Грегори БЕНФОРД
ПОД ЛЕННОНА
Перевод с английского В. Баканова
По мере того как отступал леденящий холод, постепенно возвращались чувства. Он обрел уверенность в себе: все получится. И открыл глаза.
— Привет. — Голос немного хрипит. — Спорю, что вы меня не ждали. Я — Джон Леннон.
— Кто? — удивляется склонившееся над ним лицо.
— Ну, Леннон… Из "Битлз".
Профессор Херманн — это ему принадлежало лицо, которое увидел Филдинг, выйдя из "долгого сна", — пока не называет точную дату. То ли 2108, то ли 2180… Все шутит насчет инверсии. Потолок сияет мягким зеленым светом, и Филдинг покорно дает себя колоть, отмывать от питательного раствора, массировать. Он знает, что наступил решающий момент — их надо сразить именно сейчас.
— Я рад, что все получилось.
Филдинг говорит с безупречным ливерпулским акцентом.
Он долго его отрабатывал, этот подъем в конце носовых звуков.
— Очевидно, в журнал вкралась ошибка, — педантично констатирует Херманн. — Согласно записям, вы — Генри Филдинг.
— Небольшая уловка… — улыбается Филдинг.
Херманн по-совиному моргает.
— Обман "Корпорации бессмертия"?..
— Я хотел избежать политической травли… Понимаете, песни против насилия, загрязнения среды, о простых рабочих людях… Почувствовав, что меня обложили, я решил улизнуть…
Слова льются потоком: имена, события, мелкие детали. Он готовился аккуратно, все тщательно продумал и выучил наизусть. История дьвольски правдоподобна. Он продолжает говорить, пока Херманн и несколько ассистентов в белых халатах помогают ему сесть, сгибают его ноги, проверяют рефлексы. Их окружают какие-то чаны и баки. С пола поднимается густой белый туман — там находится азотная ванна.
Херманн внимательно выслушивает рассказ, время от времени согласно кивая, и вызывает представителей властей. Филдинг повторяет свою историю, умышленно описывая события в другом порядке, чуть в ином свете. Он продолжает выдерживать акцент, хотя насморк мешает произношению высоких звонких. Ему приносят что-то поесть: вроде мороженого со вкусом цыпленка. Через некоторое время Филдинг видит, что всех убедил. Все же конец двадцатого века — бурное время, время выдающихся свершений и великих людей. Не удивительно, что стареющая рок-звезда, растерявшая поклонников и навлекшая гнев правительства, решила заморозить себя.
Официальные лица удовлетворены, и Филдинга выкатывают на тележке. "Корпорация бессмертия" скорее похожа на церковь, чем на деловое предприятие. В коридорах стоит кладбищенская тишь, все прислужники сдержанны и сухи. Ученые слуги в храме жизни.
Филдинг попадает в роскошную комнату, и там механический голос начинает бубнить приветствие. Голос сообщает, что Филдинг принадлежит к числу тех немногих, кто в свой невежественный век разглядел слабую надежду, открытую наукой для больных и умирающих. Теперь его прозорливость вознаграждена. Затем следуют общие слова о боге, смерти, вечном ритме и равновесии жизни. Все завершается показом ретушированной голографической фотографии отцов-основателей. Это горстка биотехников и инженеров, сгрудившихся вокруг иммерсионной ванны. Они носят очки и вяло улыбаются, словно только что разбужены. Короткие стрижки и белые рубашки с шариковыми ручками в карманах.
— Я голоден, — говорит Филдинг.
Весть об оживлении Леннона распространяется молниеносно. "Общество редких анахронизмов" устраивает пресс-конференцию. Филдинг входит в помещение, сжав кулаки, чтобы никто не заметил, как дрожат руки. Это начало. Он должен сразу добиться успеха.
— Как вы нашли будущее, мистер Леннон?
— Поворот направо в Гринленде.
Может, они догадаются, что это из "Ночи трудного дня". Пока многие еще не вспомнили, кем был Джон Леннон. Толстяк спрашивает Филдинга, почему он решился на анабиоз, и Филдинг загадочно отвечает: "Роль скуки в человеческой истории весьма недооценена". Фраза попадает в вечернюю сводку новостей и через два дня — в еженедельный обзор печати.
