной жизни. Зарубский принял сан и стал священником.

Так все вернулось на круги своя. Отец Сергий встретился с Дубравиным снова. Вместе они взялись за «Русский вопрос».

Благообразный русский интеллигент с мятущейся душой, отец Сергий теперь работал пресс-секретарем у правящего архиерея. Не без сложностей. В церкви, как и в любой организации, идет постоянная, невидимая миру борьба за близость к «телу», за влияние, за доходы. И новоявленному «белому» иерею приходится иногда несладко под тяжелой дланью «главного по хозяйству». Но он смиренно нес свою ношу, не роптал.

На этом съезде он был при полном параде. И даже в наградной фиолетовой камилавке. Устроился удобно рядом с Дубравиным. И привычно объяснял ему, человеку дальнему, тонкости церковной политики:

— Я раньше бывал на таких совещаниях. Тогда сюда приезжал сам президент. А сегодня только глава администрации. Ну, значит, патриарх скажет вступительное слово. Потом немного побудет. И раз главного лица нет, то, наверное, тоже после перерыва уедет.

Дубравин понимал, о чем идет речь. О том, что главная цель нынешнего собрания не та, что он предполагает. Не борьба за трезвость. А показ руководству страны, какую удалось развернуть мощную кампанию. Какие в ней задействованы силы…

В этот момент он наконец заметил отца Фотия. Настоятель известного московского подворья недавно стал архимандритом, а само подворье получило статус отдельного монастыря. Архимандрит появился неожиданно, как будто возник из воздуха. Дубравин обрадовался: «Может, удастся поговорить. Минут десять. Поможет разрубить гордиев узел».

И быстро двинулся по залу. Они встретились на ковровой дорожке. В холле. Взаимно обрадовались. Обнялись. И трижды «в щечку» похристосовались. Начал разговор Александр:

— Вот, приехали почему-то большой делегацией.

— Это чтобы более весомо представить вашу область. Потому и пригласили расширенный состав.

Дубравин коротко, в нескольких фразах рассказал о делах. Отец Фотий живо поинтересовался, что нового у Рюрикова. И только Дубравин настроился на душевный разговор, как тот стал быстро оглядываться по сторонам.

Но он все-таки еще спросил:

— А как мои ролики? Идут у вас?

— Да, идут! И хорошо идут! — начал говорить Дубравин и хотел было рассказать об отзывах на ролики, но тут увидел, что архимандрит уже смотрит мимо него.

То есть мыслями витает уже где-то в другом месте. Не здесь. И Дубравин оборвал свой рассказ на полуслове:

— Все путем! Работаем.

— Еще увидимся! — успел сказать отец Фотий. И унесся дальше. По делам.

«Жаль! Не удалось поговорить», — думал Александр, занимая свое законное место во втором ряду, сразу за лидером коммунистов.

Народ вокруг него тоже начал рассаживаться.

Все происходило именно так, как и предсказывал знаток подобного рода дел отец Сергий. Начальство, разочарованное отсутствием первого лица, покинуло президиум сразу после перерыва. По регламенту время выступлений сократили до нескольких минут. Что-то говорили случайные люди.

Дубравин начал раздражаться: «И кому нужен тут наш уникальный опыт?» Но в конце концов решил: «Кроме всей этой бюрократии, есть тут несколько человек, таких же, как и я. Радеющих за дело. Пусть их не так много. Но они есть. Для них и буду говорить!»

И уверенно шагнув на трибуну, он взял самую высокую ноту. Торопился донести до слушателей суть своей методы проведения таких мероприятий. Несколько обязательных слов с расшаркиванием перед властями и… ближе к делу, к реальности:

— Мы снимаем каждое мероприятие, которое проводится в области в этом направлении. И сразу показываем его на телевидении, выкладываем в общий доступ на сайты. Любое. Большое и маленькое. Фестиваль брейкданса и турнир детских дворовых команд. Рейд по киоскам и форум в правительстве. Что это дает? Во-первых, так мы контролируем работу организаторов и волонтеров. Когда за тобой следит камера — не схитришь, не обманешь, не построишь потемкинскую деревню в отчете. Значит, выделенные средства идут по назначению. А во-вторых, широкое освещение в медиа воздействует на общественное мнение… Дает резонанс…

В общем, выступил. Так, как хотел. Постарался донести до людей самое главное. Что в любой работе нужен оригинальный, творческий подход. Нужно, чтобы каждый горел.

Когда он сел на место, отец Сергий горячо пожал ему руку:

— Отличное выступление.

«Может, с ним поговорить о проблемах? Об этих снах непонятных? О запутанных семейных делах… А главное, о том, что нет спокойствия в душе. Как добиться… Хотя чего я? У него у самого душа болит. Ему самому надо слово утешения. А я еще буду навязываться. Как-нибудь потом…»

Словно уловив такое зыбкое настроение соседа, отец Сергий тихо сказал:

— Сейчас перерыв будет. Потом обед в трапезной. А завтра утром, кстати, там, наверху, — он поднял белую руку в широком рукаве черной рясы вверх, указывая куда-то в расписной потолок зала заседаний, — будет очень интересная служба. Сам патриарх проведет. Пойдем?

— Пойдем! — согласился Дубравин, понимая, что здесь уже нечего ловить.

