Книга: Без лица
Назад: Белый мальчик
Дальше: Джонатан Бриджмен

Красавчик Бобби

Маленький дворик скрывается за высокими стенами многоквартирных домов Бомбея. На дальней стороне — послеобеденный шум и хаос Фолкленд-роуд. На тенистой стороне какой-то юнец подметает пол. Он делает это безрадостно и старается держаться от метлы на предельном расстоянии, чтобы уберечь от пыли новые брюки европейского покроя. Это не его работа. Это работа уборщицы.
Через несколько минут юноша приходит к выводу, что задание выполнено. Он отбрасывает метлу, выпрямляется и закуривает. Сигарету он держит элегантно, моментально из слуги превратившись в гостя на приеме с коктейлями. Модная картинка. Праздный человек. Стоит, опершись на стену.
Стена, на которую он опирается, уродлива и построена кое-как. Она доходит примерно до уровня глаз взрослого человека и разделяет двор, и без того тесный, на две неравные части. На меньшей стороне, к которой прислонился юноша, стена опасно выгибается посередине. Комковатый строительный раствор высыпается из-под кирпичей, уложенных один поверх другого в беспорядке — по небрежности или от недостатка мастерства. Из-за этого стена производит странное впечатление, хотя здания по обе ее стороны надежны, пусть и нуждаются в побелке.
Сделав еще одну томную затяжку, юноша вздрагивает, потому что с другой стороны стены появляется лицо белого бородатого мужчины.
— Роберт! — говорит бородач. — Я что тебе говорил? Сколько раз я тебе повторял: табак — это рычаг, на который дьявол налегает, чтобы открыть для себя путь к твоему сердцу! Ты помнишь об этом?
— Да, — отвечает Роберт, угрюмо гася окурок ногой, обутой в сандалию.
— Что — да?
— Да, господин преподобный Макфарлэйн. Я помню.
Несмотря на то что эти двое совсем не похожи, выговор юноши разительно повторяет произношение бородача, со всеми чопорными интонациями хорошего языка. Преподобный Макфарлэйн поднимает одну кустистую бровь: словно маленькое лохматое животное вырывается на волю из стада. Скорчив гримаску, Роберт наклоняется и кладет раздавленный окурок в карман брюк.
— Я очень разочарован, Роберт, — продолжает преподобный Макфарлэйн. Он то появляется, то исчезает за стеной. Чтобы донести свою нотацию до адресата, ему приходится встать на цыпочки. — Я знаю — нельзя требовать, чтобы ты поднялся выше определенного уровня. Не думай, что я не учитываю этого. Но ты умный мальчик. У тебя хорошие шансы преодолеть недуг, которым Господь, по своему разумению, счел нужным тебя наградить. Но это случится только в том случае, если ты будешь бороться. Ты должен сражаться с этим, Роберт! Сражаться!
Тон преподобного Макфарлэйна все возрастает, и к моменту увещеваний в необходимости борьбы его голос разносится по всему двору с силой, отточенной за годы уличного проповедования. В ответ на шум в дверном проеме со стороны Роберта появляется женщина. Это европейская женщина, но она одета в сари. Она моложе, чем преподобный, чья седина была свидетельницей, по меньшей мере, шестидесяти лет сражений; волосы соломенного цвета убраны с ее лица в тугой узел.
— Чандра! — зовет она.
— Да, Амбаджи? — отвечает Роберт.
— Ты уже закончил уборку?
— Да, Амбаджи.
— Он чего-нибудь от тебя хочет?
Преподобный Макфарлэйн фыркает.
— Скажи ей, что хочу. Привезли кое-какое новое оборудование. Я хочу его испробовать.
— Да, Амбаджи, хочет.
— Опять черепа? Ну хорошо. Скажи ему, чтобы не задерживал тебя надолго.
Чандра-Роберт поворачивается к бородачу и стене:
— Она говорит…
— Я слышал, — бурчит преподобный. — Теперь лезь сюда и помоги мне распаковать вещи. Они прибыли из далекого Эдинбурга. — Он делает ударение на названии города, как бы желая подчеркнуть сто значимость и уникальность.
Юноша подтягивает к стене упаковочный ящик и с него карабкается наверх. Из-под сто ноги выворачивается плохо закрепленный кирпич. Преподобный закатывает рукава для тяжелой работы и шагает в дом — в зал с низким потолком, обустроенный под церковь. Предметы мебели здесь просты и безыскусны — тяжелый стол и аналой перед рядом скамеек без спинок. На книжных полках по обеим сторонам теснятся стопки псалтырей. Двойные двери, выходящие на улицу, заперты на тяжелый деревянный засов. Через двухдюймовую щель под ними просачиваются городские звуки — скрип колес тонги, колокольчики на велосипедах, крики лоточников. Это скрупулезно-чистое, но подчеркнуто спартанское место. Единственная уступка комфорту — вентилятор, прикрепленный к потолку.
— Ты должен называть мою жену подобающим ей именем! — рявкает Макфарлэйн.
— Да, господин преподобный Макфарлэйн.
— Ее зовут миссис Макфарлэйн. Называть ее как-либо иначе — значит потворствовать ей. И не позволяй ей звать тебя Чан… или как оно там. Ты понял?
Пылинки танцуют на свету, когда эти двое проходят через церковь и взбираются по узкому лестничному пролету. Роберт мешкает в дверях, а Макфарлэйн размашисто шагает по скрипучему полу и открывает ставни на окнах. Уличный шум моментально становится ближе.
Преподобный Эндрю Макфарлэйн — человек, который верит, что поддержание чистоты есть малая форма молитвы, раба более крупных форм, таких как весенняя уборка и занятия гимнастикой. Вследствие этого он живет в пространстве, составляющие которого организованы с неким прямолинейным рвением: сотни книг расставлены в строгом алфавитном порядке по тщательно протертым от пыли полкам, жесткая походная кровать заправлена с солдатской аккуратностью, на потертом письменном столе нет ни одной случайной бумажки, а редко используемые инструменты для исследований хранятся в шкафах за плотно прикрытыми и запертыми на ключ дверцами. Ни одна гравюра не омрачает беленую чистоту стен, ни один фривольный коврик или циновка не порочат честных досок пола. Личное тщеславие заключено в металлический дорожный сундук с одеждой.
И все же в этот безвоздушный мир через какую-то щелку просочилось чувство. Отсутствие человеческих изображений здесь не абсолютно. На письменном столе стоит рамка — латунная, купленная на базаре. В ней — две фотографии. Роберт подходит украдкой, чтобы посмотреть на них. Двое молодых пехотинцев, глядящих в объектив. Две разные студии. Два разных тона сепии. Мертвые сыновья. Именно они, осознает Роберт, стали причиной того, что Амбаджи взяла его в дом, и по этой же причине преподобный позволил ему остаться.
— Тебе следует помогать мне, а не витать в облаках.
Голос Макфарлэйна возвращает его на землю, и Роберт помогает поддеть ломом крышку на небольшом ящике и аккуратно положить ее в сторонку. Они вынимают из ящика разнообразные деревянные детали с бороздками и щелями.
Макфарлэйн лезет в карман за ключами и открывает один из двух больших деревянных шкафов. Внутри аккуратными рядами разложены человеческие черепа. Преподобный ласково смотрит на них:
— Ах, моя маленькая Голгофа. Здравствуй.
Он наклоняется и выдвигает из нижнего отделения тяжелый ящик для инструментов.
— Для начала мы соберем решетку Лэмпри. Подержи, я затяну болты.
Прижимая друг к другу деревянные планки, Роберт смотрит на мертвых людей. Мертвые смотрят на него. Как бы он ни старался, ему никак не удается привыкнуть к коллекции преподобного. Сама идея — собрать их всех тут — наполняет его ужасом. Мужчины и женщины — когда-то они ходили, и ужинали, и играли на музыкальных инструментах, и спорили… Увидев их в первый раз, он с трудом удержался от крика. «Базовый предрассудок», — сказал по этому поводу Макфарлэйн, задумчиво постучав костяшками пальцев по голове Роберта. Роберт отшатнулся. Он понял, что, с точки зрения преподобного, его собственное существование является лишь временным, и границу, отделяющую его от шкафа с образцами, легко пересечь. Сейчас, под полым взглядом черепов, он помогает Макфарлэйну протягивать шелковые нити сквозь деревянную раму. Получившуюся решетку с квадратными ячейками они закрепляют на треноге перед черным экраном.
— Вот так, — говорит Макфарлэйн, исполненный удовлетворения.
Несколько раз они проводили эксперимент, о котором Макфарлэйн говорит — «по стопам великого Мортона»: ставили черепа вверх дном и наполняли мелкой свинцовой дробью. Дробь плотно уминалась, а затем осторожно высыпалась обратно, в градуированные стеклянные стаканы. Так они обнаружили, что череп женщины племени нага вмещает меньше, чем череп крестьянина бихари. Все эти открытия, по мнению преподобного, подтверждают величие гениального Мортона, хотя большой размер тибетского черепа его, похоже, раздражает.