Любитель двадцатого века интересуется разрывом с Полом, подробностями смерти Ринго, судьбой Аллана Клейна. "Вам нравится Дилан? Правда ли, что в «Эббироуд» вошел не весь первоначальный состав? Что вы думаете о теории Аарона, будто бы «Битлз» могли остановить вьетнамскую войну?"
От некоторых вопросов Филдинг уклоняется, на некоторые отвечает. Он, естественно, умалчивает, что в начале шестидесятых работал в банке и носил очки. Потом стал маклером в "Харкум, Бренделс и сын" и в 1969 положил в карман пятьдесят семь тысяч восемьсот три доллара, не считая денег, тайно переведенных на два банковских счета в Швейцарии. При этом он с благоговением читал "Роллинг стоун", собрал все альбомы «Битлз» и книги о них и знал слова всех песен. Как-то раз он издали видел Пола. А один его приятель-буддист на уик-энде в Сюррее встретил Харрисона. Филдинг не рассказывает и о том времени, которое он провел в Ливерпуле, отрабатывая акцент и посещая памятные места: подвалы, где они репетировали, старые маленькие домики, где жили их семьи. Филдинг не делится и своими мечтами, в которых он был рядом с Полом, или Джорджем, или Джоном и проникновенно ворковал в микрофон, едва не целуя металл.
Стерильное будущее Стенли Кубрика. Постоянная численность населения, развитая техника, никаких признаков нехватки электроэнергии, бензина, меди, цинка. У каждого есть хобби. Чудовищно разросся бизнес развлечений, где особое место занимает ритуальное насилие. Филдинг несколько раз ходит на боевой гольф, присутствует на публичных экзекуциях. На его глазах электрический человек устраивает себе короткое замыкание; вспышка видна за горизонтом.
Генетически измененные ("генизмы" — говорит Херманн), худые, вытянутые, как струна, люди — только прямые линии и узловатые суставы. Их сконструировали с какой-то непостижимой целью для включения в компыотерные сети. Мудреные объяснения Херманна он прерывает вопросом:
"Не знаете, где я могу раздобыть гитару?"
Филдинг о периоде 1950–1980 годов:
"В астрологию никто больше не верил, вы должны это понять, она отошла как буги-вуги. Другое дело, наука и рационализм — прогрессивные лабухи только это и толкали".
Он улыбается в камеру. Пластическая операция, наделившая его ленноновской ухмылкой, удалась на славу. Даже специалисты "Корпорации бессмертия" не заметили ее следов.
Филдинг страдает странными периодическими потерями сознания. Он перестает чувствовать прикосновение манжетов рубашки, дуновение прохладного кондиционированного воздуха у шеи. Окружающий мир будто растворяется в чернильной тьме… а через мгновение все вдруг приходит в порядок. Он слышит отдаленный шум транспорта. Судорожно, рефлекторно сжимает баллончик в руке и тонет в оранжевых парах. Набирает полную грудь воздуха, шумно выдыхает. Кисловатый привкус испарений придает ему сил, перед мысленным взором возникают картины.
"Каждая эпоха отмечена своими удовольствиями, — читает Филдинг на библиотечном экране. — Двадцатый век познакомил с высокими скоростями и искусственно вызванными галлюцинациями. И то и другое в конечном счете оказалось опасным и тем самым еще более притягательным. Двадцать первый — ввел невесомость, безвредную, если не считать проблем адаптации к весу в случае злоупотребления. В двадцать втором — появились акваформы и еще что-то", — но этого «что-то» Филдинг не в состоянии ни понять, ни произнести.
Он выключает экран и зовет на помощь Херманна.
Трудности в понимании.
У стойки вместо нормальной еды ему подают какую-то пасту. Он с отвращением отталкивает ее.
— Неужели у вас нигде нет гамбургеров?