У входа в храм столпотворение. Сотни людей стоят на площадке. И чего-то ждут. Наверное, чуда. Им кажется, если они сюда пришли на богослужение, в котором участвует сам патриарх, то уж точно с ними произойдет нечто важное и чудесное.

На самих дверях регулируют поток люди в форме. Московские казаки. Дубравин невольно морщится. Сколько лет прошло. Какие были надежды…

Они показывают бородатому стражу свои отпечатанные на плотной бумаге с вензелями приглашения и протискиваются прямо в храм.

Все расписано. Ярко освещено. Блестит золото. Строго глядят с икон лики святых. От такой красоты и роскоши глаза прямо разбегаются.

Народ стоит плотно. Взгляды устремлены вперед. Туда, где проходит главное действо.

Отец Сергий, извиняясь, медленно, но верно перемещается в толпе к какой-то одному ему ведомой цели. Дубравин тоже, стараясь никого не задеть, проталкивается вслед за ним. Наконец провожатый останавливается где-то у колонны, рядом с которой стоит большой деревянный крест с Распятием.

Дубравин потихоньку оглядывается вокруг. Справа от него стоит группа кадет в ярких, с вензелями на погонах мундирчиках. Чуть дальше, на передней линии, дети из воскресной школы. Девочки в белых платьицах. Пацаны в костюмчиках. Вокруг свободного места в центре, где происходит священнодействие, охрана. В том числе и церковная, но с наушниками и рациями.

Справа от них площадочка, на которой, как Александр понимает, стоят власть имущие.

Но это все народ, так сказать, организованный. А есть и другие. Позади них — монах. Волосы и борода его будто спутаны ураганом. Все смотрят вперед, на действо. А он вперился огненным взором в иконостас. И шепчет что-то свое. Видно, молится. О чем?

Рядом с ними семинарист. То плачет. То смеется. То падает на колени. И кланяется в пол. Лбом.

А у алтаря, у Царских врат служба идет своим, веками выверенным, неизменным порядком. Поют певчие. Машут кадилами попы, распространяя сладкий дым ладана по храму. Открываются и закрываются Царские врата. Дьяконы громогласно провозглашают ектеньи.

Дубравин слушает внимательно. Но понимает только некоторые слова. Потому что вся литургия идет на церковнославянском. И с ходу, просто так, понять, о чем идет речь, практически невозможно. Он, как и все вокруг, безмолвствует. Только в некоторые моменты, когда видит, что иереи начинают креститься, тоже накладывает крестное знамение.

Торжественная литургия тянется долго. Патриарх и около двадцати других иерархов постоянно перемещаются, обмениваются каноническими возгласами.

Стоящий рядом отец Сергий видит растерянность на лице Дубравина и начинает нашептывать, поясняя некоторые вещи:

— Сегодня возводится в сан епископа архимандрит Мефодий. Но само посвящение будет под конец литургии. Называется это дело «хиротония». Он получит посвящение и принесет архиерейскую присягу. А пока он уйдет в алтарь, и литургия пойдет своим чередом.

Дубравин в это время наблюдает за тем, как соискатель, торжественный и взволнованный, целует руки стоящих в кругу епископов.

«Наверное, так они приучают его к смирению!» — думает он.

Время идет. И ему начинает казаться, что он присутствует на каком-то грандиозном спектакле, который разыгрывают эти важные бородатые мужчины. Он смотрит на их раскрасневшиеся лица. И острым глазом замечает, что некоторые из них играют свою роль вдохновенно и ярко, стараясь вложить в ритуал душу. Другие держатся равнодушно, словно делают привычную работу. Третьи и вовсе все делают чисто механически.

Он интуитивно чувствует, что в этом действе, которое сейчас происходит на его глазах, есть какие-то скрытые смыслы. Что не просто так патриарх трижды о чем-то спрашивает у будущего епископа, не просто так священнослужители то скрываются за Царскими вратами, то выходят оттуда, выносят и вносят Евангелие, свечи, кадила. Ясное дело, что чередующиеся одна за другой молитвы и песнопения означают что-то важное. Но, к сожалению, ему, как и подавляющему большинству собравшихся, смысл всего этого пышного действа недоступен.

У Дубравина от напряжения страшно болит спина. Духота и теснота давно развеяли то приподнятое настроение, с которым он шел в храм. Ему хочется сесть тут же на пол. И думается об одном: «Когда уже все кончится и можно будет уйти?!»

В это время где-то в центре начинается новое движение. Опять появляется рукополагаемый, на его голове лежит Евангелие, владыки кладут сверху свои правые руки, слышатся новые молитвы, хиротонисуемому что-то подают и забирают, доносятся громкие восклицания:

— Аксиос!

— Аксиос!

— Аксиос!

— Что они кричат? — спрашивает он у отца Сергия.

— Это значит в переводе с греческого «достоин».

Он все-таки дождался конца действа. Очень уж хотелось послушать проповедь патриарха. Но в толпе прошел слух, что ее не будет. И народ стал рассасываться. Двинулись к выходу и они с отцом Сергием. Выйдя, перекрестились. И разошлись. Каждый по своим делам.

Дубравин шагал по бесконечной, вечно праздничной Москве. И почему-то повторял всплывшие в памяти строки, когда-то адресованные апостолом Павлом каким-то коринфянам:

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое, и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы» (1 Кор. 13, 1–3).