Выясняется, что неоспоримые научные методы позволили краниометрии выявить обоснование имперского господства Британии над миром. Шкала краниальной емкости, которую преподобный Макфарлэйн утвердил для отбора подчиненных индийских рас, может, как он поясняет, быть расширена, для того чтобы показать, как точно различия в размерах мозга коррелируют во всем мире со степенью развития цивилизации и способностями к рациональному мышлению. На низшей ступени — атавистические создания, такие как жители Южной Явы и готтентоты, обладающие краниальной емкостью (равно как и челюстным строением), ненамного отличающейся от аналогичных параметров высокоразвитых обезьян. Индостанская группа, к которой принадлежало когда-то большинство мертвецов преподобного, попадает в средне-высшую категорию этой глобальной лиги. На вершине — европеец, чья вместительная (100 кубических дюймов) емкость предоставляет достаточно места для развития мозга, превосходящего мозг перуанца (91 дюйм) или дикий 86-дюймовый мозг жителя Тасмании. Отсюда следует Империя. Разумеется, преподобный признает, что простое измерение емкости грубовато и старомодно, но до нынешнего времени у него не было возможности взять в руки инструменты, которые перевели бы исследования на следующий уровень.
Он ставит Роберта боком перед решеткой, закрепив его шею и спину жесткими стальными струбцинами и вытянув одну его руку, также обездвиженную, вперед. Затем, установив фотографический аппарат на треножник в некотором отдалении, делает серию снимков. Похоже, мальчику не нравится, когда его снимают, и Макфарлэйн вынужден кричать на него, чтобы тот прекратил морщиться. Наконец Роберт успокаивается. Через видоискатель его мраморно-белая кожа почти сияет на фоне черного ситца. Преподобному кажется странным, насколько изящен его нос, насколько чиста линия тонких, острых губ. Невероятно чистые линии — для полукровки. На самом деле слишком чистые. Почти европейские.
— Очень, очень занятно, — бормочет он. — В самом деле, Роберт, примесь в твоей крови почти никак не проявляется.
Затем Макфарлэйн делает заметки о «необычной световой лейкохроичности кожи испытуемого» и размышляет о том, позволяет ли тонкость черт, их жутковатое качество, поместить их обладателя в какой-нибудь из криминальных типов великого Ломброзо. Ведь преступные наклонности мулатов хорошо описаны в литературе обеих Америк, а особенная, скрытая форма гибридности Роберта может таить под собой любые антисоциальные тенденции. Это, безусловно, подтверждается избыточной заботой о внешности и пристрастием к табаку. Вместе с тем исследования обнаруживают определенную крючковатую орлиность носа и заостренность дарвинова бугорка (более выраженную на левом ухе, чем на правом), каковые черты итальянский антропометрист считает присущими прирожденному преступнику. На какой-то миг Макфарлэйн задумывается, не будет ли разумнее выставить мальчика вон — ведь, в конце концов, он свалился на миссию как снег на голову. С другой стороны, он прожил здесь уже больше года, и ни одного происшествия.
Макфарлэйн решает ничего не предпринимать. Пусть мальчик остается здесь, даже если его национальность пишется через дефис.
— Ну хорошо, — говорит проповедник. — Сегодня на уроки нет времени. Можешь идти. Завтра я проверю твои знания по Пятой книге «Энеиды» и по Письму Павла к коринфянам. Если будешь говорить с моей женой, напомни, что я категорически запрещаю ей якшаться с этой Перейрой. Я уверен, она собирается идти туда сегодня вечером. Надеюсь, ты сможешь ее остановить. Ты понял меня?
— Да, господин преподобный Макфарлэйн.
Роберт скачет по ступенькам — через одну — и вбегает в дверь на другой стороне двора. В маленькой гостиной, украшенной эстампами в рамках и цветочными вазами, он находит Элспет Макфарлэйн. Вместе с уборщицей Шобха она режет овощи. На звук шагов обе поднимают глаза.
— Ты идешь на улицу, Чандра? — спрашивает Элспет.
— Да, мэм.
— Ну, не задерживайся. Я хотела бы, чтобы ты проводил меня к миссис Перейре в восемь.
— Преподобный сказал…
— Да, я уверена, что он это сказал. Ну, и как твой череп?
— Очень хорошо, Амба… Я хотел сказать, миссис Мак… я хотел сказать, очень хорошо. Я почти англичанин.
Она холодно смотрит на него:
— Англичанин?
— Я хотел сказать, шотландец.
— Я думаю, тебе следует довольствоваться тем, что ты индиец. Мне сообщили из надежных источников, что во всех прошлых рождениях ты был индийцем, кроме одного раза, когда ты был египтянином, и еще одного раза, когда ты родился на Меркурии. Ну, иди и будь добр вернуться за мной к восьми.
— Да, Амбаджи.
Чандра-Роберт исчезает в собственной комнате — маленькой мансарде, почти полностью обклеенной портретами из иллюстрированных журналов.
Несколько минут он лежит на кровати, закинув руки за голову, и разглядывает свои созвездия. Но вспоминает, что, если он хочет немного подработать и вернуться к восьми часам, идти нужно прямо сейчас. Так что он вскакивает, замирает перед квадратиком зеркала, свисающим с внутренней стороны его двери, и тщательно проводит гребнем по густым волосам. Затем зачерпывает кончиками пальцев немного воска и, пропуская пряди сквозь пальцы, снова расчесывается, поворачивая голову так, чтобы свет придавал ее блестящей черноте медный оттенок. Он скидывает с ног сандалии, натягивает аргайлские носки и вытаскивает из-под кровати пару черных оксфордских башмаков грубой кожи. Это тяжелые, хорошо сделанные ботинки, такие редко увидишь на ногах индийца и совсем уж редко — на ногах лакейского класса. Он обдумывает вариант с воротничком и галстуком, но решает, что времени нет, и грохочет вниз по ступеням и наружу из дверей, провожаемый неодобрительными взглядами женщин из гостиной.
Оказавшись на улице, он на мгновение останавливается у двойных дверей церкви, под ее вывеской с отшелушивающейся краской.
НЕЗАВИСИМАЯ ШОТЛАНДСКАЯ МИССИЯ
СРЕДИ ЯЗЫЧНИКОВ (НШМЯ)
Фолкленд-роуд, Бомбей, Индия
Миссионер — преп. Э. Джей Макфарлэйн.
«Осмелимся ли оставить их умирать во тьме, когда в нас свет Господа?»
Часть текста невозможно прочесть под пятнами красной и желтой краски: воспоминания о прошлогоднем Празднике весны — Холи, когда гуляки-индусы (разумеется, шутки ради) практически брали миссию штурмом. Роберт достает из кармана наручные часы с коричневым кожаным ремешком. Украдкой оглядевшись, чтобы удостовериться, что никто из Макфарлэйнов не вышел вслед за ним, Роберт застегивает ремешок на запястье, дышит на циферблат и вытирает его о свои брюки. Теперь он готов, его уличная индивидуальность завершена. Молодой человек вступает в свои владения. Красавчик Бобби, наследный принц самого одиозного района красных фонарей, клоаки всей Индии: Фолкленд-роуд.
Улица переживает ежевечернее преображение — из дневного хаоса в ночной хаос. Изменение ритма едва уловимо, возможно — неразличимо для постороннего. Уличные торговцы все еще бродят взад-вперед, продавая ледяную воду, фрукты, закуски и биди. Ручные тележки, тонги, велосипеды и нетерпеливые бибикающие черные машины все еще расталкивают прохожих, расчищая себе путь через угрюмую толпу, вминая скользкий мусор в грязь. Запах лежалого жареного лука и керосина все еще плывет над всем. Звездные прелести улицы, девочки на ступенях и деревянных балконах, все еще выкрикивают призывы и оскорбления любому, на кого упадет их взгляд. Но как только гаснет свет и ослабевает дневная жара, все меняется. Толпы мужчин возле лотков с паном становятся гуще, их беседы более отягощены секретами. Женщины, обычные женщины, и без того редкие в дневное время, совершенно исчезают. Одиночные прохожие спешат прочь, не глядя по сторонам, и торопливо скрываются в своих домах, чтобы съесть ужин и рассказать женам о том, как прошел день. Теперь улица принадлежит мальчикам, которые, покачивая узкими бедрами, медленно прохаживаются мимо открытых дверей. Их глаза блестят от дешевого тодди, а объем грязных шуточек увеличивается и уменьшается в зависимости от близости к девочкам или компаниям хмурых гунда, отирающихся на углу в ожидании драки или случайной рупии.
Роберт идет в самую гущу, ловко вплетаясь в улицу быстрым шагом горожанина, полувзглядами налево-направо. Он не знает, куда именно направляется, но этого ему и не нужно знать, потому что смысл и цель, как всегда, найдут его сами без лишних усилий.
— Бобби? Бобби!
Он машет Марии Франческе, сидящей у окна второго этажа «Дома Гоа» с новой незнакомой девушкой. Та перегибается через шаткое ограждение, и большие рыхлые груди выплескиваются из тесной блузки.
— Привет, Мария!
— Привет, Красавчик! Хорошо, что ты пришел! Один из клиентов хочет бутылку! Сбегаешь на угол для нас? Погоди, я сброшу тебе деньги.
Она заворачивает несколько монет в лоскут, завязывает его узлом и бросает прямо в руки Роберту, как возлюбленная бросает милую безделушку своему избраннику. Бобби ловит узелок и отправляется к прилавку со спиртным. Сдачу, само собой, он положит себе в карман.
Десятью минутами позже, благоухая объятиями Марии — ром и розовая вода, — он получает другое поручение, на этот раз из более дорогого дома. Англоиндийские девочки мамаши Поль перестарались, помогая юному матросу британского торгового флота хорошо провести время. Теперь им нужен кто-нибудь, кто доставил бы его обратно на корабль. Мамаша кладет пару монет в ладонь Бобби. Ровно столько, чтобы морячок не отдал концы прямо на улице. Или чтобы не решил, что его ограбили, и не привел полицию к ее дверям.
— А его действительно ограбили? — невинно спрашивает Бобби, глядя на тело, бесформенной кучей лежащее на полу гостиной.
