Загрузка...
Книга: Мозг прирученный: Что делает нас людьми?
Назад: Глава 5. Дурны ли мы от рождения?
Дальше: Эпилог. Что дальше?
Глава 6

Страстное желание

Шейн Бауэр был одним из трех американских туристов, арестованных в Иране в 2009 г. В момент ареста он, его подруга Сара Шрауд и приятель Джош Фаттавер путешествовали по горам Загрос в Иракском Курдистане в поисках водопада Ахмед-Ава — известной туристической достопримечательности, расположенной неподалеку от ирано-иракской границы. После того как американцы побывали у водопада, иранские власти заявили, что они проникли в Иран незаконно, и арестовали всех троих по подозрению в шпионаже. Шрауд освободили через год и два месяца по гуманитарным соображениям, а Бауэр и Фаттавер были осуждены за шпионаж и приговорены к восьми годам заключения. Они провели в заключении два года и два месяца, а затем в сентябре 2011 г. были выпущены на свободу после внесения залога в 500 тыс. долларов.

Подобный опыт, пережитый к тому же в чужой стране, неизбежно должен был глубоко повлиять на Бауэра и его отношение к тюремному заключению вообще — особенно когда он выяснил, что в его собственной стране условия иногда могут быть еще более суровыми. Он написал в журнале Mother Jones: «Одиночное заключение в Иране чуть не сломало меня. Никогда не думал, что в Америке увижу что-то хуже». Он твердо решил раскрыть все ужасы использования в родной стране одиночного заключения как законной формы пыток. Во время посещения калифорнийской тюрьмы один сотрудник спросил его о времени, проведенном в тюрьме Ирана. Бауэр ответил:

«Ничто из пережитого мной: ни неопределенность относительно того, когда я вновь окажусь на свободе, ни вопли мучимых заключенных — не было хуже тех четырех месяцев, что я провел в одиночном заключении. Что бы вы сказали, если бы я признался, что каждое утро просыпался с надеждой на допрос, так сильно я нуждался в общении».

Зачастую одиночество — всего лишь временное состояние человека, пока он адаптируется к новой среде, но, когда изоляция используется как наказание и длится дни, месяцы и даже годы подряд (как бывает в одиночном заключении), это может быть примером самого жестокого обращения с человеком. Физические пытки и голод — это ужасно, но, если верить тем, кто побывал в заключении, тяжелее всего переносится изоляция. Нельсон Мандела писал о времени, проведенном им в тюрьме на острове Роббен: «Ничто так не обезличивает, как отсутствие человеческого общения». Ему приходилось встречать в тюрьме людей, предпочитавших полдюжины ударов кнутом одиночному заключению.

По некоторым оценкам, в США в настоящий момент 25 тыс. заключенных заперты в крошечных камерах и лишены какого бы то ни было осмысленного человеческого общения. Многие из них проводят в таких условиях по несколько дней. Некоторые живут в изоляции годами. И это не всегда самые буйные заключенные. Иногда в одиночку запирают за то, что читал не ту книгу. Для подобного наказания не существует никаких международных правил, и ни в одной демократической стране одиночное заключение не используется так широко, как в США. Это шокирующее поведение для страны, которая так много говорит о своей приверженности правам человека. В 2012 г. нью-йоркский Союз за гражданские свободы опубликовал свои данные о применении одиночного заключения в штате и сделал вывод: «Эти условия наносят серьезный эмоциональный и психологический вред, вызывают сильную депрессию и приступы неконтролируемой ярости».

Те, кто соглашается на изоляцию добровольно, тоже могут испытывать психологический дискомфорт. Сорок лет назад французский ученый Мишель Сифр провел серию экспериментов по исследованию естественных ритмов организма в условиях изоляции от любых внешних указателей времени, в частности от солнечного света. Он месяцами жил в пещерах без часов и календарей и в результате выяснил, что в отсутствие смены дня и ночи человеческий организм работает не по двадцатичетырехчасовому, а, скорее, по сорокавосьмичасовому циклу. Проведя достаточно много времени в изоляции, люди переходят на режим, при котором 36 часов бодрствуют, а затем 12 спят. Он также обнаружил, что социальная изоляция приносит психологические страдания. Несмотря на то что он все время находился на связи с помощниками на поверхности, его душевное здоровье страдало, и во время последнего эксперимента, проводившегося в техасской пещере, исследователь начал сходить с ума. Он чувствовал такое одиночество, что пытался поймать мышь, хозяйничавшую время от времени в его припасах; он даже дал мышонку имя Мус. Сифр писал в дневнике:

«Мое терпение побеждает. После долгого колебания Мус потихоньку подкрадывается к варенью. Я любуюсь его маленькими блестящими глазками, его гладкой шкуркой. Я резко накрываю его миской. Попался! Наконец-то у меня в моем одиночестве будет товарищ. Сердце колотится от возбуждения. В первый раз с момента входа в пещеру я чувствую прилив радости. Очень осторожно приподнимаю кастрюлю. Слышу тихий болезненный писк. Мус лежит на боку. Судя по всему, край опускающейся миски пришелся ему по голове. Я смотрю на него с растущей скорбью. Дыхание смолкает. Он неподвижен. Опустошение охватывает меня».

Нужда человека в общении настолько велика, что зрители в полной мере понимают, почему в фильме «Изгой» потерпевший кораблекрушение сотрудник компании FedEx Чак Ноланд в исполнении Тома Хэнкса заводит отношения с волейбольным мячом, который он называет Уилсоном (в честь компании-производителя). Он даже рискует собственной жизнью, чтобы спасти Уилсона, когда тот падает в океан во время неудачной попытки Чака уплыть с острова на самодельном плоту. Чак ныряет в воду за мячом, отчаянно взывая к Уилсону, но в конце концов сдается и просит у мяча прощения, глядя, как того уносит течением. Это одна из самых необычных сцен «смерти» неодушевленного объекта, но эмоциональная травма героя находит живой отклик у зрителей, потому что мы понимаем, что одиночество может сделать с человеком.

В точности такой же, как я

Рассказы об отчаянной тяге человека к общению подчеркивают центральную мысль этой книги: человеческий мозг в результате эволюции настроен на социальное взаимодействие, и для выживания человеку необходимо одомашнивание. Общественные животные плохо переносят изоляцию, а человек — единственный биологический вид, у которого взросление и жизнь в группах занимает так много времени. Если человек остается один, у него ухудшается здоровье и падает ожидаемая продолжительность жизни. Среднестатистический человек проводит 80% времени бодрствования в компании других людей и время в обществе предпочитает времени в одиночестве. Даже те, кто добровольно стремится к изоляции (к примеру, отшельники, монахи и некоторые французские ученые), не являются исключением из этого правила.

Но нам недостаточно просто находиться среди людей; нам нужно принадлежать. Нам нужны эмоциональные связи, чтобы формировать и поддерживать те социальные узы, что скрепляют общество. Мы делаем то, что нужно, чтобы понравиться другим, и воздерживаемся от того, что их раздражает. Это кажется тривиальным и очевидным, но лишь до тех пор, пока не повстречаешь людей, утративших способность к адекватному эмоциональному поведению, и не поймешь, насколько необходимы эмоции для социального взаимодействия. Различные формы мозговых расстройств, такие как слабоумие, могут вызывать эмоциональные нарушения, делая чувства слишком острыми, или, наоборот, притупляя их, или порождая неуместные в конкретной ситуации чувства. Но даже те, кто не страдает расстройствами мозга, разнятся по способности к эмоциональной экспрессии. Те, кто не испытывает сильных чувств или не хочет делиться ими, холодны и неприступны, тогда как те, кто охотно проявляет свои чувства (если, конечно, они положительные), теплы и дружелюбны.

Иногда эмоции заразительны. Именно этим объясняются ситуации, когда эмоциональные проявления окружающих автоматически запускают и наши собственные эмоции. Многие готовы заплакать, видя, как другие плачут на свадьбах или похоронах. Или вспомните смех, от которого нелегко удержаться, когда рядом смеется друг, — несмотря на то что в присутствии посторонних лучше бы сохранять серьезность. Актеры жалуются, что иногда очень трудно сдерживаться, играя на сцене труп.

Смех и слезы — два вида социальных эмоций, способных, подобно невольному спазму, охватить всю группу. Разделяя эти эмоции, мы переживаем совместный опыт, заставляющий нас живо ощущать связь друг с другом. Мы знаем, что это врожденное, а не приобретенное умение, потому что младенцы тоже копируют эмоции окружающих. Они плачут, когда плачут другие дети рядом или когда видят вокруг расстроенные лица. Чарльз Дарвин описывал, как его маленький сын Уильям был эмоционально обманут няней: «Когда ему было чуть больше шести месяцев, няня притворилась, что плачет, и я увидел, как его лицо мгновенно приобрело грустное выражение, а уголки рта поползли вниз».

Какой же смысл может нести заразительность эмоций и почему мы копируем одни эмоции и не копируем другие? Одно из возможных объяснений состоит в том, что выражение лица появилось в процессе эволюции как адаптация к угрозе. Страх меняет форму лица и поднимает наши брови, делая нас более восприимчивыми к информации из окружающего мира. С другой стороны, отвращение, при котором мы морщим нос и закрываем глаза, дает противоположный эффект, делая нас менее чувствительными к потенциально неприятным раздражителям. Слыша или видя, как кого-то рвет, мы тоже начинаем давиться, вероятно, готовясь избавиться таким же образом от содержимого желудка, ведь мы оба могли съесть что-нибудь неправильное.