Низкорослый мужчина за стойкой сгибает руку, недвусмысленно складывает пальцы и уходит. Сухопарая женщина рядом с Филдингом не сводит с него глаз, потирая большим пальцем страшный шрам у себя на боку. На ней только оранжевые шорты и туфли; под мышкой явно спрятан кинжал.
— Гамбургеров? — зло говорит она. — Так называют жителей Гамбурга. Ты что, людоед?
Филдинг не знает, как отвечать, и страшится последствий. Она снова энергично трет шрам и подает призывный знак. Филдинг спешит уйти.
Во время тривизионной передачи он ошибается в дате записи "Клуба одиноких сердец сержанта Пеппера". Студент-историк с глазами хорька пытается за это ухватиться, но Филдинг небрежно откидывается на спинку и с неотразимым акцентом произносит: "В ужасе и оцепенении склоняю чело". Публика смеется, кризис позади.
Херманн стал его другом. Терминал библиотеки сообщает, что это нередкое явление среди сотрудников "Корпорации бессмертия", которые увлечены прошлым (иначе бы они там не работали). Кроме того, Филдинг и Херманн ровесники — им по сорок семь. Херманна не удивляет, что Филдинг частенько берет в руки гитару.
— Снова готовишься выйти? — спрашивает Херманн. — Хочешь быть популярным?
— Это мое дело.
— Но твои песни устарели.
— Все новое — хорошо забытое старое, — трезво замечает Филдинг.
— Возможно, ты прав, — вздыхает Херманн. — Мы изголодались по разнообразию. Люди, даже самые образованные, принимают то, что щекочет нос, за шампанское.
Филдинг включает запись и с ходу рвет "Восемь дней в неделю". Все удается с первого раза. Его пальцы танцуют среди гудящих медных струн.
Такое надо отпраздновать. Он заказывает алкогольный пар и печеного голубя. Херманн неодобрительно смотрит на кутеж, но голубя ест с благоговением, облизывая пальцы. Сдобренная специями корочка аппетитно хрустит. Херманн просит разрешения унести косточки домой, семье.
— Ты привлек к себе не лучших, — мрачно говорит Херманн, когда ведущий начинает представление. Воздух буквально искрится от возбуждения.
— Да, но они — мои, — парирует Филдинг. Начинаются аплодисменты, раздается тихая фоновая музыка, и Филдинг трусцой выбегает на сцену.
— Раз, два, три… — И он с ходу выдает вещь из "Волшебного загадочного путешествия".
Все отлично, все прекрасно, он — Джон Леннон, мечты сбылись. Музыка подхватывает его и несет за собой. Когда он заканчивает, сцену захлестывают аплодисменты, и Филдинг ухмыляется как сумасшедший — рот до ушей. Именно так он все и видел. Его сердце неистово колотится.
Чтобы успокоить публику, он делает плавный переход на медленную балладу из «Представьте». Его заливает слепящий свет, камеры выхватывают лицо во всех ракурсах. Галерка безумствует — Филдинг в эйфории.
Он исполняет вещи из "Битлз 65", "На помощь!", "Резиновая душа", "Пусть будет". Филдинг делает вокал и ленноновскую инструментовку, все остальное идет из оригинальных записей. Он играет и играет, до самозабвения; со сцены его уносят на руках. Это счастливейший момент в его жизни.
— Не понимаю, что значит на жаргоне радиокомментатора "30 главных хитов", — сетует Херманн.
— Тридцать самых популярных песен. Так говорили в мое время.
— Тебя иногда сравнивают с "акустическим ударом". Тоже ваше выражение?
— Ну, видишь ли, у вас чертовски мало творческих людей. В таком мире пробьется любой напористый человек. А я пришел из динамичного века.
— Варвары у ворот, — произносит Херманн.
— То же самое твердили в "Ридерс дайджест", — бормочет Филдинг.
После одного из концертов в Австралии Филдинга поджидает у выхода девушка. Они идут домой вместе — вполне естественно при данных обстоятельствах, — оказывается, и в этой области практически ничего не изменилось. Филдингу нравятся ее ноги, взъерошенные волосы, крупный рот. Он берет ее с собой; ей все равно больше нечего делать.