Мадам делает вид, будто сейчас даст ему пощечину, а потом строит гримаску:
— Мы думаем, его звать Норманом, но не можем понять, что он говорит.
Моряк пьян настолько, что едва стоит на ногах. Оказавшись на улице, он заявляет, что не помнит, где стоит его судно.
— Название! Как оно называется? — спрашивает Бобби, слегка шатаясь под его тяжестью.
— А кому, типа, до этого дело? Мне — никакого.
— Зато утром тебе будет до этого дело.
Эта реплика была, пожалуй, лишней. Моряк приобретает воинственный вид и делает попытку выпрямиться без посторонней помощи:
— Ах ты, мерзавец!
Бобби отпускает его, и тот тяжело обрушивается на случайного прохожего, запуская в действие краткую и плохо скоординированную драку. Путешествие продолжается подобным образом, и к тому времени, как моряк сдан на хранение в правительственный док прямо перед кораблем подходящего вида, наручные часы Бобби («подарок» от другого пьяного моряка) показывают без четверти восемь. Черт! Он бросается бежать. Миссис Макфарлэйн несколько более наблюдательна, чем ее муж, и начинает подозревать, что ее слуга знаком с соседями миссии чуть ближе, чем следовало бы.
С того самого вечера, как он оказался на пороге миссии и спросил, где можно подработать в обмен на еду, Бобби значительно изменился. Тогда он назвался другим именем и сказал, что он — англичанин, пострадавший от превратностей судьбы. Элспет Макфарлэйн не поверила ему. Ныло очевидно, что он полукровка, дитя какого-нибудь томми, выросший на улицах. Но у него были тонкие черты лица и хорошие манеры, так что она накормила его рисом и далом в гостиной и, полчаса понаблюдав за тем, как он ест, убедила себя в том, что ей нужен слуга. Она решила назвать его на индусский манер — в честь полной луны, которая светила в окно, и, когда он съел все, что было на тарелке, Элспет сказала, что он может остаться здесь.
Когда Чандра поселился в маленькой комнате наверху, она удивилась тому, как остро ощущает удовольствие от присутствия в доме молодого мужчины. Топот его ног по ступенькам, вид его тонких рук, лежащих на столе во время чтения, даже кисловатый запах грязных простыней, которые он приносил вниз для дхоби, — все могло причинить ей короткую боль, внезапное чувство, что клапан печали и любви все еще открыт. Разумеется, эти эмоции совершенно неуместны. Это не ее сын. Ее сыновей больше нет.
Обнаружив, что она наделала, муж временно забыл о христианском милосердии и настаивал на том, чтобы паразитирующего бродягу немедленно выгнали. Тем не менее с тех пор, как он в последний раз напрямую разговаривал с женой, прошел не один год, а результата не было. Чандра остался, и, несколько месяцев втайне понаблюдав за мальчиком из-за своей рукотворной стены, Эндрю начал отправлять его с мелкими поручениями, читать ему нотации по любому поводу и без и, наконец, решил учить его латыни, истории и английской грамматике.
Так что Элспет не удается слишком сильно рассердиться, когда Чандра, вконец запыхавшись, прибегает, опоздав как минимум на десять минут.
— Где ты был? — спрашивает она, собирая то, что хотела взять с собой.
— Я ходил гулять. К гавани Аполлона. Посмотреть на корабли.
— Ты проводишь там слишком много времени. У тебя что, нет никаких более неотложных дел? Никаких уроков? Твоя комната прибрана?
— Да, Амбаджи. Нет. Да. Не было.
— Мы опоздаем на собрание.
— Простите меня.
Она качает головой, и они отбывают в дом миссис Перейры.
Пока они идут, Элспет видит, как глаза Чандры вбирают картинки и звуки Фолкленд-роуд. Несколько лавочников приветственно кивают ему. Выходит, его здесь знают. Мальчик такой хамелеон. Только появившись здесь, Чандра был таким неуклюжим, таким иностранным. Теперь он стал частью этого места. Они поворачивают на Грант-роуд, и тут она замечает наручные часы, выглядывающие из-под одной из белых манжет, и, не в первый раз, испытывает за него тревогу.
Миссис Перейра живет в тесном бараке неподалеку от Грант-роуд, и потрепанное дерево, стоящее во дворе, скрывает от любопытных глаз ее дела с царством мертвых. Соседи не подпускают детей к ее двери: вдруг они нашумят, и старая ведьма их сглазит. Иногда наиболее бесстрашные приходят к ней за советом, другие же идут за амулетами к ее конкурентам, чтобы оградиться от действия чар, которые она якобы на них наводит. Бесполезно объяснять, что она не колдун, а ученый. Бесполезно говорить, что это — не фокусы-покусы, а послания надежды. В последнее время она предпочитает, ничего не объясняя, быть выше сплетен. Ее репутация по-своему удобна, в частности — тем, что гарантирует уединенность, а думает она о гораздо более высоких материях.
Вслед за миссис Макфарлэйн Бобби поднимается на третий этаж и стоит на шаг позади нее, пока она стучит в дверь. Из-под двери доносится пение. Элспет укоризненно смотрит на него. Собрание уже началось. Они опоздали. Слышно, как лязгает засов, и Мэйбл, дочь миссис Перейры, впускает их. Ее мать — огромная, мучнисто-бледная, одетая в застиранный балахон из желтого шелка, — вместе с остальными участниками собрания поет гармонизирующую песню. Размахивая распухшими пальцами, подобно дирижеру оркестра, она кисло смотрит на вновь пришедших и делает Элспет знак, чтобы она встала в круг. Бобби поворачивается, чтобы выйти и подождать снаружи, но, к его изумлению, Элспет, взглядом попросив у хозяйки разрешения, делает ему знак остаться. Раньше такого не было. Он переносит вес с одной ноги на другую, не будучи уверен в том, что хочет участвовать в эксперименте.
Вокруг некрашеного стола миссис Перейры собралась пестрая компания. Высокий англичанин средних лет стоит прямо, как будто проглотил аршин, его руки по-военному стиснуты за спиной, и слова вылетают так, словно он староста, поющий школьную песню. Рядом с ним щегольски одетый юный индус постоянно теребит накрахмаленный воротничок. Тихая тощая Мэйбл стоит возле юноши-индуса, бросая на него призывные взгляды. По требованию матери она крутит ручку граммофона, и все поют:
Видишь, ангелы друг с другом спелись в хоре,
Благодать даруют тем, кто на земле.
Жизнь и смерть рука в руке идут, не вздорят,
Страх исчез, лишь смех и радость на челе.

Еще одна европейская женщина, похоже, не знает слов. Бобби ее лицо кажется знакомым, будто они уже сталкивались где-то на улицах. Когда иголка граммофона добирается до центра пластинки, миссис Перейра поднимает ее и ставит на проигрыватель другой диск из тяжелого шеллака. Из медного рога потрескивает далекий орган, уводя группу во вторую песню.
Светлые духи, о мудрые духи, укажите дорогу,
Ищем мы знания, кто день затемнил понемногу.
Мы снимем покровы и отринем тревогу,
У духов смиренно мы просим подмогу…

Так они поют еще четыре или пять нескладных строф. Бобби принимает в этом еще меньше участия, чем белая девушка. Затем миссис Перейра возвращает пластинку в конверт и, посапывая, втискивается в деревянное кресло во главе стола. И объявляет:
— Теперь мы достигли гармонии. Атмосфера позитивна. Добро пожаловать, новые гости. Мадемуазель Гарнье и…
— Чандра, — говорит миссис Макфарлэйн.
— Чандра. Добро пожаловать. Пожалуйста, садитесь за стол. Чандра, ты не откажешься сесть слева от меня? Мистер Арбетнот, вы справа. Мэйбл рядом с Чандрой. Затем мистер Шивпури, да, верно. Мадемуазель Гарнье между мистером Шивпури и мистером Арбетнотом. Теперь — Мэйбл, дорогуша, ты не могла бы погасить свет?
Дорогуша Мэйбл встает и выключает лампу на буфете. Пламя умирает в стеклянном колпаке. В комнате воцаряется темнота. Кто-то покашливает. Мадемуазель Гарнье нервно хихикает.
— Первым делом я прошу вас соединить ладони. Пожалуйста, положите ладони перед собой и плотно прижмите к поверхности стола. Не надо браться за руки, просто положите свою руку поверх руки соседа. Мы сейчас займемся очень могущественным ритуалом, поэтому я должна напомнить вам о правилах. Если вы не будете их выполнять, последствия могут быть очень печальными, особенно для меня, так как я буду принимать духи мертвых в своем теле. Пожалуйста, что бы ни случилось, не разрушайте круг. Особенно последите за тем, чтобы не делать никаких резких движений и не зажигать свет. Я должна еще раз подчеркнуть это. Никакого огня в комнате.
Миссис Перейра не торопится выговаривать гласные, ее слова растягиваются в длинные певучие потоки, которые, кажется, окутывают стол. Они таят в себе и успокоение, и опасность, как вода, льющаяся из слива плотины.
С удивлением для себя Бобби обнаруживает, что волнуется. С одной стороны его руку тяжело и потно прижимает окорок миссис Перейры, с другой то же самое делает сухая клешня Мэйбл. Под своей ладонью он ощущает грубое исцарапанное дерево стола. В темноте дыхание медиума становится затрудненным и отрывистым.
— Голубая Жемчужина! Голубая Жемчужина! Ты слышишь меня? Это я, Розита, зову тебя. Голубая Жемчужина, приди в портал. Розита хочет общения.