Наша способность к подражанию поддерживается мозговыми механизмами, составляющими часть так называемой зеркальной системы — сети областей мозга, включающих нейроны в двигательной коре, которая управляет нашими движениями. Эти нейроны обычно активны, когда мы планируем и выполняем какие-то действия. Однако в 1990-е гг. исследователи в Парме случайно сделали открытие относительно двигательных нейронов, которому суждено было изменить наши представления о себе и о том, что управляет нашими действиями. Витторио Галлезе и его коллеги измеряли сигналы одного конкретного нейрона в премоторной области коры макаки-резуса при помощи тончайшего электрода. Когда обезьяна тянулась за изюмом, клетка буквально взрывалась активностью. В этом ничего неожиданного не было — ведь это премоторный нейрон, инициирующий движение. Однако итальянские исследователи были поражены, когда увидели, что та же клетка срабатывала и тогда, когда обезьяна всего лишь наблюдала, как к изюму тянется экспериментатор — действием-то при этом управлял мозг человека!

Причина, по которой это открытие вызвало такой ажиотаж, проста: прежде считалось, что восприятием действий окружающих занимаются другие области мозга, не те, что управляют собственными движениями индивида. А итальянские ученые показали, что примерно каждый десятый нейрон в этой области «зеркально отражает» поведение окружающих. Создавалось впечатление, что зеркальные нейроны в мозгу обезьяны подражают действиям других. Нейробиолог Кристиан Кейзерс объяснил: «Найти премоторный нейрон, который отзывается на вид чужого действия, было столь же удивительно, как обнаружить случайно, что ваш телевизор, который, как вы считали, только воспроизводит изображения, все эти годы еще и записывал все, что происходит в комнате».

Двойная роль зеркального нейрона — копирование поведения окружающих и выполнение собственных движений — распалила ученое сообщество. Непосредственная синхронизация нашего мозга с мозгом окружающих через наблюдение за ними могла бы объяснить и слезы на свадьбе, и восприятие чужой боли, и эмоциональное заражение, и всевозможные варианты социального поведения, указывающие на способность человека к подражанию. В каком-то смысле можно сказать, что ученые обнаружили непосредственную телепатическую связь между сознаниями людей. Было даже объявлено, что открытие зеркальных нейронов имеет такое же значение для понимания мозга, как открытие структуры ДНК для биологии. Это, конечно, преувеличение, но из него видно, какой интерес вызвали зеркальные нейроны.

Некоторые ученые, однако, отнеслись к этому открытию скептически, поскольку непосредственных записей сигналов, поступающих от нейронов человеческого мозга, сделано не было. Но в 2010 г. нейрохирург Ицхак Фрид опубликовал результаты исследования пациентов, которых он лечил от эпилепсии. Чтобы изолировать затронутую болезнью область мозга, он вводил электроды и определял, какие области необходимо удалить хирургическим путем, — примерно так же, как делал это Уайлдер Пенфилд много лет назад. Во время этой процедуры пациенты пребывали в полном сознании и могли участвовать в исследовании, призванном раз и навсегда установить присутствие зеркальных нейронов. Пациентов просили улыбнуться, нахмуриться, соединить большой и указательный пальцы или сжать кулак. Когда Фриду удавалось обнаружить нейроны, активно работавшие во время одного из этих движений, пациенту показывали видеозапись, на которой что-то подобное делал другой человек. Точно как у макаки-резуса, премоторные нейроны активировались как собственными действиями, так и наблюдением за тем, как кто-то другой проделывает то же самое, — вот вам и зеркальные нейроны у человека. Главный вопрос в том, как они туда попали. Что это — просто нейроны, которые после многих лет наблюдения за другими и синхронизации собственных действий с поведением окружающих приобрели двойную функцию? Или, может быть, младенцы приходят в этот мир с заранее настроенными зеркальными нейронами? Это объяснило бы рассказы о том, что новорожденные иногда без всякой подготовки копируют выражение лица взрослого.

Свои и чужие

Как уже говорилось в главе 2, есть основания считать, что человек, возможно, рождается с рудиментарной способностью подражать окружающим. Младенческое подражание инстинктивно, но сама система — не примитивный механизм рабского копирования первого, кто попадется ребенку на глаза. Нет, постепенно младенец становится более разборчивым по отношению к окружающим, он оценивает каждого и относит либо к друзьям, либо к врагам. Первоначально в друзья попадают те, кто разделяет интересы и пристрастия ребенка. В эксперименте по изучению пищевых предпочтений одиннадцатимесячным детям предложили на выбор печенье и хлопья из двух чашек. Ребенок делал выбор, а потом смотрел, как к чашкам подходят две куклы. Каждая из кукол про одну чашку говорила: «Хм, да, мне это нравится», — а про вторую: «Ну нет, мне это не нравится» — и каждая из них выбирала свою чашку. Затем малышу предлагали поиграть с любой куклой на выбор. Четверо из пяти детей выбирали ту куклу, предпочтения которой совпали с его собственными, — вне зависимости от того, что именно они выбирали, печенье или хлопья. Еще до года малыши демонстрируют четкие признаки предпочтений и предубеждений. В этот период не только мозг младенца настраивается на лица и голоса окружающих его людей, но и сам он учится определять, кто похож на него, а кто нет.

Чтобы проводить такое различие, необходимо обладать способностью к самоидентификации — знать, кто ты такой и чем отличаешься от остальных. Наиболее наглядно эта способность проявляется на втором году жизни. Известно, что человек и другие общественные животные узнают себя в зеркале. Первоначально малыши относятся к собственному отражению как к партнеру по играм, но в возрасте примерно 18–20 месяцев они начинают устойчиво узнавать в отражении себя, что указывает на новый уровень самосознания. Где-то между двумя и тремя годами малыши могут демонстрировать признаки смущения, краснея. Когда кровь приливает к лицу, возникает румянец — индикатор неловкости в ситуации, которая привлекает нежелательное внимание окружающих. Чарльз Дарвин отмечал:

«Румянец вызывает не просто мысль о собственной внешности, но мысль о том, что другие о нас думают. В абсолютном одиночестве даже самый чувствительный человек был бы совершенно равнодушен к тому, как он выглядит».

Почему в процессе эволюции у человека появилась способность краснеть от смущения — загадка, но есть предположение, что румянец мог служить средством визуального извинения перед окружающими, помогающим избежать общественного остракизма. Проблема, однако, в том, что на темнокожих людях румянец практически незаметен, а когда-то все люди были темнокожими. Так что же, сигнальные свойства румянца появились только после миграции из Африки? Никто не знает, почему человек, единственный во всем животном мире, краснеет от смущения, но тот факт, что румянец появляется только в обществе других людей, означает, что он имеет непосредственное отношение к демонстрации стыда и вины — эмоций, которые определяются тем, что, как мы считаем, другие думают о нас.

О появлении у ребенка самосознания свидетельствует также употребление личных местоимений, о которых мы говорили в предыдущей главе в связи с вопросами владения и собственности. К концу второго года жизни дети начинают говорить «я», «мне», «мой», но употребляют и гендерные ярлыки, такие как «девочка», «мальчик», «дядя» и «тетя», — хотя девочки здесь обычно опережают мальчиков просто потому, что они вообще быстрее овладевают языком. Определение себя как мальчика или девочки — один из первых маркеров идентичности. Вообще-то, младенцы чувствуют гендерные различия гораздо раньше — ведь уже в три-четыре месяца все они демонстрируют явное предпочтение женских лиц, но примерно к двум годам у большинства из них проявляется предпочтение к собственному полу. Более того, чувствительность к гендерным различиям намного опережает все расовые предрассудки. Если попросить ребенка выбрать потенциальных друзей по фотографиям, то трех-четырехлетние дети демонстрируют заметное предпочтение к лицам своего пола, но не своей расы.

Поняв однажды, что он (или она) является мальчиком (или девочкой), ребенок начинает всюду искать гендерные различия и собирать информацию о том, что делает мальчиков отличными от девочек. Именно в этот момент ребенок начинает усваивать культурные стереотипы общества. Он не только всюду отмечает гендерные различия, но и строго следит за их соблюдением, критикуя тех, кто выглядит или ведет себя не так, как положено его полу. В четыре-пять лет дети уже плохо отзываются о других детях, с которыми себя не идентифицируют. Они уже проводят различия между своими и чужими. Если ты в моей банде, то мы с тобой — члены одной стаи.

Первоначально групповая идентичность несет на себе отпечаток гендерной специфики, но может базироваться и на чем-то совершенно тривиальном — скажем, на одежде. Именно поэтому трехлетние дети предпочитают других детей, одетых в футболки того же цвета, что и они сами. Детский психолог Ребекка Биглер из Университета Техаса в Остине двадцать пять лет жизни посвятила изучению различных вариантов вмешательства, направленных на противодействие детской предубежденности. Ее вывод таков: если у ребенка уже сформировался социальный стереотип, сколь угодно неверный, то избавить его от предубеждений почти невозможно. «К стереотипам и предубеждениям прекрасно подходит известная поговорка: “Легче болезнь предупредить, чем потом ее лечить”».