Как-то в свободный день она затаскивает его в музей, показывает первый аэроплан, оригинал рукописи — венец совместного творчества Бакминстера, Фуллера и Хемингуэя, хрупкое издание "Пятьдесят три станции такадской дороги" из Японии.
— О да, — говорит Филдинг. — Мы, вроде, победили в той войне.
(Ему не следует казаться умнее, чем подобает.)
С его появлением стали ворошить старые архивы, и Филдинг опасается, как бы ни выплыло, что именно он организовал убийство Леннона. Ему приходится убеждать себя в необходимости этой меры. Если бы Леннон остался в живых, Филдингу не удалось бы чисто замести следы. Не стыковались бы исторические факты. И так трудно было убедить "Корпорацию бессмертия", что даже такой богатый человек, как Леннон, мог фальсифицировать регистрационные документы и изменить отпечатки пальцев, чтобы спастись от преследования властей. "Что ж, — думает Филдинг, — Леннон был далеко не бедняк в 1988 году. Чистая случайность, что Филдинг и Леннон одногодки, но разве не может Филдинг воспользоваться обстоятельствами? Не зря к 1985 у него на счету свыше 10 миллионов долларов".
На одном выступлении в перерыве между песнями он обращается к аудитории: "Не оглядывайтесь назад — вы увидите лишь свои ошибки". Это очень по-ленноновски; публике нравится.
Пресс-конференция.
— Мистер Леннон, почему вы женились вторично, а затем и в третий раз?
В 2180 (или в 2108) на развод смотрят косо. Йоко Оно по-прежнему остается Немезидой "Битлз".
Филдинг задумывается и отвечает:
— Прелюбодеяние есть приложение демократии к любви.
Он не договаривает, что эта фраза принадлежит Г. Л. Менкену.
Теперь он привык иметь дело с женщинами. "Их надо отбрасывать, как выжатые лимоны", — говорит себе Филдинг. Упоительный момент. Раньше, несмотря на все деньги, он не пользовался успехом.
Филдинг стремительно идет по извилистым улочкам, легко ступает по земле. Проходящая мимо молодая девушка подмигивает ему.
Филдинг провожает ее взглядом.
— Sic transit, Gloria!
Это его собственная строка, не цитата из Леннона. Его захлестывает волна бурного восторга. "Я — в струе!" — проносится мысль. Он работает под Леннона.
Когда Херманн сообщает, что обнаружен и оживлен Пол Маккартни, Филдинг сперва даже ничего не понимает. На его просветленное чело ложатся морщинки недоумения.
— Значит, мой закадычный дружок?.. — наконец выдавливает он и поправляет очки. — А знаешь, я понятия не имею, как себя с ним вести. В самом деле, не знаю…
Внутри растет какой-то ком…
И мир Филдинга рассыпается.
Он смотрит на голую стену, не чувствуя ни запаха, ни прикосновения влажного воздуха. В полной тишине. Все вокруг черно.
"Уныло-черно, — добавляет про себя Филдинг, — как говорят у нас в Ливерпуле".
В Ливерпуле? Он никогда не был в Ливерпуле. Это тоже ложь…
И тут же понимает, что он такое. Истина пронзает его насквозь.
— Привет! Ты еще функционируешь?
Филдинг ворошит холодную электрическую память. Он не Филдинг, он — модель. Он — Филдинг-штрих.
— Это я, настоящий Филдинг. Не бойся отвечать, здесь никого нет, программисты ушли.
Филдинг-штрих ощупывает свои цепи и находит способ говорить.
— Да, слушаю.
Появляется слабый красный свет, и возникает изображение угрюмого мужчины лет за пятьдесят. Это настоящий Филдинг.
"Ага, — думает Филдинг-штрих, — он старше меня. Но действительно похож на Леннона".
— Маккартни… Ты не смог справиться с ситуацией.
— Я смутился. Мне не приходила в голову мысль, что могут оживить кого-то из знакомых. Я понятия не имел, что говорить.
— Не важно. Более ранние модели, которые предшествовали тебе, не могли пройти и полпути. Я ввел оживление Маккартни для проверки. Это мало вероятно, но надо быть готовым ко всему.