Бобби всматривается в темноту. Он ничего не видит. Рука миссис Перейры нажимает на его руку еще сильнее, рискуя раздавить. Он хочет выдернуть руку. Воздух становится плотным и зловонным, хотя это, наверное, всепоглощающий запах духов медиума — от него у Бобби перехватывает дыхание, сохнет в горле, и ноздри забиваются дешевым мускусом.
— Голубая Жемчужина! Голубая Жемчужина! Это тебя я слышу?
Темноту пронизывает серия резких стуков. Сидящие за столом взволнованно ерзают на стульях. Голос миссис Перейры становится густым и клейким.
— Голубая Жемчужина?
Снова стуки. Затем другой, более глубокий голос:
— Ты ли это, милая Розита? Звала меня? Ты ли это звала меня из света?
Миссис Перейра издает низкий булькающий звук.
— Я видела твой круг с высот. Братья мои в царстве света милостиво довольны твоими исследованиями.
Голос миссис Перейры вновь чист:
— Благодарю тебя, Голубая Жемчужина. Спасибо. Ты оказываешь нам большую честь.
— У меня есть весть для одного из вас. Для того, кто управляет огромными машинами.
Мистер Арбетнот взволнованно выкрикивает:
— Это для меня! То есть — это я, Голубая Жемчужина, Арбетнот, железнодорожный инженер. Что ты мне хочешь сказать?
— У меня есть весть от того, кого ты потерял.
— О господи… Дэвид. Ты говорила с Дэвидом? Что он сказал?
— Дэвид сейчас рядом со мной. Ему еще не дозволено говорить самому. Он просит сказать тебе, что здесь, в царстве света, его весьма чтят. Он желает, чтобы ты знал: он смотрит на тебя.
— О небо… Спасибо. Спасибо тебе. А встретил ли он там свою мать? Томасина с ним?
— Эти двое неразлучны и шлют тебе свое благословение. Дэвиду больше не больно. Его долго несло по ледяным волнам. Он победил волны и стал героем, ныне и присно и вовеки веков. Он вышел из круга смертей и рождений.
— Ох, благодарю тебя. Спасибо тебе.
Голос мистера Арбетнота пресекается, и Бобби слышит сдавленные рыдания. Этот миг горя прерывает внезапный треск. Столешница начинает вращаться и брыкаться, как дикое животное. Бобби слышит рядом с собой тяжелые вдохи и выдохи миссис Перейры. Ее дыхание доносится откуда-то из области его коленок. Ее рука изменила положение, ребро ладони больно давит ему на пальцы.
— Осторожно! — вдруг говорит Мэйбл, громко и взволнованно. — Не разрывайте круг! Моя мать находится во власти иного духа.
Сидящие вокруг стола тревожно вскрикивают.
— Берегите ее! — вопит Мэйбл. — Берегите ее!
Столик начинает подниматься, так что руки Бобби в конце концов оказываются практически у него перед носом. Затем с грохотом падает обратно на пол. Миссис Перейра издает еще несколько булькающих звуков.
— Будьте осторожны! — кричит Мэйбл. — Это юный дух, еще не знающий собственной мощи!
Стол прекращает двигаться, и в следующую минуту или две единственный звук в гостиной — это затрудненное дыхание медиума. Затем, так тихо, что их почти неслышно, звенят колокольчики.
— Тра-ля-ля! А это я!
Люди за столом безмолвствуют.
— Хоп-ля. Вот так забава, вот так забава! Почему так хмуро, хмуро, очень хмуро?
Мистер Шивпури начинает говорить, и голос его дребезжит:
— О дух! Молю, скажи, кто ты?
— Кто я? Я? Ну, я — это я, конечно! Дурачок ты, дурачок!
— Снова прошу, скажи, кто ты?
— Меня зовут Маленькая Орхидея, дурачок, и я всегда была маленькой, от начала времен. Мне нравится веселиться! Так весело! Весело тебе и весело мне!
— Пожалуйста… — это голос мадемуазель Гарнье, — скажи, там действительно так хорошо?
— Хорошо-хорошо! Сплошь свет и счастье! Все вокруг — радость, тра-ля-ля!
— О, прошу тебя… — говорит мадемуазель Гарнье. — Нет ли там кого-нибудь из Шарлеруа?
Миссис Перейру внезапно охватывает приступ кашля. Бобби слышит, как она шевелится на своем стуле. Вновь раздается звук далеких колокольчиков, и стол начинает вибрировать.
— Пожалуйста! — Голос мадемуазель Гарнье звучит отчаянно. — Шарлеруа! Ты видела кого-нибудь? Пожалуйста! Видела?
— Мадемуазель Гарнье ожидает разочарование. Маленькая Орхидея больше ничего не говорит.
Слышится громкий стук, стол грохочет.
— Быстрее! — кричит Мэйбл. — Моя мать на исходе сил. О духи, духи! Молим вас, отвечайте на наши вопросы. Стучите один раз вместо «да», дважды — если не знаете, трижды — если ответ «нет». Понимаете меня?
Одиночный стук.
— Есть ли в этой комнате кто-то, с кем бы вы хотели поговорить?
Снова стук.
— Ваша мать здесь, с нами?
Снова стук.
Голос Элспет Макфарлэйн сдавлен от переживаний.
— Кеннет? Дункан? Это вы?
Одиночный стук. Элспет разражается неостановимым потоком слез.
________________
Господь свел Эндрю Макфарлэйна и Элспет Росс друг с другом задолго до того, как надумал разорвать их объятия. Элспет и ее сестра были приглашены молодыми Джонстонами на экскурсию в аббатство Мелроуз, чтобы взглянуть на руины. Однако, когда условленным воскресным утром две взволнованные барышни отдернули занавески, мир снаружи был мокрым и серым. Низкие тяжелые тучи нависли над склоном холма, и ручейки дождевой воды уже бежали по булыжной мостовой под окнами спальни. Увы. Поездку пришлось отменить.
После этого Малкольма Джонстона посетила блестящая идея — заглянуть на публичную лекцию в кирку. Все лучше, чем ничего, подумал он. По крайней мере, есть шанс добрый час просидеть рядом с Элспет — час, в котором наверняка окажется шестьдесят минут, полных возможностей прикоснуться к ее руке, или задеть коленом ее колено, или дюйм за дюймом двигать ботинок по паркету, пока его край не прижмется к краю ее туфли. Он проделал все это. По другую сторону от него Пити и Сьюзен делали то же самое, но с одним существенным отличием. Когда ищущие пальцы Пити случайно-нарочно встречались с пальцами Сьюзен, те случайно возвращали прикосновение. Они держались за руки. Они прижимались голенью к голени. О том, чего Малкольм не видел в буквальном смысле, он догадывался по цвету лица Пити. Счастливчик — красный как свекла.
А вот Малкольм ничего не добился. Элспет игнорировала его с решимостью одновременно пугающей и обидной. Она зачарованно слушала миссионера с кустистой бородой. Это был местный парень из Келсо (городок выше по реке Твид); он променял бледный водянистый свет Шотландии на палящее солнце Индии и, несмотря на молодые годы, десять лет подряд сражался с самыми ужасающими трудностями.
Позабыв о немом и томительном присутствии Малкольма, Элспет слушала рассказы о бедных невежественных людях, поклоняющихся идолам и вверяющих себя уловкам туземных жрецов, — и влюбилась. Для нее он сразу же стал Эндрю, еще когда она сидела там, в зале, игнорируя недоумевающий ботинок Малкольма и слушая лекцию, еще раньше, чем она успела сказать ему хоть слово.
Эндрю.
Когда он закончил говорить и попросил всех присоединиться к нему для краткого псалма, Элспет пела так громко и с таким энтузиазмом, что люди из предыдущего ряда оборачивались. После этого Малкольм угрюмо бродил по задним рядам зала, пока она стояла возле кафедры, переминаясь с ноги на ногу, задавала лектору сотню вопросов и, наконец, спросила, не откажется ли он выпить чаю в доме ее отца. К тому времени как следующей весной Пити и Сьюзен обвенчались, Эндрю и Элспет Макфарлэйн уже плыли на корабле в Индию.
В первое время радости перевешивали разочарования. Яростная чистота веры Эндрю делала мир определенным и безопасным. Элспет чувствовала вокруг себя броню его жестких правил, его суждений о том, что такая-то вещь — греховна, а некая другая вещь — единственно возможный для христианина путь. Она любила его грубую, сожженную солнцем кожу, его свирепые патриархальные черты и даже то, как на его спящем теле выступал пот. Когда ее муж самозабвенно пользовался своими правами, в уединенности брачного ложа ее восемнадцатилетнее тело познало такие откровения, что, не заверь он ее в легальности происходящего, она подумала бы, что это и есть плотский грех.
Вера Элспет в Эндрю была абсолютной. Поэтому она проглотила разочарование, когда услышала, что они не поедут в Ассам. У Эндрю вышла какая-то размолвка с Миссионерским обществом, и это означало, что он больше не служит в той церкви в джунглях. Кроме того, как он мягко объяснил ей, работа там уже закончена. Его же призвание ведет в ином направлении. Глядя наружу, поверх запачканных сажей крыш Кингс-Кросс, на лондонский горизонт в дымке зеленоватого тумана, Эндрю нарисовал ей образ другого города, еще более темного. В битком набитых трущобах Бомбея страдают души тех, кто жаждет слова Божьего. Во время лекционного тура Эндрю удалось собрать достаточно денег, чтобы открыть миссию в самом сердце трущоб, где деградация и разврат достигли апогея. Он попросил ее подумать об этом — о чести принести истинное христианство в город, где секты огнепоклонников оставляют своих мертвых на разорение птицам, а иезуитские священники, почти такие же язычники, как сами индусы, бродят среди бедняков и нуждающихся, распространяя искаженные версии Его слова. Он знал, что путь, на который они становятся, будет тяжелым, но никогда бы не посмел попросить Элспет присоединиться к нему в этом путешествии, если бы не верил втайне в ее силу духа. Она склонила голову и сказала, что последует за ним, куда бы он ни шел.