Знаю себя — знаю тебя

Когда человек думает о себе и других, в его мозгу активируются определенные области. Гарвардский нейробиолог Джейсон Митчелл, один из пионеров социальной когнитивной нейробиологии, указал: существуют надежные свидетельства того, что в мозгу человека имеется от четырех до шести областей, образующих нейронные сети, которые стабильно активируются в социальных ситуациях и не задействуются при решении других проблем. Если вам, к примеру, зададут вопрос «Мог ли исторический персонаж вроде Христофора Колумба знать, что такое mp3-плеер?», то он непременно активирует у вас эти социально-чувствительные сети. Дело в том, что вам придется мысленно представить себе менталитет Колумба и сообразить, о чем он мог знать, а о чем нет. Однако если вам зададут вопрос о том, что больше: mp3-плеер или хлебница, то эти области мозга останутся безмолвными. Дело в том, что этот вопрос относится к восприятию и для ответа на него вам потребуются знания об относительных размерах различных физических объектов.

В социальных ситуациях включается, помимо прочего, зеркальная система, а среди других задействованных областей — те, где обнаружены уже упоминавшиеся зеркальные нейроны. Эти схемы регистрируют физические свойства окружающих, а также наши собственные движения и форму тела. В их число входят премоторные области, части фронтальной коры и теменных долей — в общем, все области, задействованные в управлении движениями. Интеграция нейронных систем, представляющих наше собственное тело и тела других людей, объясняет, почему зрелище чужих страданий активирует соответствующие области и в нашем мозгу.

В дополнение к системе, которая регистрирует наше физическое сходство с другим человеком, при мыслях о себе активируется еще один набор сетей (по сравнению с мыслями о других). Эта система ментализации включает в себя среднюю часть префронтальной коры (область в середине лба), височно-теменной узел (место пересечения двух долей, расположенное на несколько сантиметров выше висков) и заднюю часть поясной извилины (расположенную возле макушки); судя по всему, именно она поддерживает мыслительные процессы, когда человек думает о себе. Темы этих размышлений включают как относительно стабильные аспекты нашей личности, о которых мы имеем представление («На самом деле я очень беспокойный человек»), так и сиюминутные ощущения («Сейчас я чувствую себя уверенно»). Эти схемы активны также, когда мы мысленно путешествуем во времени, вспоминая себя в прошлом или представляя в будущем.

Саморефлексия как на стабильные, так и на преходящие качества проявляется в усиленной активации средней части префронтальной коры. Кроме того, саморефлексия захватывает также объекты расширенного Я. Аналогично характерному сигналу P300, который возникает в мозгу, когда речь заходит о принадлежащих человеку объектах (об этом шла речь в предыдущей главе), средняя часть префронтальной коры активируется в ситуациях, когда срабатывает эффект владения. Этот факт свидетельствует в пользу идеи о том, что эта область мозга является частью нейронного представления по крайней мере одного из аспектов «Я».

Однако система саморефлексии относится не только к буквальным размышлениям о себе. Она позволяет нам представить себя в различных ситуациях, воображаемых или пережитых другими людьми. Подобная способность позволила бы человеку спроецировать чужую ситуацию на себя — возможно, чтобы понять, что тот человек при этом думал или чувствовал. Шотландский социальный нейробиолог Нил Макрей описал механизм работы средней префронтальной коры как «знаю себя — знаю тебя». Иными словами, человек всегда судит о других людях, сравнивая их с собой. Вот почему если взрослого человека просят оценить кого-то, то чем сильнее оцениваемый объективно похож на испытуемого, тем сильнее активируется у испытуемого средняя префронтальная кора.

Человек, идентифицировав себя с другими членами группы, начинает чаще подражать им и копировать их действия. Так он сигнализирует о своей принадлежности к группе и о своей преданности ей. Человек стремится укрепить свое положение и хочет, чтобы его видели таким же, как остальные члены группы. Однако если кто-то, не принадлежащий к группе, вдруг начнет подражать ее членам, это воспринимается как насмешка — или провокация. Нам недостаточно любить тех, кто нас любит; мы с активной подозрительностью относимся ко всем, кто не принадлежит к нашему племени.

Эмпатия — тоже палка о двух концах. Видя, как человека нашей этнической группы колют иголкой, мы морщимся и регистрируем в мозгу более сильную отраженную боль, чем если видим, как то же самое происходит с человеком иной расы. Нам легче наблюдать муки других, если мы не идентифицируем себя с ними. Если довести эти рассуждения до логического конца, получится, что мы вполне способны видеть чужие страдания и даже сами причинять их, не чувствуя при этом никаких сожалений или угрызений совести, если предварительно дегуманизируем свои жертвы. Это одна из причин, по которым преследуемых обычно называют насекомыми, паразитами, животными, заразой или любыми другими словами, которые позволяют низвести врага или жертву до животного состояния и объявить нечеловеком.

Когда между группами разгорается конфликт, люди делают друг с другом ужасные, невообразимые вещи. Какие бы оправдания — политические, экономические или религиозные — ни звучали в адрес конфликта, нет границ жестокости, которую люди проявляют по отношению к тем, кого считают врагами. Это подтверждается бесчисленными конфликтами современной эпохи, когда соседи идут друг на друга и совершают немыслимые зверства. Камбоджа, Руанда, Босния и Сирия — всего лишь несколько примеров, в которых общества, десятки лет прожившие в мире и согласии, вдруг взрывались геноцидом и одна из групп пыталась стереть с лица земли другую.

Поражает, что обычные люди с готовностью творят страшные изуверства над ближними. Что может заставить человека вести себя так, как даже вообразить невозможно? Одно из объяснений состоит в том, что наш моральный кодекс далеко не так строг, как хотелось бы. Мы не так независимы в мыслях, как думаем о себе. Напротив, нами легко манипулировать при помощи влияния групп, к которым мы себя относим. Мы с легкостью подчиняемся воле и мнению большинства, вместо того чтобы восстать против преследований и предубеждений. Мы с готовностью подчиняемся командам тех, кого наделяем авторитетом в группе. И не важно, что играет основную роль — наше желание быть как все члены группы или готовность подчиняться приказам, — но мы необычайно пластичны и легко уступаем давлению группы. Желание быть хорошим членом группы, судя по всему, сильнее желания быть хорошим человеком.

Эта идея подтверждается двумя классическими исследованиями — по существу, ключевыми в области подчинения. Первое из них — эксперименты Стенли Милгрэма, проведенные в Йеле в 1960-е гг. В этих исследованиях участвовали обычные добровольцы, которым сказали, что исследоваться будет действие наказания на память. Им поручили «обучать» человека в соседней комнате, который должен был заучивать длинный список слов. Его следовало наказывать за ошибки все более сильным электрическим ударом, причем напряжение предполагалось за 30 шагов поднять с начального уровня 15 В до итогового 450 В. Первый уровень был помечен на шкале как «мягкий», тогда как 25-й уровень (375 В) был помечен «опасность, серьезный шок». Возле последних двух уровней — 435 и 450 В — стояла загадочная и зловещая надпись «ХХХ». На самом деле роль обучаемого в соседней комнате играл актер, следовавший указаниям экспериментатора, а никаких ударов электрическим током вообще не было. Реальной целью исследования было определить, насколько далеко готов зайти обычный человек в причинении боли другому, совершенно невинному человеку, если приказы ему будет отдавать некто, облеченный властью. Вопреки предсказаниям психиатров — они считали, что лишь один человек из ста согласится выполнять подобные приказы, — два из трех участников применили высший уровень напряжения, несмотря на то что обучаемый кричал от боли и умолял отпустить его. Эти люди готовы были запытать других до смерти. И дело не в том, что все они в душе садисты; многие из них страдали при виде причиняемой ими боли, но все же продолжали выполнять приказы.

Второе классическое исследование, помогающее понять, как и почему люди поддаются давлению группы, — тюремный эксперимент стэнфордского психолога Филипа Зимбардо, проведенный в 1971 г. В ходе этого эксперимента студенты-добровольцы должны были две недели играть роли тюремных охранников и заключенных в импровизированной тюрьме, сооруженной в подвале факультета психологии Стэнфордского университета. Охранникам было сказано, что они не должны физически мучить заключенных, но могут создавать условия для появления у тех скуки, разочарования и страха. После шести дней эксперимента Зимбардо по настоянию коллеги-психолога прекратил испытание — издевательства охранников над заключенными вышли за пределы всяких этических норм. Несмотря на то что охранники не получали указаний наносить заключенным прямой вред, некоторые из них начали мучить и пытать «преступников», выходя далеко за пределы первоначальных инструкций. Точно так же, как трехлетние малыши испытывали предубеждение против детей в футболках другого цвета, взрослые студенты мгновенно восприняли предложенные стереотипы и проявили соответствующую жестокость. Для Зимбардо, который интерпретирует свой эксперимент как демонстрацию недостатка личной ответственности, дело было не в людях, а в токсичной природе ментальности «мы»-и-«они», которая в ситуации эксперимента оказалась питательной почвой для насилия.