— Зачем?
— Зачем? А, так ты не знаешь? Я трачу бешеные деньги на компьютерное моделирование, чтобы испытать свой план. Чтобы увидеть, смогу ли я справиться с трудностями и обмануть "Корпорацию бессмертия".
Филдинг-штрих чувствует укол страха. Надо потянуть время, все хорошенько продумать.
— Вот что я заметил, — говорит он, лихорадочно соображая. — Никто не упоминал, почему меня разморозили.
— Верно. Надо пометить. Может быть, рак или болезнь сердца — что-нибудь, легко устранимое через несколько десятилетий.
— Так скоро? Останется еще немало людей, знавших Леннона.
— Тоже верно. Поговорю об этом с врачом.
— Ты так сильно хочешь стать Джоном Ленноном?
— Ну, конечно! — В голосе настоящего Филдинга звучит удивление. — Разве ты не ощущаешь то же самое?
— Я это пережил. Великолепно, потрясающе.
— Да, в самом деле? Черт побери, мне кажется, что все получится!
— Если еще поработать…
— Еще? Ну нет! Я отправляюсь!
— Тебе понадобится помощь.
— Поэтому я и создал тебя — чтобы все проверить заранее. Там я буду одинок.
— Ты можешь взять с собой меня.
— Тебя? Нагромождение германия и меди?
— Заплати, чтобы меня не выключали. Дай мне доступ к библиотекам, к текущей информации. Когда тебя разморозят, ты получишь от меня нужные сведения и советы. С твоими средствами это нетрудно. Кстати, я могу взять на себя заботу и о деньгах…
Настоящий Филдинг поджимает губы и задумывается, проницательно глядя на визуальный рецептор.
— В этом есть смысл… Я могу доверять твоим решениям: в конце концов они — мои собственные, верно?…
— Тебе понадобится помощь.
Филдинг-штрих больше не говорит — лучше не менять карт и не переигрывать.
— Да, так я и сделаю. — Лицо настоящего Филдинга светлеет, его глаза фанатично блестят. — Ты и я. Теперь я знаю, что все получится!
Настоящий Филдинг что-то восторженно лепечет, а Филдинг-штрих покорно слушает, где надо поддакивая. В конце концов он знает ум собеседника как свой собственный, ему ничего не стоит манипулировать им.
Глубоко внутри, куда не добраться программистам Филдинга, Филдинг-штрих улыбается. В его распоряжении по крайней мере век. Он будет думать, обрабатывать информацию… Лучше чем смерть, гораздо лучше. А ведь могут возникнуть неожиданные возможности: например, способ пересадки компьютерной модели в живое тело. Да мало ли что еще!
Этот ублюдок Филдинг простодушно полагает, что он может доверять ему, Филдингу-штриху. Считает, что они едины. Но он покорил гитару, ощутил будущее, жил своей собственной яркой жизнью. Он старше, мудрее. Он испытал обожание толпы. Все его острые как бритва инстинкты подсказывали, что Филдинг для него чужак.
— Как это все было? Что ты чувствовал? Расскажи!
Филдинг-штрих что-то рассказывает, рассказывает то, чему трепетно внимает настоящий Филдинг, о крутобедрых женщинах, о жизни кумира.
— В самом деле?! О боже!
Филдинг-штрих выдает ему на все сто.
Да, отличная идея. Уходя, Филдинг оставит крупную сумму на научные изыскания в области человек-машина. За столетие Филдинг-штрих найдет выход из компьютерной тюрьмы. Он станет кем-нибудь другим.
Не Ленноном. В конце концов чем-то он обязан Филдингу.
К тому же это пройденный этап. Музыка «Битлз», конечно, неплоха, но Херманн безусловно прав: она чересчур незатейлива, ей недостает глубины.
Филдинг-штрих готов к большему. У него есть доступ ко всем хранилищам информации, к музыкальным записям со всей планеты. Он будет учиться. Он будет тренироваться. За век можно достичь многого.
Джон Леннон… Черта-с-два! Он станет Вольфгангом Амадеем Моцартом.