Первое разочарование постигло ее несколькими неделями позже, когда она шла по палубе парохода компании «Пенинсулар энд Ориентал», щурясь на яркий блеск Красного моря. Вокруг в шезлонгах раскинулись пассажиры первого класса, окруженные вниманием заботливых юных стюардов в накрахмаленных белых униформах. Проходя мимо стада пожилых мэм-сахиб, наблюдающих за тем, как молодежь на палубе играет в кольца, она услышала хрустальный английский голосок, заметивший — оскорбительно громко, не заботясь о том, что она может услышать:
— Вот. Вот эта.
— Эта? Жена этого шотландца, Господнего надоеды? Бедняжечка. По-моему, он совершенно несносен.
— Надо думать. Артур говорит, он просто не закрывает рта.
Это не должно было ее задеть — но задело. Почему-то она думала, что все видя Эндрю таким, каким видит его она. Сама мысль о том, что он может показаться кому-то скучным, никогда не приходила Элспет в голову. Естественно, она ничего не рассказала Эндрю. Лежа в ту ночь без сна, она туго свернула это воспоминание и запрятала поглубже, говоря себе, что это была проверка веры, небольшое испытание, посланное Господом. И все же — она помнила эти слова, и что-то внутри нее приобрело самостоятельность и стало наблюдать со стороны.
Бомбей потряс. Столпотворение носильщиков в гавани Аполлона, сотни попрошаек, цепляющихся за края ее белого платья, печной жар и чужеродные запахи — все это словно ударило ее по лицу грязной черной рукой. Следуя за Эндрю в самую гущу, где улицы сужались в вонючие закоулки, она сначала подумала, что сейчас лишится чувств, — и затем лишилась чувств, свалившись прямо посреди толпы. Пришла в себя она уже в грязном дворике, который на последующие тридцать лет стал ее домом.
Долгое время она существовала в состоянии отстраненного оживления, целиком и полностью вверив себя Эндрю. Она следовала за ним в каждой мысли и каждом действии, механически ведя домашнее хозяйство согласно его инструкциям. Насколько это было возможно, она оградилась от кошмарного места, в котором жила, удерживая его на расстоянии вытянутой руки, как грязный коврик, который несла прачке.
Когда она почувствовала, что беременна, Эндрю смягчился и позволил ей взять служанку. Пожилая женщина помогала ей с готовкой и мела пол в импровизированной церкви, у дверей которой Эндрю стоял каждое воскресенье, готовый поприветствовать паству, каковой еще предстояло материализоваться. По ночам Элспет утешала себя воспоминаниями о серых холмах и белых лицах. Мысли о Малкольме Джонстоне и высоких стеклянных банках с миниатюрным ароматизированным мылом нередко возникали в ее голове, принося с собой болезненные тихие слезы.
Рождение Дункана было непростым. Она чуть не умерла в душной палате и, хотя Эндрю жаждал видеть ее за работой в миссии, провела в женской больнице еще два месяца, восстанавливая силы. Ее койка была на верхнем этаже у окна. Элспет вяло укачивала ребенка и глядела на уличную жизнь, текущую внизу. Возможно, именно благодаря этой ангельской дистанции, этому чувству парения над наблюдаемым миром она впервые смогла полюбить Индию. Она смотрела на людей, занятых своими делами, продающих и покупающих, готовящих еду, просящих милостыню, стирающих, присаживающихся на корточки возле канавы, чтобы почистить зубы, и в конце концов обнаружила в Фолкленд-роуд нечто более сложное, чем сплошной массив неспасенного человечества. День за днем она смотрела все более пристально; видела, как люди переносят упаковки чайных стаканов, лотки с кирпичами, кипы картона, божков из папье-маше и трупы, усыпанные цветами. Элспет начала восхищаться тем, как насыщен этот мир, как он наполнен вещами, в которых она ничего не понимает.
Когда она выздоровела, Эндрю был вне себя от радости. Она отдалась работе в миссии с новым рвением и впервые попыталась подружиться с людьми, среди которых она жила. Теперь она чувствовала, что искренне любит Эндрю за то, что привез ее сюда, и он отвечал ей тем, что брал с собой бродить по трущобам в поисках новообращенных.
— Что я, человек из далекой Шотландии, намереваюсь сделать? Всего лишь поднять вас! Всего лишь взять вас за руки и показать вам пуп.! Всего лишь облагородить ваши сердца, вдыхая в них тот нравственный стержень, который лежит в основе шотландского характера! Я торжественно клянусь в этом! Я буду жить среди вас, как пример праведности. Если вы придете в мою церковь, то, когда вы вернетесь в свой мир, о вас скажут: он — хороший человек, она — хорошая женщина…
Иногда прохожие останавливались и слушали. Гораздо чаще они проходили мимо. Эндрю говорил на английском, и поэтому его послание оставалось непонятным для большинства тех, до кого он пытался достучаться. Элспет часто говорила об этом, но он отказывался учить язык, не говоря уж о том, чтобы проповедовать на нем. Эндрю объяснял это тем, что английский язык обладает природным нравственным характером, что он — сам по себе уже путь к Богу. Она спросила, что он делал среди ассамских племен, и Эндрю ответил, что, разумеется, немного научился их языку, но основное время уделял обучению их английскому. Английский и Христос, Христос и английский. Неразделимы.
Элспет казалось, что это не самый лучший метод. Ее раздражало и еще кое-что. Сначала она думала, что в их паре Эндрю — более открытый, что он действительно живет в той Индии, которую она пыталась оттолкнуть. Но теперь она начинала видеть другую личность — дерзкую и закрытую. Миссионерам всегда было нелегко в Индии, здесь слишком сильны местные религиозные традиции. Это была не Африка, где, как она слышала, люди сотнями падали ниц после единственной проповеди. И все же — Эндрю так мало удавалось сделать. Проведя три года в этой стране, Элспет снова забеременела. В то время в Независимой шотландской миссии среди язычников было всего два новообращенных, оба — из касты неприкасаемых. Они выполняли мелкие поручения в соседних домах в обмен на еду, а по воскресеньям их нередко приходилось вытаскивать из лавки с паном, чтобы заманить на службу.
Эндрю решил, что рожать в Бомбее будет для нее слишком большим риском. Но у них не было денег, чтобы уехать домой вдвоем. Было решено, что Элспет с маленьким Дунканом остановится у Гейвинов, четы бывших миссионеров в Эдинбурге. Кеннет родится там. Помахав Эндрю на прощание с палубы парохода «Би энд Ай», следующего в Ливерпуль, она испытала прилив возбуждения. Домой! Она изо всех сил старалась сохранять перед собой образ мужа, но во время плавания он слишком часто таял, будучи вытеснен видом стаи дельфинов или запутанной интригой романа Марии Корелли.
Шотландия была чудесной и чуждой. В пути Элспет волновалась, что слишком сильно полюбит это место, чтобы снова уехать. Однако по прибытии она, к собственному изумлению, поняла, что какая-то часть ее души пустила корни в трущобах Бомбея. Возвращаясь домой, она как будто наносила визит себе-ребенку, испытывая от этого волнение и легкое смущение. Первый же ужин из ростбифа с картошкой заставил ее расплакаться, а когда Сьюзен и Пити приехали, чтобы встретить ее, она настолько крепко их обняла, что Пити спросил, неужели она так спешно желает лишить их жизни. Отец был слишком болен для путешествий. Неделей позже она сидела рядом с ним в старой гостиной и снова плакала, держа его руку, пока он смущенно смотрел в окно и в третий раз спрашивал, не миссис ли она Фергюсон, которая принесла его ужин.
Гейвины знали Эндрю по Ассаму. То, как они говорили о нем, вызывало у Элспет смутное беспокойство. «Как он там, держится? — спрашивала миссис Гейвин. — В подобном месте наверняка много ужасных соблазнов». Элспет отвечала, что никогда не встречала столь непоколебимой стойкости, и мистер Гейвин неразборчиво бурчал что-то в чайную кружку. Несколько раз он говорил о решении Эндрю работать среди падших женщин как о чем-то неоднозначном. Но ведь у него есть Элспет, укоризненно напоминала миссис Гейвин. В ней его сила.
Роды были почти такими же тяжелыми, как и первые, и больничный доктор сказал роженице, что она рискует жизнью, если еще раз захочет пройти через эту муку. Воздержание, сказал он. Вашему мужу может быть нелегко, но он — священнослужитель и любит вас. Я уверен, что он поймет. В больнице ей дали письмо, разъясняющее всю ненадежность ее здоровья. Подталкивая к ней по столу бумажный лист, доктор взглянул поверх очков. Может быть, это поможет его убедить, сказал он.
Вернувшись в Индию с двумя сыновьями, Элспет осознала, что расстановка сил полностью изменилась. До отъезда она тесно вращалась вокруг Эндрю, как спутник, притянутый огромной газообразной планетой. Когда она уловила запах Бомбея с палубы лайнера — эту слабую нотку древесного дыма, плывущую над морем, — она поняла, что все стало иначе. Теперь Индия — часть ее собственной орбиты.