Сначала они пришли…

Становясь членами группы, мы активируем в себе определенные предпочтения и предубеждения. Даже группы, сформированные по жребию, демонстрируют групповое мнение и поведение. Это известно из фундаментальной работы Анри Тайфеля, бывшего главы моей кафедры в Бристоле, и последующих исследований, выявивших те же базовые автоматические эффекты предубеждений. Прежде чем стать психологом, Тайфель успел побывать узником нацистского концлагеря во время Второй мировой войны. После войны пережитый опыт (он собственными глазами видел, как человеческие существа могут обращаться с себе подобными и унижать их самым ужасающим образом) заставил его посвятить свою профессиональную жизнь исследованию психологии групп и механизма работы групповых предубеждений. Тайфель установил, что предубеждения не обязательно должны быть глубоко укоренившимися, исторически сформировавшимися поводами для неприязни, основанными на политике, экономике или религии. Конечно, старые распри могут усилить любую антипатию, но в формировании предубеждений они не главное. Также не обязательно, чтобы некие начальники диктовали, как должны вести себя члены группы. Достаточно просто принадлежать к группе. Тайфель показал, что если разбить бристольских мальчишек произвольным образом на две группы (к примеру, простым бросанием монетки), то очень быстро у членов каждой группы изменится отношение друг к другу. Все мальчики были одноклассниками, при этом внутри своей группы отношения изменились к лучшему, зато к членам другой группы ребята начали относиться враждебно. Так, они всегда старались помочь одногруппникам, но не другим ребятам.

После войны нашлось немало людей, готовых критиковать граждан Германии и обвинять их в бездействии — ведь они ничего не сделали для того, чтобы остановить преследования нацистов. Однако, если взглянуть на ситуацию с точки зрения группового поведения, перспектива получится иная. Люди, ставшие мишенью преследований, принадлежали к меньшинствам, поэтому большинство не чувствовало угрозы для себя — это были не их проблемы. Поначалу, в предвоенные годы, процесс шел медленно, и серьезного повода для тревоги вроде бы не возникало. Затем, когда началось «окончательное решение еврейского вопроса», люди игнорировали происходящее.

Эта групповая ментальность в точности соответствует знаменитому высказыванию, сделанному после войны немецким пастором Мартином Нимёллером, который говорил именно об этом — о нежелании граждан Германии предотвратить жестокости и насилие.

«Когда нацисты пришли за коммунистами, я молчал, я же не коммунист.

Потом они пришли за социал-демократами, я молчал, я же не социал-демократ.

Потом они пришли за профсоюзными деятелями, я молчал, я же не член профсоюза.

А потом они пришли за мной, и уже не было никого, кто мог бы протестовать».

В других вариантах этого знаменитого высказывания фигурируют также католики и, конечно, евреи, ставшие мишенью того самого «окончательного решения». Туда же можно было бы добавить цыган, гомосексуалистов и умственно отсталых, которых большинство членов германского общества тоже считало недочеловеками и изгоями — ведь так проще было не обращать внимания на их страдания.

Конечно, обстоятельства, приведшие мир к холокосту, необычайно сложны, и действующих факторов здесь множество. Сегодня, оглядываясь назад, очень просто судить других, но легкость, с которой целый народ опустился до полного морального разложения или по крайней мере до нежелания помогать преследуемым, свидетельствует о могуществе группы. Вместо того чтобы объявлять целую нацию апатичной, антисемитской или даже перешедшей на сторону зла, разумнее поискать объяснения в том, как ведут себя люди, идентифицировавшие себя с группой и на этом основании считающие себя не такими, как все.

На самом деле ничего не изменилось, поскольку история повторяется с каждым возникающим в мире этническим конфликтом. Если взять встроенное в нас стремление быть членами племени и связанные с этим предубеждения, добавить сюда же харизматичных лидеров, вознамерившихся убедить группу в том, что у нее есть обоснованные претензии к какой-то другой группе, становится проще понять, как обычные люди без особых политических убеждений, совершенно не склонные к насилию, могли выступить против своих же соседей. В коллективе предубеждения воспринимаются всеми его членами автоматически, и это объясняет, как группа мирных во всех остальных отношениях граждан становится дикой беснующейся толпой, занятой поиском врагов государства. Так начинается охота на ведьм — тех, кого признают «чужими». Легкость, с которой мы принимаем ту или иную сторону, объясняет также, почему другие страны не спешат вмешиваться в чужие подобные конфликты, если их интересы не затронуты напрямую. Одно из самых тревожных свойств человеческой натуры — готовность обычных людей идти против тех, кого они считают инаковыми, непохожими на себя. Это особенно ярко проявляется, когда им кажется, что чужаки претендуют на те же ресурсы — а политические группы пользуются этой враждебностью для разжигания ненависти.

На первый взгляд эти примеры доказывают, что люди подобны баранам и готовы идти со стадом, даже если это означает вести себя аморально. Другое, более правдоподобное объяснение состоит в том, что человек всегда может интерпретировать собственное поведение не как дурное, а как полезное для группы. Даже в шокирующем эксперименте Милгрэма испытуемые с большей вероятностью выполняли инструкции, если им говорили, что это необходимо для успеха эксперимента, чем если им просто напоминали, что у них нет выбора. Зимбардо тоже заранее проинструктировал «охранников», как им следует себя вести в ходе эксперимента. Возможно, эти примеры сговорчивости и крайнего послушания говорят не столько о людях, которые слепо выполняли приказы, сколько о тех, кто убеждал окружающих в важности общего дела. Это вызывает размывание ответственности, когда человек больше не чувствует себя в ответе за свои действия. Британские социальные психологи Стив Рейчер и Элекс Хаслам, повторившие в 2002 г. исследование Зимбардо, писали: «Люди совершают страшные злодейства не потому, что не ведают, что творят, но потому, что уверены: они поступают правильно. Это возможно, поскольку они активно идентифицируют себя с группами, идеология которых оправдывает и одобряет подавление и уничтожение других людей».

Предубеждения у приматов

Часто считают, что предубеждения, питающие групповые конфликты, мы усваиваем в процессе воспитания. Если вспомнить, что на протяжении большей части истории нашей цивилизации шли постоянные конфликты между группами с разной экономической, политической и религиозной идентичностью, возникает искушение решить, что предубеждения, сопровождающие эти конфликты, возникают в результате промывания мозгов. В конце концов, национальная идентичность, политические взгляды или религиозные верования — это продукты культуры, которые мы получаем от родителей и передаем детям. Кроме того, как замечено в предыдущей главе, мы склонны верить тому, что нам говорят. Ведь наверняка же мы учимся ненависти у окружающих. Однако если посмотреть на других общественных животных, то окажется, что предубеждения — не исключительно человеческое качество.

Моя коллега Лори Сантос из Йельского университета захотела выяснить, есть ли предубеждения у макак-резусов. Как почти все приматы, макаки живут довольно стабильными социальными иерархическими группами, в которых есть доминантные особи и семейные узы. Макаки, которых изучает Сантос, обитают на красивом карибском острове Кайо-Сантьяго — заповеднике для животных, которых ранее использовали в лабораториях США. Сегодня остров служит домом для примерно 1000 живущих на свободе макак, объединенных в шесть достаточно четко очерченных групп. Их социальная структура подробно описана, но Сантос и ее коллеги хотели знать, испытывают ли члены группы предубеждение по поводу нечленов этой группы или членов других групп.

Сначала они проверили, как отдельные макаки реагируют на статичные фотографии членов своей группы и посторонних макак. Если предлагался выбор, то обезьяны дольше смотрели на чужих особей, чем на членов своей группы. И дело не в том, что чужие обезьяны были им незнакомы: дольше смотрели также и на макаку, которая ранее была членом этой группы, но после перешла в другую. Самая вероятная причина повышенного внимания к чужим обезьянам такова: макаки были настороже и считали, что от них может исходить потенциальная опасность.

Но макаки не только дольше смотрели на чужих обезьян, чем на членов своей группы, они к тому же связывали их с неприятными переживаниями. При помощи хитрой методики измерения эмоциональной реакции каждой обезьяны на фото членов и нечленов группы исследователи обнаружили, что обезьяны чаще ассоциировали приятные картинки вкусных фруктов с фотографиями членов группы, а неприятные изображения пауков — с посторонними обезьянами. (Как и люди, обезьяны ненавидят пауков.) То есть макаки не только проявляют агрессивность по отношению к чужакам; те им еще и не нравятся.

Узнавать и признавать членов своей группы важно, но почему нам так приятно принадлежать к группе? Человек в процессе эволюции получил рациональность и логику, а с ними способность трезво оценить все выгоды жизни в группах в противоположность одинокой жизни. Но зачем нам испытывать по отношению к окружающим еще и эмоции? Чувства и эмоции — две стороны одной медали. Эмоции — это кратковременная внешняя реакция на событие, которую могут наблюдать все вокруг (к примеру, внезапный приступ гнева или смеха), но чувства — это внутренние долговременные переживания, не всегда предназначенные для окружающих. Мы вполне можем питать какие-то чувства, не проявляя их в виде эмоций. Чувства — элемент внутренней ментальной жизни человека. Без чувств мы не имели бы мотивации к действию. Чувства, которые мы получаем благодаря другим, — одна из мощнейших возможных мотиваций. Если бы не было чувств, незачем было бы по утрам вставать с постели. Даже чистая логика нуждается в чувствах. Когда мы решаем головоломку, нам недостаточно просто узнать ответ — желательно еще почувствовать удовлетворение от решенной задачи. Иначе зачем стараться?

Большинство людей находит смысл жизни в социальных взаимодействиях, через эмоции, которые появляются в результате этих взаимодействий. Такие чувства, как радость, гордость, увлечение и любовь, в значительной мере возбуждаются и регулируются окружающими нас людьми. Творя или добиваясь чего-то, мы действуем не только ради себя — мы ищем одобрения и похвалы окружающих. Но те могут и глубоко ранить нас, если будут обманывать, лгать, ругать, насмехаться, принижать или критиковать. Жизнь в группе имеет свои достоинства и недостатки.

Социальная норма

Поскольку человек — общественное животное, в наших коллективных интересах не лгать, не обманывать и не эксплуатировать друг друга в группе. Этим пользуются всевозможные мошенники, чтобы манипулировать нами. Они знают, что большинство людей добры и готовы во всех окружающих видеть лучшее, даже если возникает конфликт интересов. Эти ожидания, кстати говоря, образуют фундамент социальной нормы — того, что члены группы ожидают друг от друга. Социальная норма может быть настолько мощной, что человек с готовностью извинится за то, в чем совершенно не виноват. Антрополог Кейт Фокс намеренно сталкивалась с людьми, спешащими на электричку, и проходила без очереди на лондонском Паддингтонском вокзале, чтобы посмотреть на характерную реакцию, которую она называет «грамматикой» социального этикета. Как вы, наверное, уже догадались, оказалось, что большинство людей, натыкаясь на незнакомого человека на улице, почти автоматически произносит «Простите!». Не извиниться в такой ситуации считается грубостью, нарушением социальной нормы.

Человек замечательно восприимчив к давлению окружающих, когда речь заходит о единстве мнений. В классической серии экспериментов американского психолога Соломона Эша в 1950-е гг. демонстрировалось, что человек готов отрицать даже то, что видит собственными глазами, если все остальные утверждают обратное. В ходе эксперимента испытуемый входил в группы, остальные семь участников которой были в курсе подлинной цели эксперимента и заранее знали, что нужно говорить. Группе объявляли, что цель эксперимента — исследование человеческого восприятия и что им нужно сопоставить длину контрольной линии с длиной одной из трех других линий. Экспериментатор показывал карточку с линиями и обходил комнату, прося участников по очереди отвечать вслух, причем настоящий испытуемый всегда был в конце цепочки. Задание было тривиальным, и на двух первых вопросах все проходило гладко. Но затем, на третьем вопросе, происходило что-то странное. Все подсадные участники начинали давать один и тот же неверный ответ. Что делал настоящий участник эксперимента? Результаты показывали, что трое из четверых предпочитали согласиться с остальными и по крайней мере один раз дать неверный ответ.

Не одно десятилетие результаты этого исследования интерпретировались как свидетельство того, что человек всегда стремится согласиться с общим мнением группы. Люди просто произносили то, во что не верили, чтобы получить одобрение общества. Чтобы испытуемый был готов стоять на своем и дать правильный ответ, достаточно было, чтобы всего один человек в группе не согласился с общим мнением. Однако такая точка зрения не оправдала себя: выяснилось, что даже при анонимном опросе человек предпочитает плыть по течению.

Замечательная особенность состоит в том, что общее мнение группы реально меняет восприятие человека. Чтобы различить публичное согласие с чужим мнением и внутреннее убеждение, можно воспользоваться прибором и посмотреть на схему активации мозга. Во время исследования мужчин просили расположить фотографии 180 женщин по привлекательности. Затем испытуемых помещали в фМРТ-аппарат и просили проделать все то же самое еще раз, но при этом сообщали, как оценили каждую из женщин другие мужчины (на самом деле приводились случайные оценки). Если группа отнеслась к какой-то женщине одобрительно, а испытуемый первоначально оценил ее ниже, то теперь он повышал свою оценку; при этом наблюдалась повышенная активность в двух областях, связанных с оценкой результатов, — в прилежащем ядре и орбитофронтальной коре. Обе эти области обычно зажигаются при взгляде на сексуально привлекательное лицо. Если же группа оценила лицо, которое первоначально понравилось испытуемому, как непривлекательное, его оценка и активность мозга соответственно снижались.

Мы так стремимся вписаться в группу, что нашим поведением можно легко манипулировать. Может быть, вам случалось отмечать что-нибудь подобное, имея дело с указателями и сообщениями для гостей в некоторых гостиницах. Когда администрация Holiday Inn в Темпле разложила по ванным комнатам карточки с различными надписями в надежде убедить гостей пользоваться полотенцами неоднократно, чтобы их не нужно было стирать каждый день, выяснилось, что самый большой эффект произвело простое сообщение: «75% наших гостей пользуются полотенцами больше одного раза». В последнее время при помощи этой методики людей начали подталкивать к экономическим решениям, которые прежде вводились принудительно государством и часто вызывали недовольство. Властям проще подтолкнуть людей, чем принудить их; это гораздо более эффективный способ влиять на их поведение. Если пенсионный фонд рассылает своим клиентам письмо, в котором говорится «Большинство людей готовы откладывать часть своего дохода на будущую пенсию…», то менеджеры фонда рассчитывают на стадное чувство и желание быть таким же, как все; угрозы в этом смысле менее эффективны.

Лицемеры в мозгу

Как работает конформизм? Один из ответов состоит в том, что, когда мы подстраиваемся под мнение группы, мы стремимся избежать разлада в собственном мозгу. Давно известно, что человеку необходимо оправдывать свои мысли и действия, особенно если он ведет себя лицемерно. Так, потратив немало усилий ради достижения какой-то цели и потерпев неудачу, мы склонны пересмотреть этот эпизод в позитивном свете: «Вообще-то, я и не хотел получить это место» или «Из наших отношений все равно ничего не вышло бы». Мы готовы провести переоценку цели и оценить ее отрицательно, лишь бы избежать внутреннего разлада. Эзоп в своих баснях писал об этом: «Зелен виноград», — сказала лиса, не сумев дотянуться до виноградной грозди. Ей проще заявить, что виноград, скорее всего, вообще несъедобный. Причина, по которой мы всегда стремимся оправдать свои действия, — когнитивный диссонанс — неприятное состояние, возникающее, когда человек осознает нестыковку своих действий, мнений или убеждений. Мы не только предпочитаем правду лжи; нам нравится думать, что мы всегда верны себе.

Такое отношение к себе означает, что нам частенько придется в себе разочаровываться. Слишком часто в жизни мы подводим сами себя, порождая в душе диссонанс — когда вещи вокруг не соответствуют нашим ожиданиям. Мы не святые — каждый из нас ошибается, в большей или меньшей степени. Все мы умеем обманывать, вводить в заблуждение, умалчивать правду, бездельничать на работе, отказывать в помощи, причинять другим боль, проявлять жестокость и делать множество других нехороших вещей. Мы часто лицемерим — сквозь зубы поздравляем победителя, хотя сами мечтали выиграть состязания.

Эти недостатки представляют собой полную противоположность тем положительным качествам, которыми мы, по собственному мнению, обладаем, — ведь каждый из нас уверен в глубине души, что он надежен, добр, всегда готов помочь и вообще хороший человек. На свете очень мало людей, полных отвращения к самим себе или хотя бы способных взглянуть на себя непредвзято. Отсюда и возникает диссонанс. Видя перед собой свидетельства собственных дурных дел, мы, того и гляди, заметим противоречие. Но человек, попав в неприятное состояние когнитивного диссонанса, всегда старается облегчить его. Сделать это можно, пересмотрев собственные действия, мнения или убеждения и восстановив их непротиворечивость и последовательность. Поэтому мы говорим: «Сами виноваты», «Мне они сразу не понравились» или «Всегда знал, что добром это не кончится» — все что угодно, лишь бы повернуть ситуацию так, чтобы все сделанное нами выглядело бы оправданным и разумным.

В одном исследовании когнитивного диссонанса при помощи аппарата фМРТ испытуемых сканировали, пока они были заняты рассмотрением противоречивого утверждения: они думали, что неуютная камера аппарата — на самом деле приятное место. Испытуемым заранее сообщили, что после 45 минут в сканере их попросят оценить свои впечатления, ответив на вопросы. При этом половину участников эксперимента попросили сказать, что процедура им понравилась, будто бы для того, чтобы успокоить нервного пациента, ожидающего своей очереди. Вторая половина была контрольной группой, участникам которой сказали, что за каждый ответ в том смысле, что им все понравилось, они будут получать по одному доллару. Исследование показало, что у тех, кто переживал когнитивный диссонанс, особенно активны были две области: передняя поясная кора, регистрирующая конфликты в наших мыслях и действиях, и передняя островковая доля мозга, отвечающая за отрицательные эмоциональные переживания. Эти же две области активируются в те моменты, когда мы вынуждены не соглашаться с другими. Но дело в том, что помимо активации передней поясной коры и островка имел место еще один эффект: во время финального опроса, когда лгать уже было не нужно, участники, испытавшие когнитивный диссонанс, также оценили свои ощущения в аппарате как более приятные, чем те, кому за ложь заплатили. Это доказывает, что у них действительно произошел сдвиг в оценке собственного переживания. Иными словами, они убедили себя в том, что в аппарате и вправду было не так уж плохо, тогда как «проплаченные» сознавали, что солгали за деньги.