Новое мироощущение Элспет изменило миссию до неузнаваемости. Не обращая внимания на жалобы Эндрю, она наняла мунши, чтобы тот научил ее языку, и начала путешествовать по трущобам и борделям, открывая для себя место, в котором живет. Она распространила информацию о том, что любой, кто нуждается в медицинской помощи, должен прийти к ее мужу и что после воскресной службы будут проводиться уроки английского языка. Через несколько месяцев НШМЯ превратилась в настоящий муравейник, и им удалось обратить в веру еще несколько человек из молодежи.
Успех и окрылял, и шокировал ее. Почему все дается ей так легко? Она увидела нового Эндрю — потерянного, бесполезного Эндрю в обшивке из убеждений. Расстояние между ней и мужем увеличивалось благодаря физическому разрыву, о котором возвещало письмо доктора. Иногда Элспет не выдерживала и звала его к себе, но это всегда плохо заканчивалось — какой-то возней, стесненностью, извинениями. Им стало лучше порознь, чем вместе.
На несколько лет все проблемы отодвинулись на задний план благодаря кипению новой жизни в миссии. К Эндрю постоянно собиралась очередь желающих получить незатейливую медицинскую помощь, по большей части сводившуюся к нотациям о пользе личной гигиены. Женщины Фолкленд-роуд начали использовать школу в качестве периодических яслей для своих детей. Постепенно миссия нашла свою нишу в экологии этой улицы. Элспет улыбалась матерям в цветастых нарядах, и те улыбались ей в ответ. Обе стороны старались скрыть взаимную заинтересованность. Элспет обращала внимание и на то, как Эндрю смотрит на них. Натужное неодобрение. Она начала задумываться над тем, в какую игру он играет, какое испытание сам себе назначил.
Казалось, Эндрю притягивает к себе насилие. Однажды он чуть не стал виновником беспорядков, обратившись с пламенной речью к процессии мусульман, проходящих мимо ворот миссии. В другой раз юный английский полисмен просунул голову в дверь гостиной. «Простите за беспокойство, но вашего мужа взяли под арест. Э-э-э… хм… потасовка с католическим пастором». Сопровождая Элспет к котвалу, он с трудом скрывал улыбку. И так было всегда. Эндрю против мира. Он прав, все остальные — нет.
Мальчики росли. Настало время отправить их на учебу в Шотландию — сначала Дункана, затем Кеннета. После того как малыши растаяли, превратившись в машущие платками точки на горизонте, Элспет уже ничто не отвлекало от мужа. И тут выяснилось, что она влюблена. Не в другого мужчину, но в другой способ мышления — что было еще хуже. Постепенно визиты к мунши она заменила более глубокими исследованиями. Походы в музей и к историческим развалинам влекли за собой посещение лекций и запойное чтение по ночам. Она завела друзей среди индийцев и ходила к ним обедать, испытывая дикое удовольствие от возможности сидеть на земле и есть руками. Она ходила на пляж, чтобы посмотреть праздник Ганпати, потолкаться в толпе, пока огромные статуи Ганеши погружают в море. Она всматривалась в святилища храмов, пытаясь различить в темноте жирные, выпачканные в гхи силуэты божеств. Однажды во время праздника Холи Эндрю вышел во двор и столкнулся с улыбающейся женой: на ней была мокрая одежда, прилипшая к телу и испачканная краской. «Ты становишься одной из них! — закричал он. — Они затягивают тебя в свою трясину!»
Для нее во всем этом была какая-то магия. Новый мир, который она открыла для себя, был населен секретами. Инстинкты всегда вели ее к фантастическому, как она осознала теперь, — к полной противоположности всему, о чем думал Эндрю, и всему, чем он был. Его конкретность, когда-то столь привлекательная, теперь казалась детской безапелляционностью. Как он смел? Как мог он противопоставить свое пуританство — смешное, как шутовской колпак, и крепкое, как дерево бальсы, — бесконечным загадкам Вселенной?
После распада их маленького созвездия Эндрю, побуждаемый силами противоречия, начал говорить о науке и рациональной религии, а также о превосходстве европейского сознания над азиатским. Когда им хватало денег приехать на каникулы, мальчики обнаруживали, что родители вполне способны на цивилизованное общение. Как только члены семьи снова расставались, чуточку менее чужие друг другу, чем прежде, — жизнь НШМЯ возвращалась в состояние сдерживаемой враждебности. От этого начали страдать дела миссии. Средоточие Элспет вышло за пределы церкви, и она не видела причин поощрять других присоединяться к вере, которую покидала сама. Однажды она ехала на велосипеде по оживленной улице и впервые сформулировала это так прямо, сложила нужные слова в голове, — и в тот же миг испытала чувство яростно-пустяковой вины. Опьяняюще-свежий пот предательства выступил в ее подмышках, между грудей — все, что осталось от жены миссионера, ручейками вытекло наружу сквозь поры.
Со временем Элспет познакомилась с другими страждущими, людьми, которые, как и она, верили в чудо, в мистический синтез всего на свете. Она посещала лекции, где сидела так же увлеченно, как и, столько лет назад, в зале кирки, — с той лишь разницей, что теперь она слушала истории о Великом Белом Братстве Гималайских мастеров, о Владыке мира, о Будде, о Маха Чохане, Ману, Майтрейе. Уже сами имена ошеломляли. Иларион Грек. Прекрасный Серапис и голубоглазый Кутхуми. Бёме и Соломон. Конфуций и сирийский Иисус. Казалось, что на протяжении всей истории человечества мужчины и женщины боролись за более глубокое понимание мира, за мимолетное владение головокружительными тайнами значений и иерархий, скрытых под поверхностью жизни. В современную эпоху Восток и Запад сходились в научной духовности, которая жаждала истинной мудрости.
Элспет не примкнула к ним, еще нет. Все это было слишком далеко от нее, от всего, что она знала до сих пор. Простые беленые стены — и затейливая резьба. Умеренность во всем — и радостное изобилие. Она пряталась от Эндрю точно так же, как он прятался от нее, и, пока они хранили это статическое равновесие, не в силах окончательно сбежать друг от друга, миссия увядала. Неофиты постепенно возвращались к старым привычкам или были поглощены более динамичными трущобными церквями — баптистами или американским лютеранским пастором, который обосновался на Грант-роуд. Затем началась война, и пришло известие о том, что Кеннет и Дункан отправились добровольцами на фронт.
Какое-то время они с Эндрю молились вместе; спали они давно уже порознь. Элспет проводила вечера в кругах теософов и других страждущих, медитируя на войска, пытаясь построить психический щит над теми, кого любила. Она узнавала о войне ужасные вещи: что немцы — слуги Владык Темного Лица, непримиримые противники истины; что мертвый милитарист Бисмарк закопал магнетические талисманы на своих границах.
Две телеграммы пришли почти одновременно. Кеннет убит под Ипром, Дункан — под Лоосом. Ее поддерживала только мысль о реинкарнации. Кто-то указал ей на «Жизни Алкиона» мистера Ледбитера, с его списком воплощений — известные жизни, переплетенные по всему космосу, за сорок тысяч лет до Рождества Христова и до нынешних дней. Сидя в гостиной за столом, на котором лежали две телеграммы, она поняла, что больше ничего не боится, и рассказала Эндрю, во что верит.
Эндрю пришел в ужас. Он заявил, что ее соблазнил Сатана. Они больше не муж и жена. Тем же вечером он привез во двор лотки с кирпичами, закатал рукава рубашки и начал строить стену.
Задача стены была удержать его внутри, при этом удерживая ее снаружи. Никто этого не мог понять. Шлепая кирпич на кирпич, он чувствовал себя последним человеком на Земле. Волна скверны поглотила даже его жену. Даже Элспет.
О, Боже.
Это кара за все его падения. Все прежние стены. Ни одна из них не понадобилась бы, если бы он не падал так низко и так часто. Что видела в нем остальная часть мира, он не знал и не интересовался этим. Значение имело только то, что видел в нем Бог, и он знал, каким должен казаться этому огромному голубому глазу. Прохудившееся ведро. Дырявый кожаный мешок.
Какое-то время он думал о том, чтобы уложить кирпичи по квадрату. Сделать гробницу. Закрыть в ней себя. До этого не дошло. Отчаяние запрещено Господом. Поэтому он построил стену до уровня глаз, перенес остатки своих вещей на чердак над церковью и начал наблюдать, как Элспет постепенно опускается до уровня этих обезьян.
На стороне Элспет приходили и уходили люди. Эндрю тайком наблюдал за ними — из окна верхнего этажа или встав на цыпочки за стеной. Они всегда приходили компаниями, эти теософы. Казалось, что им непременно нужно сбиться в стаю. Несмотря на то что раз за разом появлялись одни и те же лица, они делали это под разными знаменами. Дочери Индии, орден Восходящего Солнца, Подготовительная лига целителей, Лига молельщиков, Братство искусств. Столько надувательства. Столько неразберихи. Мужчины и женщины, индийцы и европейцы, перемешанные без разбора. Он не понимал, как Элспет все это терпит.
В нем никогда не было места для неопределенности. Гордиться тут было нечем. Он считал это признаком собственной слабости и недостаточной веры. Имена Сомнения были ему хорошо известны. Слишком хорошо. Они наверняка были делом рук дьявола. Они звались так: отсутствие меры. Кровосмешение. Были и другие имена Сомнения.
И когда он упал, то рухнул с большой высоты.