Когнитивный диссонанс — явление, которым без труда могут воспользоваться мошенники. Представьте, что кто-то вдруг втискивается перед вами в очередь к ксероксу. Гарвардский психолог Эллен Ланджер обнаружила, что шестеро из десяти не стали бы возражать, если бы этот человек сказал: «Извините, у меня только пять страничек, можно я пройду без очереди?» Даже если человек не собирается извиняться, большинство людей в очереди молча пропустят его вперед. Почему так? С одной стороны, подавляющая часть людей стремится избегать конфликтов и, соответственно, ничего не скажет нарушителю. Может быть, каждый почувствует раздражение, но не столь сильное, чтобы из-за этого что-то предпринимать. Очень часто в подобных ситуациях мы оправдываем себя тем, что неудобство, которое мы испытываем, очень невелико и не стоит усилий по его устранению. А если человек скажет что-нибудь вроде: «Извините, у меня только пять страничек, можно я пройду без очереди? Я очень спешу», — то девять из десяти стоящих в очереди не станут возражать. Назвав причину, нарушитель помог тем, кто терпеливо ждет, оправдать в собственных глазах свое решение пропустить его.

Мы готовы идти навстречу, потому что говорить «нет» некомфортно. Конечно, есть безразличные к другим люди, способные совершенно спокойно влезть в начало очереди, но большинство чувствует при этом сильную неловкость. Конечно, в том случае, если не разрешает собственный когнитивный диссонанс самооправданиями вроде «Мне это нужнее, чем остальным». Это позволяет нам изменить свою «я-концепцию» так, чтобы снять противоречие: да, я влез без очереди, но на самом деле я человек хороший. Убрав таким образом когнитивный диссонанс, мы спокойно можем грубить, считая, что обстоятельства позволяют и что нам действительно нужнее, чем остальным. Безусловно, это самообман, который мы обсуждали в предыдущей главе, но воздействует он на всю нашу «я-концепцию», то есть целиком на представление о себе. Когнитивный диссонанс опасен, потому что, пытаясь его разрешить, мы можем убедить себя в собственной правоте, даже не заметив, что искажаем истину. Он позволяет нам жить эгоистами, несмотря на все возникающие при этом противоречия.

Скрытые расисты

Большинство из нас не считает себя лицемерами. Олдос Хаксли писал: «Вероятно, на свете не существует такой вещи, как сознательный лицемер». Нам нравится думать о себе в позитивном ключе, и мало кто хотел бы, чтобы его взгляды были публично раскрыты как расистские, сексистские и вообще предвзятые. Но, несмотря на взвешенную, разумную личину, которую каждый из нас хотел бы представить остальному миру, почти каждый несет в себе неявные и невысказанные взгляды, неприемлемые в порядочном обществе. Мы можем утверждать это, потому что уровень невысказанных взглядов определяется в ходе теста, где испытуемый должен быстро соотнести отрицательные и положительные слова с разными картинками. Это могут быть люди разных рас, мужчины и женщины, молодые и старые, либералы и консерваторы — любые группы, относительно которых существуют стереотипы. Хотя люди в большинстве своем не считают себя предвзятыми, тест на скрытые взгляды говорит, что мы скорее ассоциируем отрицательные понятия с представителями иных рас, а положительные — с членами своей группы. Глубоко в подсознании мы храним громадное количество ассоциативных связей, отражающих весь пережитый опыт и самые разные взгляды, с которыми мы встречались в жизни.

Но даже если у нас нет глубоко скрытых расистских убеждений, мы все же можем стать жертвами стереотипов. Это наглядно показано в исследовании, где белым и чернокожим взрослым американцам показывали на экране компьютера лица их собственной группы (расы) и других групп (рас). Когда лицо на экране менялось, человек получал болезненный удар током. Со временем испытуемые научились связывать всякое изменение лица на экране с болью. Затем экспериментаторы отключили шокеры, чтобы посмотреть, как скоро испытуемые забудут болезненную ассоциацию. Выяснилось, что участники эксперимента намного быстрее возвращаются к норме, когда меняющиеся лица на экране принадлежат к их собственной расе. Им потребовалось больше времени, чтобы научиться доверять и не бояться лиц другой расы, хотя до эксперимента подопытные вовсе не были расистами.

Означает ли это, что мы все с рождения обречены быть предвзятыми в этом вопросе вне зависимости от наших мнений и желаний? Не обязательно, поскольку описанный эффект ограничивался мужскими лицами и расовое предубеждение не распространялось на тех, кто когда-либо имел роман с представителем другой расы. Мужские лица вообще кажутся зрителю более угрожающими, потому что мужчин часто считают агрессивными. Однако расовый эффект можно сгладить открытостью и общением с представителями других рас. Ясно одно: несмотря на наши в целом добрые намерения и понимание, как следует поступать в том или ином случае, глубоко в натуре большинства из нас гнездятся предубеждения, влияющие на наши практические решения. Эти результаты не означают, что мы ведем себя так в реальной жизни, но указывают на проблему скрытых убеждений, которые могут проявиться в соответствующих обстоятельствах.

Судить ли о книге по обложке

Одна из неизбежных проблем вступления в группу и идентификации с ней заключается в том, что при этом формируются стереотипы, влияющие в дальнейшем на нашу оценку окружающих и отношение к ним. Стереотипы — это устоявшиеся обобщенные представления обо всех членах одной и той же группы. Проблема в том, что стереотипы часто ведут к неверным (и несправедливым) выводам. Возьмите хотя бы вот такую историю о неожиданном потрясении, пережитом на работе.

«Отец и сын попадают в автомобильную аварию, где отец погибает, а сын получает серьезные травмы. Скорая увозит мальчика в ближайшую больницу. Вызывают хирурга. Войдя в операционную, дежурный врач восклицает при виде пациента: “О господи, это же мой сын!”»

Как такое может быть? Если отец погиб, как он может оказаться хирургом? Может быть, речь идет о каком-то хитром сюжетном ходе или настоящий отец не тот, кого таковым считали? Может быть, погиб отчим? Около половины читающих этот текст теряются и не могут объяснить, что происходит. Почему большинству из нас нужно так много времени, чтобы сообразить, что хирург на самом деле женщина, мать мальчика?

Как написал Дэниел Канеман из Принстона в своей книге-бестселлере «Думай медленно… Решай быстро», у человека два режима мышления. Один — мышление быстрое и автоматическое — включается и работает без осознанного намерения и усилий. Мы принимаем мгновенные решения в отношении людей, быстро навешивая на них ярлычки в соответствии с имеющимися у нас стереотипами. Второй тип — более медленное мышление — проходит под контролем сознания и связан с рефлексией. Такое мышление позволяет нам рассматривать исключения из правил. Однако при оценке людей мы склонны скорее доверять первому впечатлению (то есть оценивать быстро), чем подходить к этому вдумчиво, особенно если мы находимся в затруднительном положении. Для большинства из нас стереотип хирурга — это белый мужчина; встретив слово в первый раз, мы включаем стереотипный образ хирурга, и потом нам уже трудно переключиться и вспомнить, что врачом-то может быть и женщина.

Мгновенная оценка плохо справляется с расовыми предрассудками. В ходе одного теста на быструю реакцию взрослые участники зарабатывали деньги, «стреляя» в нарушителя на экране, если видели, что он держит в руках пистолет, но подвергались наказанию, если оказывалось, что вместо пистолета человек держал в руках камеру. Конечно, ошибка случаются всегда, но в данном случае они несли в себе дополнительную информацию. Участники эксперимента охотнее решали, что чернокожий мужчина на экране держит пистолет, а не камеру (как на самом деле), и наоборот, что белый мужчина держит камеру, а не пистолет (как на самом деле). Причем эта закономерность не зависела от того, какого цвета кожу имел сам участник эксперимента: и белые, и чернокожие ошибались в одну и ту же сторону. Американское общество заражено стереотипами, и мы применяем их беспорядочно и вне контекста. Такого рода стереотипное мышление нелегко победить, а если решение принимает вооруженный полицейский, то оно вполне может привести к фатальным последствиям.

Мозг всегда старается отыскать в окружающем мире закономерности и потому постоянно создает стереотипы. Наш мозг делает это не без причины. Мы строим модели окружающего мира, позволяющие нам быстрее и эффективнее интерпретировать его. Кроме того, мир сложен и запутан, и модели, которые мы строим, помогают в нем разобраться. По сочетанию скорости, затратности и эффективности мозг, опирающийся на стереотипы, лучше приспособлен справляться с ситуациями, которые требуют важных решений и не оставляют времени для сосредоточенных раздумий. Не то чтобы у нас в этом отношении был какой-то выбор. Человек не может обойтись без моделирования окружающего мира, поскольку все его восприятие фильтруется через ментальный аппарат, создающий категории, — он суммирует весь наш опыт и «нарезает» мир осмысленными ломтями. Процесс категоризации можно часто наблюдать и в животном мире; он свидетельствует о том, что мозг данного вида достаточно развит, чтобы отыскивать и группировать закономерности. Этот процесс в мозгу охватывает нервную систему снизу доверху — от простых ощущений до сложных мыслей. В зависимости от того, какую экологическую нишу занимает тот или иной вид, категоризация может охватывать, к примеру, только слух и зрение, но если говорить о человеке, то она включает также оценку социальных групп, к которым, по нашему мнению, принадлежат окружающие, и всех стереотипов, имеющих отношение к этим группам.

Категории личности относятся к различным классам людей, с которыми мы встречаемся: богатый или бедный, бродяга или вор. Каждая из этих категорий может иметь множество разных форм в плане информации: как человек выглядит, как он говорит, как думает и чем занимается. Ни один человек не может обладать всеми без исключения качествами той категории, к которой он принадлежит, но люди, относящиеся к одной категории, ближе друг к другу, чем к тем, кто в эту категорию не входит. Если человек относится к определенной категории, мы считаем, что он разделяет ее характерные черты. Дело в том, что категории представляют собой совокупность взаимосвязанных концепций, запускаемых автоматически.