Вот картина: свет мерцает в хижине на склоне ассамского холма. Масляно-желтые лучины выскальзывают из неплотно скрепленных бамбуковых светцов. Молодой Эндрю ходит взад-вперед по комнате, и отпечаток его обнаженного тела остывает в грязном поту на простынях походной кровати. Он пьет воду из кувшина, стоящего на столе. Он преклоняет колени для молитвы. Его руки отирают тело, обгрызенные ногти скребут по искусанной москитами груди. Каждое прикосновение обжигает кожу. Тропический климат делает свое недоброе дело, растворяя все европейское в жаре и влаге, превращая божьего человека в сладострастную вещь, истекающее потом обнаженное тело, впереди которого торчит напряженно-покачивающийся член. Эндрю катается по полу, стонет. Ему двадцать четыре года. В другие такие же ночи он сдавался и виновато работал руками, пока все не заканчивалось. Сегодня за дверью слышен какой-то шум, и он понимает, что за ним наблюдают. Он хватает старую рубашку, заворачивается в нее и открывает дверь, оказываясь лицом к лицу с Сарой, девушкой из миссии. Крошечная женщина-ребенок с кошачьим лицом обеими руками зажимает себе рот, чтобы не хихикать. Она сняла с себя платье из набивного ситца — одежду, которую они с Гейвиным так трудолюбиво на них надевали. Она сидит на корточках, талию ее оплетает тростниковая юбка, и тяжелые медные кольца пронизывают растянутые мочки ее ушей. В остальном она нага. Его глаза устремляются к маленьким почкам ее грудей, к вульве, обрамленной камышом. Это уже слишком. Он берет ее за руку и ведет в хижину.
Это случилось раз, два раза, три раза. Не больше. К третьему разу он уже испытывал отвращение к самому себе. Все кончилось. Он мог в этом поклясться. Но спустя несколько месяцев маленькая Сара ходила по территории миссии утиной походкой, поглаживая поблекший ситец в розочках, обтягивающий живот. Он избегал ее. Гейвины знали, что она не замужем, но списывали все это на какой-то мелкий грешок, еще одно событие в жизни племени, которое выходило за пределы европейского понимания. Может быть, у нее все-таки есть муж, предположил однажды мистер Гейвин. Кто-то, кто не входит в число обращенных. Он не замечал, как другие девушки из миссии смотрят на молодого Макфарлэйна. Он не подозревал о том, что слышал его ассистент, когда лежал по ночам без сна, шепча молитвы во влажную темноту. В его дверь кто-то скребся, как скребутся маленькие животные. Сара — и не только Сара. Все, желающие благосклонности. Все, желающие стать женщиной молодого белого священника.
У Сары родилась девочка. Однажды Сара протянула ее Эндрю, когда тот проходил мимо. Девочка была светлокожей. Он подумал, что Гейвины не могут не заметить. Они ничего не сказали.
Эндрю много раз видел деревни вблизи больших чайных плантаций, где целые семьи из детей-полукровок выстраивались в ряд, чтобы посмотреть, как мимо едут миссионеры. Мальчики и девочки всех возрастов стояли, взявшись за руки, перед хижинами, и у каждого был приметный крючковатый нос или оттопыренные уши управляющего плантацией, или инженера, или начальника районной медицинской службы. Шокирующий разговор с каким-то мужчиной в заплесневелой курительной комнате сельского клуба. Помогает скоротать долгие вечера, не так ли? Черт возьми, а что еще остается делать.
Но не для него. Он должен был быть выше этого.
Он решил удвоить усилия. Погрузился в работу, затеял строительство приличной больницы в миссии. Четыре прочные кирпичные стены со всеми удобствами, хватит места, чтобы обслужить весь район. Он побеждал. Его мысли нашли себе русло. Затем мистер Гейвин пришел навестить его однажды ночью и обнаружил под дверью трех девушек — свернулись, как щенки, на веранде, пока Макфарлэйн внутри невинно писал запросы на субсидии властям Дарджилинга. Почему они оказались здесь? Что за дегенеративный гарем он тут устроил? В конце концов выражение лица Эндрю убедило Гейвина, что все не так плохо, как он подумал, но ущерб репутации уже был нанесен.
Неизбежный разговор состоялся, когда они ехали за припасами и дождевая вода стекала с широких полей их шляп, а густой зеленый запах джунглей глубоко проникал в ноздри. В этой стране нелегко жить одному. Может быть, это не то место, которое Господь уготовал тебе. Возвращайся, Эндрю. Найди себе жену. Разумеется, мы тебя всецело поддержим, но я вынужден сказать, что Миссионерское общество вряд ли найдет для тебя другое место здесь же, в горах.
Тогда он решил доказать, что он достоин Господнего дара. Вырисовался план. Он будет ходить рядом с блудницами, построит себе дом в самом развращенном месте, которое только знает. Так, противясь соблазну, он докажет свою силу и искупит свою вину в глазах Господа. Такой же порыв заставляет других мужчин поднимать тяжелые грузы или добровольно выполнять опасные задания в войну. Он ни с кем не советовался, так что некому было поинтересоваться, что же это на самом деле — сила духа или всего лишь желание поковыряться, как в болячках, в собственных слабостях. Но Эндрю не сдавался.
Затем появилась Элспет и засыпала его вопросами в зале кирки, продуваемом сквозняками. Пришли пожертвования для бомбейской миссии. Казалось, эти два события были частью единого целого: наступил конец его бесполезности.
В действительности он ощущал себя потерянным. Не знал, что делать. Такое случалось с ним в Ассаме. Он нуждался во враждебной силе — чтобы противоборствовать ей; ему нужен был тяжелый труд — чтобы больше узнать о себе. Он пытался понять: неужели ему недостает какого-то жизненно важного качества, которым обладали другие мужчины, — некоего органа белизны и власти?
Может быть, он принадлежал к той разновидности испорченных белых мужчин, которые разбавили свою драгоценную кровь?
Все сплелось в один узел. Долг. Неспособность миссии найти точку опоры. Сперма. Хихикающие туземки. Он хотел познать точную форму своего греха и нашел его в научных книгах. Эндрю Макфарлэйн — лейкодермик, цимотрихоидный по типу полос и мезоцефалический по типу черепа — совокупился с Сарой — ксантодермиком, экзотически лейотрихоидной, но прискорбно брахицефалической. Их дочь — крах. Клякса.
В сравнении с родителем высшей расы дети — ухудшенный продукт. Кровосмешение, в случае если оно поголовно и продолжается на протяжении поколений, неизбежно влечет за собой снижение уровня силы в потомках. В чистом остатке будет убыль при сравнении с результатом союза внутри высшей расы
Что он породил в этом мире? Он не мог вспомнить, как выглядели его сыновья, рожденные целыми и невредимыми, не пострадавшие от предыдущей ошибки их отца. Они были его гордостью. Отказ от тела жены стал пыткой. Несмотря на то что у него было письмо от доктора, что-то в поведении Элспет говорило ему, что она и без того отстранилась бы от него. Фолкленд-роуд стала домом для многих ловушек.
Таковы признаки расовой неполноценности: простота и раннее сращение краниальных швов. Широкая назальная апертура с синостозом назальных костей. Выдающиеся челюсти. Усеченный подбородок. Раннее появление, размер и прочность «зубов мудрости»
Таковы части женского тела. Высокие лбы. Глаза, подведенные углем. Груди, затянутые в тесные цветные блузы. Голые животы. Красные причмокивающие рты, открытые, ждущие.
Плоский и покатый лоб также является «низшей» чертой, однако выпуклый лоб, какой мы видим у негроидов, не обязательно подразумевает высокие интеллектуальные способности
А ведь вначале его молодая жена благоденствовала. Энергия ее была поистине безграничной. Она была трепетным, страстным созданием — и отвергала его. Хотя принадлежала ему по праву. Это было невозможно. Невозможно. Его ревность стала подобна живому существу.
В ходе завоевания мира европейцы скрестились со всеми известными расами человечества. Результатом этого кровосмешения стала невообразимая масса метисов, идеально сопоставимых с нашими бродячими собаками и уличными котами
Ебля. Сложи это слово красными губками. Нижняя губа отлетает от зубов, йотированный звук вырабатывается сдавленным выдохом из гортани. Ебать. Ебля.
Исследуя угол и направленность негроидной вагины и соответствующий угол и структуру мужских половых органов, мы явственно видим
Ебаться. Шлюха, мимо которой он проходил однажды утром, задрала розовую юбку, чтобы показать свою вагину.
периодическая возбудимость сексуальных центров
Миссионер, идущий среди блудниц. Долина ртов. Не убояться зла.
большие губы значительно уплощаются и утончаются, приближаясь к типу, наблюдаемому у самок антропоидных обезьян
Ебля.
Миссионер трудится над разверстой девицей. Ногти глубоко врезаются в коричневую кожу. Английские слова. Курлы-мурлы бла-бла-бла. Вопль. Он складывает пальцы в кулак. Все эти годы. Ударяй сильнее. Сильнее. Где-то прячется его запретная белая жена. О, Господи Всемогущий!!!
Появились мужчины и стащили его с нее. Смуглые мужчины, пахнущие потом и чесноком. Они били его в живот, искромсали лицо, вытащили его наружу и бросили на кучу мусора. Полуобнаженный, наступая босыми ногами на дерьмо и гниющие апельсиновые корки, он шатался по округе в поисках брюк. Миссионер. На глазах у уличных ребятишек.
Он сказал Элспет, что ввязался в драку с индусами-бандитами. Видно было, что она ему не поверила. Примерно в эти дни он начал всерьез воспринимать идеи полигенизма.