Еще одна проблема с распределением людей по категориям состоит в том, что стереотипы очень сложно преодолевать. Мы принимаем их, даже если никак не можем их ни доказать, ни опровергнуть. Мы с готовностью верим окружающим, потому что стереотипы усиливают разделение на своих и чужих, приписывая отрицательные качества чужакам и положительные — членам собственной группы. Мы присваиваем какие-то обобщенные характеристики всем нечленам группы и при этом утверждаем, что наша группа обладает гораздо большей индивидуальностью. Наконец, мы всюду высматриваем свидетельства, подтверждающие наши стереотипы, вместо того чтобы искать исключения. Когнитивная черта, известная как предвзятость подтверждения, состоит в том, что мы отбираем только те аспекты поведения человека, которые соответствуют нашему стереотипу, и делаем вывод, что этот человек типичен.

Возьмите, к примеру, вопрос о женщинах за рулем. Вы ведь наверняка замечали, как много вокруг плохих водителей-женщин? Это, разумеется, всего лишь отрицательный стереотип, широко распространенный на Западе. В 2012 г. мэр небольшого немецкого городка Триберг объявил об открытии новой стоянки с десятком мест «только для женщин» — они больше по размеру, хорошо освещены и располагаются неподалеку от выезда.

Но неужели женщины и вправду так плохо водят машину? Как правило, эксперименты говорят о том, что мужчины обладают лучшими пространственными навыками — и этим часто стараются оправдать утверждение, что женщины отвратительно паркуются. Однако в реальном мире все совсем не так. В Великобритании компания National Car Parks провела собственное негласное исследование 2500 мужчин и женщин. Выяснилось, что женщины в среднем паркуются лучше мужчин, в том числе и задним ходом. Реальный анализ показывает, что женщины — лучшие водители; при этом, по данным британского Driving Standards Agency, женщины-водители вдвое чаще, чем мужчины, проваливаются на экзамене по вождению, причем именно на парковке задним ходом. Так кто лучше паркуется?

Может быть, женщины действительно показывают худшие пространственные навыки в компьютерных лабораторных тестах. Вероятно, именно из-за этого стереотипа они так плохо сдают это упражнение во время экзамена. Если напомнить женщинам, что мужчины-де лучше них разбираются в математике, они хуже напишут тест, чем дамы, которым об этом стереотипе не напоминали. Тот же эффект наблюдается у афроамериканцев, которым ненавязчиво напоминают об их этнической принадлежности, попросив указать ее на бланке в начале теста на интеллект. Сделавшие это выполняли тест хуже, чем те, кому не напоминали о цвете их кожи (это ведь тоже стереотип). Так что, когда дело доходит до парковки под строгим взглядом инспектора дорожной полиции, женщины теряются и заваливают экзамен. Простая похвала добавляет дамам уверенности и улучшает результаты экзамена. Проблема стереотипа и его вред (помимо создаваемого им неравенства) состоят в том, что стереотип может превратиться в самосбывающееся пророчество.

Порочен до мозга костей

Когда дело доходит до мыслей о других, мы склонны к суждениям, апеллирующим к глубинной сущности и чувству самости. Как будто внутри человека есть нечто, делающее его тем, кто он есть. Такая точка зрения объясняет некоторые удивительные убеждения.

Согласились бы вы на пересадку себе сердца убийцы? В соответствующих обстоятельствах, когда решается вопрос жизни и смерти, мне кажется, большинство людей пошли бы на это, но неохотно и с большими сомнениями. Имея возможность выбора между донором-злодеем и добродетельным донором, мы выбрали бы праведника. И дело не только в том, что злодей — злодей. Согласно распространенному убеждению очень многих, личность человека после пересадки органа может измениться. В 1999 г. британской девочке-подростку пришлось пересаживать сердце против ее воли: она боялась, что с чужим сердцем станет «другой». Говоря об этом, она выражала общую тревогу по поводу того, что с органами может передаваться и личность. Кстати говоря, пациенты, пережившие трансплантацию, нередко жалуются на психологические сложности, которые сами они объясняют личностными качествами донора, однако никаких научных данных о механизме, посредством которого такой перенос мог бы осуществляться, нет. Существует гораздо более правдоподобное объяснение, основанное на том, как мы рассуждаем о других.

Психологический эссенциализм — это представление о том, что сходную внешность и поведение людей, принадлежащих к одной категории, определяет некая внутренняя невидимая сущность или сила. В детстве мы интуитивно уверены, что у собак собачья сущность, а у кошек кошачья, потому они и отличаются друг от друга. Разумеется, разница между собаками и кошками обеспечивается генетическими механизмами, но задолго до открытий современной биологии люди думали о чем-то подобном как о сущности. Более того, греческий философ Платон говорил о внутреннем качестве, которое делает вещи такими, какие они есть на самом деле. Даже если человек не может сказать в точности, что такое сущность, тем не менее есть представление о чем-то глубинном, внутреннем и неизменном, что делает людей именно такими. В этом смысле это психологический заменитель, объясняющий членство в одной категории в противоположность другой.

Детский психолог Сьюзен Гельман из Университета Мичигана показала, что психологический эссенциализм характерен для детских рассуждений о многих аспектах живого мира. К четырем годам дети понимают, что можно вырастить щенка в помете котят, но щенок от этого не станет котом. Они понимают, что насекомое палочник, хоть и выглядит как палочка, на самом деле является насекомым. И дети, и взрослые уверены, что животные должны оставаться собой, даже если меняются внешние поверхностные их свойства. Они постепенно научаются, судя об истинной природе вещей, не останавливаться на внешних чертах, а идти глубже и дальше.

Это объясняет, почему взрослые люди с неохотой идут на пересадку органов, если считают донора плохим. У детей тоже постепенно развивается такой эссенциалистский взгляд. На вопрос, изменит ли их как-нибудь пересадка сердца, шести-семилетние (но не четырехлетние) дети отвечали, что они станут либо более дурными, либо менее, а также либо более умными, либо менее, в зависимости от соответствующих качеств донора.

Эссенциализм развивается и во взрослом состоянии, когда дело доходит до распределения окружающих по разным социальным группам. Нацисты под руководством Йозефа Геббельса были большими специалистами по пропаганде, которая демонизировала преследуемых, объявляла их неполноценными, но вообще-то можно было так сильно и не стараться. Как только мы проводим четкое различие между «мы» и «они», люди начинают считать, что все различия имеют внутренний, фундаментальный и непропорциональный характер — что «мы» и «они» различаются сущностно. Встав на эссенциалистскую позицию, мы создаем еще более глубокий уровень оправдания для своих предубеждений. Мы не хотим с «ними» соприкасаться. Мы хотим держаться обособленно. Мы смело судим о глубинных свойствах «их» натуры, потому что уверены: они дурны до мозга костей. Степень нашей убежденности в том, что внутренние качества каждого человека определяют, кто он есть, свидетельствует о предвзятости эссенциализма — систематической ошибке, которая сказывается на раннем этапе нашего развития и вновь усиливается в старости. Психолог Гил Дизендрук изучает эссенциалистские рассуждения детей, выросших в Израиле в разных социальных группах: светских евреев, сионистов и арабов-мусульман. Он выяснил, что к пяти годам дети уже используют категорию членства в группе, чтобы судить о характере других детей; эти оценки, основанные на предубеждении, с возрастом только усугубляются.

Постепенно эссенциализм воплощается в моральном кодексе, который закрепляет положение и еще сильнее разделяет людей. В биологическом смысле эссенциализм — полезный инструмент категоризации окружающего мира, но этот инструмент легко может быть испорчен теми, кто держит камень за пазухой и лелеет свои предубеждения. Примечательно, что в человеке, судя по всему, заложена эта мина: он всегда готов выдумывать эти различия и цепляться за них без всякой разумной оценки. В групповом членстве есть что-то очень автоматическое, и одним из лучших примеров стремительности любых изменений в этой системе может служить ситуация, когда мы внезапно обнаруживаем, что исключены из группы.

Социальная смерть

Однажды психолог Кип Уильямс из Университета Пердью выгуливал свою собаку в парке, неожиданно ему в спину прилетела игрушка — «летающая тарелка». Он поднял ее и запустил обратно одному из двоих игравших мужчин. Тот, к удивлению психолога, снова запустил ее Уильямсу. Вскоре тот уже вовсю играл с двумя незнакомцами. Однако эта вновь зародившаяся дружба прожила недолго. Через минуту-другую незнакомцы без всяких объяснений и прощаний вернулись к игре между собой. Уильямс почувствовал себя задетым. Его исключили из группы.

Надо сказать, больше всего Уильямса поразила собственная автоматическая реакция на это безобидное происшествие, та боль, которую он испытал, будучи отвергнутым, и скорость, с которой возникла эта реакция. Он почувствовал себя по-настоящему униженным, но после этого случая у него появилась замечательная идея. Он разработал компьютерную игру под названием Cyberball, в которой двое виртуальных участников перекидывались мячом; при этом компьютер, как в той памятной ситуации, время от времени включал ненадолго в игру нового игрока (испытуемого), а затем неожиданно исключал его из игры. При этом игрок чувствовал себя отвергнутым. Кроме того, он ощущал физическую боль, и ее можно было зарегистрировать. Когда взрослый человек участвовал в этой игре, лежа в МРТ-аппарате, и его исключали, у него в мозгу активировалась передняя поясная кора — область, связанная с физической болью. Его чувства были серьезно задеты. Но больно бывает не только тогда, когда тебя исключают из группы; человек испытывает боль и тогда, когда делает больно другим. Недавнее исследование, построенное примерно по той же методике, показало, что человек, вынужденный изгонять кого-то из группы, тоже страдает. Человек, которого вынуждали не обращать внимания на другого — того, с кем он только что играл, испытывал сильную неловкость. Нам не нравится, когда нас заставляют кого-то игнорировать.

Эксперименты с Cyberball показывают, как легко вызвать социальное страдание, но почему социальный остракизм оказывается столь болезненным? Большинство болевых реакций призваны предупредить организм о том, что ему нанесен или вот-вот будет нанесен какой-то вред. Одна из гипотез звучит так: социальная изоляция настолько губительна, что у человека в процессе эволюции даже появился механизм регистрации опасности такой изоляции. Эта опасность воспринимается как боль. Она призвана запустить механизмы подражания и восстановить положение в группе, грозящей нас отвергнуть. Как только опасность остракизма становится очевидной, мы активируем весь свой социальный шарм и изо всех сил стараемся понравиться. Мы становимся особенно дружелюбными и просто горим желанием оказать услугу любому члену группы. Мы можем стать угодливыми, во всем соглашаться с другими членами группы и заискивать перед ними, даже если они откровенно не правы.

Это первоначальная реакция на остракизм, но, если все попытки вернуться в группу потерпят неудачу, поведение человека принимает угрожающий оборот. У многих попытки вновь войти в группу сменяются в этих обстоятельствах агрессией против нее. Эта агрессия была экспериментально исследована в варианте шокового эксперимента Милгрэма, в котором испытуемые были уверены, что включают болезненный шум, чтобы наказывать других участников. При этом их просили самих установить начальный уровень шума (от 0 до 110 дБ), а перед выбором говорили, что по мере усиления шум вызывает все большие страдания и что 110 дБ — это максимум. Если перед началом эксперимента некоторые его участники (на самом деле подсадные утки, действовавшие по договоренности с экспериментатором) затевали с настоящим испытуемым ссору и как будто исключали его из группы, он в отместку назначал для них более болезненный уровень шума. Если же испытуемый не воспринимал остальных как группу, уровень шума назначался более скромный.

Иногда жертвы остракизма могут быть совершенно ни при чем. В другом эксперименте на эту тему отвергнутые добавляли в пищу следующему участнику неприятный острый соус, даже если знали, что он невиновен. Это экспериментальный эквивалент смещенной агрессии, когда человек, у которого что-то где-то пошло не так, пинает ни в чем не повинную собаку. Судя по всему, для многих агрессия — просто способ отомстить несправедливому миру, когда их кто-то обидел мыслью или действием. У некоторых это желание может принимать крайние формы.

Проявление предельной озлобленности

О счастье, которое я мог бы испытывать среди вас, гедонистов, если бы считался одним из вас, если бы только вы не за…али меня до смерти… Спросите себя, что такого вы сделали со мной, что я решился расквитаться с вами.

«Манифест» Чо Сын Хи, описывающий устроенную им в дальнейшем стрельбу в Виргинском техническом университете

Для многих худшее в мире — быть отвергнутым другими (представьте, что вас вытолкали за дверь, послали к черту, забанили, расфрендили). Не важно, как именно это было сделано. Всё это способы и формы остракизма. Быть исключенным из группы означает психологическую смерть.

Кроме того, изгнание из группы — это форма нефизического притеснения, которое иногда приводит к катастрофическим последствиям. В США, по оценке Центра по контролю заболеваемости, ежегодно кончают с собой примерно 4600 детей в возрасте от десяти до четырнадцати лет. Притеснение среди подростков всегда связано с депрессией, одиночеством и мыслями о самоубийстве. Хотя непосредственная связь между жестоким отношением сверстников и самоубийствами не доказана, мысли о самоубийстве считаются одним из серьезнейших факторов риска. Причем страшна не всегда физическая жестокость; иногда важнее социальная изоляция, которую обычно влечет за собой притеснение со стороны сверстников. Голландское исследование 4811 школьников в возрасте от девяти до тринадцати лет выяснило, что и для мальчиков, и для девочек социальная изоляция опаснее и страшнее, чем физическое насилие. При наличии выбора подростки предпочли бы получить пару тумаков, нежели быть отвергнутыми; те, кому пришлось пережить то и другое, говорят, что социальная агрессия переносится тяжелее. Сильнее всего здесь шокирует, пожалуй, тот факт, что многие учителя не считают социальное исключение столь же дурным, как физическое притеснение. Иными словами, его не только труднее отслеживать или пресекать, поскольку учителя его часто не замечают, но и сами они часто относятся к нему довольно терпимо.

Исключение из группы часто сопровождается еще одним токсичным чувством — унижением, возникающим из-за насмешек со стороны группы. Никто не в состоянии спокойно терпеть публичное попрание своего достоинства, потому что без достоинства жизнь теряет смысл. Человек, считающий, что его унизили, порой способен на страшную месть. Если его агрессия не обратится на него самого и он не покончит с собой, он может направить ее на других. Такие люди теряют разум и идут на массовое убийство.

Массовые убийства из ярости — крайние последствия социального исключения. В одной из аналитических работ, посвященных массовым расстрелам в учебных заведениях США, таких как Виргинский технологический и Колумбийский университеты, выявлено, что в тринадцати из пятнадцати случаев преступники подвергались социальному остракизму, о чем так живо говорится в «Манифесте» виргинского стрелка. Другие просто пытались таким образом нанести максимальный вред обществу. Во время Данбланской бойни в школе Томас Гамильтон выбрал своими жертвами самых невинных — детей — в качестве возмездия взрослым, посмевшим усомниться в его пригодности на роль руководителя скаутов и вожатого. В письме, адресованном прессе, BBC и королеве, он высказал возмущение своим увольнением из скаутов — а ведь ситуация эта назревала в течение 25 лет на фоне слухов, обвинений в том, что Гамильтон — извращенец, и насмешек местных жителей. Мы пока недостаточно знаем о бойне в Сэнди-Хук в 2012 г., но стрелявший там Адам Лэнза явно стремился причинить как можно больше страданий, и опять — детям. Что должно произойти с личностью человека чтобы его совершенно не трогали страдания окружающих?

Можно было бы возразить, что дело не в том, что эти убийцы слишком мало заботятся о других, а скорее в том, что другие беспокоят их слишком сильно. Их больше волнует, что о них думают окружающие, чем жизнь их жертв, их семей и, в конце концов, собственная жизнь. Все эти жестокости — примитивная демонстрация, цель которой — быть замеченным. В искореженном сознании этих людей живет мысль, что таким образом они расквитаются с этим несправедливым миром.

Большинство из нас живет относительно нормальной жизнью без крайностей вроде остракизма или насилия, но все мы знаем, что такое быть исключенным из группы. Даже не сталкиваясь с крайностями, мы постоянно пытаемся добиться одобрения окружающих, причем иногда гоняемся за таким одобрением чересчур рьяно. Почти все, что мы делаем, мотивируется нашей тревогой о том, что подумают другие и как они нас оценят.

Если спросить человека о его устремлениях и целях, то большинство заговорит об успехе — мечтают о нем многие, но мало кому удается его добиться. Успех как раз и определяется тем, что думают о вас окружающие. Даже у материального богатства есть этот забавный аспект. Мы хотим иметь больше денег, чтобы купить больше символов успеха и обрести в результате более высокий статус в группе. Нематериальный успех, такой как слава, опять же определяется тем, что думают другие. Каждый писатель пишет в надежде на то, что его книги будут читать многие. Каждый художник мечтает о том, чтобы его работами восхищались. Каждому певцу или актеру нужна аудитория. Каждый политик нуждается в поддержке. Даже одинокий взбесившийся стрелок ориентируется на то, что думают другие.

Огромное число людей по всему миру мечтают о славе ради славы, вне зависимости от того, каким образом она будет достигнута. Глубоко-глубоко в большинстве из нас живет стремление быть замеченным группой. Когда маленький ребенок кричит на родителей: «Посмотрите на меня! Посмотрите на меня!» — он объявляет об одной из фундаментальных потребностей человека, без которого он не может быть человеком, — о потребности во внимании. Эта детская жажда внимания остается с нами на всю жизнь; взрослыми мы точно так же ищем внимания других, поскольку именно оно оправдывает наше существование.

Потребность во внимании придает семейной жизни горько-сладкий аромат. Большинство детей воспитывается в теплой обстановке, которая формирует у них зависимость от окружающих. Первоначально эта зависимость относится ко всем физическим и эмоциональным потребностям, которые подразумевает наше долгое детство. Именно в это время мы учимся быть членами окружающих нас групп, но, даже когда мы в конце концов вырастаем и переходим на уровень независимости, приятия и включенности, характерный для взрослых, большинство из нас остается кружить в том же бесконечном цикле поиска одобрения. Почти все в жизни мы делаем с оглядкой на то, что подумают и как на нас посмотрят окружающие. Погоня за признанием — воплощение одновременно и счастья, и несчастья человека как социального животного.

Назад: Глава 5. Дурны ли мы от рождения?
Дальше: Эпилог. Что дальше?

Загрузка...