Тем временем Элспет уплывала от него все дальше. Она перестала спрашивать его разрешения на то и это, разговаривала с людьми-обезьянами на языке, которого он не понимал. Она не притрагивалась к нему, но качала обезьяньих детей на коленях. Выглядело это так, будто чья-то жена развратничает с собакой или конем. Позднее он осознал, что начало войны спасло его от какого-нибудь кошмарного поступка. В его голове томились идеи всех сортов, старозаветные образы крови и мести. На какое-то время они стали единственным предметом его уличных проповедей. Люди собирались посмотреть, как он беснуется, проклиная злодеяния кайзера, таращили глаза на брызги слюны и стиснутые кулаки, которыми Эндрю потрясал, взгромоздившись на ящик из-под чая. Он готов был даже смотреть сквозь пальцы на оккультную деятельность жены, особенно с тех пор, как они — впервые за долгие годы — преклонили вместе колени для молитвы.
Несмотря на готовность к войне, он допускал, что от него потребуется жертва. В конце концов, искупительное жертвоприношение — то, о чем он страстно молил. Возможно, виноват был недостаток воображения. Но, даже когда Кеннет и Дункан оказались во Франции, ему не приходило в голову, что Господь потребует отдать ему именно их. Авраам положил Исаака на алтарь, но Господь остановил его руку. Эндрю так и не выпала честь подобного испытания, и ничто не остановило немецких пулеметчиков. Телеграммы причинили ему слишком большую боль, чтобы он мог испытывать злость. Когда Элспет сказала ему, что больше не верит в его Бога, и изложила свою сказку о перевоплощении и серебристых духах, какая-то часть его существа хотела протянуть руки, прижать ее к себе. Если бы только мальчики могли вернуться. Если бы хоть что-нибудь могло перекинуть мост через пропасть, развернувшуюся между ним и миром.
Вместо этого он построил стену. Стена придала Макфарлэйнам некое подобие равновесия, позволяя Элспет пробовать воссоединиться с сыновьями на астральном плане, а Эндрю — размышлять о Боге, чувстве вины и причинах.
Когда появился этот мальчик, Эндрю существовал на грани безумия, заблудившись в дебрях статистики и классификаций. Он услышал шум во дворе и спустился из лаборатории, чтобы выглянуть из-за стены, — в этот момент Элспет показывала грязному мальчишке, одетому в хаки, свою половину миссии. Позднее он заметил, что она привлекла его к работе по дому. Он моментально что-то заподозрил и, когда обнаружил, что, несмотря на светлую кожу и благородный вид, этот ребенок — полукровка, почувствовал, что все его худшие подозрения подтвердились. Элспет опускалась все ниже. Ее ограбят и обманут. Он написал письмо с подробными протестами и просунул конверт под ее дверь. Она не подала виду, что прочитала и вообще получила послание. Мальчик остался в доме.
Эндрю шпионил за ним через стену, глядя, как тот выполняет домашнюю работу. Казалось, это призрак пришел запугивать его. Эндрю пришлось жить слишком близко к тому, чего он больше всего боялся: белый, но не вполне белый мальчик, преломление и его мертвых сыновей, и его чудовищной дочери. Однажды этот парень сидел во дворе и чинил сломанный стул. Элспет тоже вышла и встала за его спиной, с улыбкой глядя на то, как он работает. Почти неосознанно она протянула руку и взъерошила его волосы. Мальчик поднял глаза и улыбнулся ей. У Эндрю что-то сжалось в груди. Тем же вечером он позвал мальчика и отрывисто приказал подмести его сторону двора.
Вскоре он начал учить Роберта чтению и письму на правильном английском, а также азам культуры. Он делал это в духе эксперимента. Какой эффект возымеет ублюдочное наследие ребенка (о котором тот, по понятным причинам, отказывался говорить) на интеллектуальные и моральные способности? Во время уроков он изучал ученика. Мальчик на удивление быстро соображал и учился охотно, почти отчаянно. Неожиданно Эндрю обнаружил, что раздает не только наставления, но и похвалы. И разумеется, мальчик выполнял роль вестника, небесного посредника между его миром и миром его жены.
Чистый ангел.
________________
За сезоном дождей приходят холода. Вслед за холодом приходит жара. За тот год, что миновал после визита к миссис Перейре, тело Бобби окрепло, а черты лица стали тоньше, утратив округлость. Женщины Фолкленд-роуд все еще окликают его, когда он проходит мимо, но тон их голосов изменился. В их грязных шутках появилось что-то голодное, некое желание, некая оценка. Он вырос из старой одежды и купил себе новую. Ему нравится одеваться. Он получает удовольствие от прикосновения чистой рубашки, от блеска запонки в воротнике. Выбор галстука из всех, что висят на внутренней стороне дверцы его шкафа, стал почти ритуалом. Крапинки или полоски? Кем сегодня быть?
Несмотря на то что он по-прежнему живет в миссии, все знают, что Бобби лишь номинально занимает место слуги Макфарлэйнов. Эти двое более чем наверняка влюблены в него, если верить сплетням. Ну что ж, они не одиноки. Я бы тоже не прочь. И я. Ох, чему бы я его при случае научила!
Бобби постоянно занят. Его деловые интересы в Бомбее существенно расширились. Он небогат. А кто бы разбогател на его месте? Но он обладает кое-чем другим, большим, чем богатство: у него есть связи. Он все еще выполняет поручения для знакомых домов, но за паном и бутылками теперь отправляют более молодых ребят. Бобби работает за комиссионные, посредничая при сделках и предоставляя особо редкие услуги господам с хорошими манерами и открытым бумажником. К чему бы ни влекли вас ваши вкусы — к пышным изгибам багдадских евреек мадам Нур, банальным гейшам «Японского домика» или к тем особым, болезненным мероприятиям, для адекватного проведения которых оборудована только «Голубая бабочка», — Бобби подскажет вам путь. Ходят слухи, что он и сам не гнушается подработать свободным художником. Бог знает, какие предложения ему делают. Тем не менее он дает понять, что ничем таким не интересуется, и люди верят ему. Более или менее.
Никому ничего не удается вызнать о прошлом Бобби. Но и удивляться тут нечему. Вам же не придет в голову расспрашивать Шьям Сена, почему тот не может вернуться в Калькутту, или допытываться у Китайца Тони, при каких обстоятельствах он искалечил себе пальцы. Некоторые вещи остаются личными. Но у Бобби есть одно свойство, отличающее его от других. Когда он говорит с вами, кажется, будто он попадает в ритм вашего голоса. Он стоит так, как стоите вы, отпуская шуточки, удивительным образом отвечающие вашему чувству юмора. При всей его развязности, яркости и красоте какая-то часть Бобби жаждет невидимости.
Способность Бобби к мимикрии помогает ему в работе. Он может довести рядовых британской армии до колик, подражая провинциальным говорам. И тут же переходит на нормальный деловой язык: «Ну а теперь, господа, если вы соблаговолите следовать за мной, я покажу вам отличное местечко…» Бобби работает с резко очерченными стереотипами. Иногда он околачивается у входа в дорогие заведения, приплачивая за это швейцару. Он затевает короткие односторонние беседы. «Как вы себя сегодня чувствуете, сэр?», «Добрый вечер, могу ли я вам быть чем-нибудь полезен?» И, как правило, дело для него находится. Особенно — поздно вечером возле «Гринз» или «Уотсонз» или в день скачек у клуба «Байкала».
Бобби — призрак порогов, рек и озер электрического света. Он обитает на грани восприятия, материализуясь — в воротничке и галстуке — как нечто полуреальное, достаточно эфемерное для того, чтобы вы могли доверить ему свои секреты и быть уверенным, что под прямыми солнечными лучами он растает. Он никогда не заходит в те места, за которыми наблюдает. Он ловит только людей, выпадающих оттуда. Тем не менее он знаком с официантом Королевского Бомбейского яхт-клуба и однажды целый вечер провел там, любуясь балом. Пылающие факелы установлены на лужайке, гирлянды лампочек освещают дощатый танцпол, по которому кружатся члены клуба со своими женами и подружками — вихрь белых спин и рук, за которым пристально следят двадцать пар индийских глаз.
Иногда в дневное время Бобби готовится играть роль студента. Под присмотром преподобного Макфарлэйна он повторяет наизусть ключевые даты. Битва при Гастингсе. Великая хартия. Славная революция и Война за ухо Дженкинса. Он блестяще вызубрил латинскую грамматику. В благодарность за учебу он приводит к преподобному объекты для фотографии. Процедура всегда одна и та же. Скажи им, что я не буду ничего платить, говорит преподобный, но потом платит — хотя только в том случае, если объект принадлежит к еще не охваченной касте или классу и если он согласится позировать обнаженным.
Бобби гадает: о чем думает Макфарлэйн? Во что он предпочитает верить, говоря об уличных друзьях своего ученика? Или о его одежде, его манерах, его страсти к учебе и урокам? Когда Макфарлэйн смотрит на него, в этом взгляде нет любви. В нем видится вызов. Оценка.
В действительности Макфарлэйн чрезвычайно изумлен тем, как именно Бобби изучает его научные книги. Однажды он украдкой заглядывает в его блокнот и видит, рядом со списком существительных второго склонения и битвами Английской гражданской войны, вот какую последовательность: эскимосы, палеаркты или угры, синантропы, северные америнды, турки, южные монголоиды, полинезийцы, нео-америнды, теуэльче, северо-западные америнды… и так далее. Все расовые подгруппы, перечисленные Хэлдоном. Есть там и кое-что другое. Схемы. Таблицы распределения и частотности. Похоже, что он увлечен классификацией почти так же сильно, как и сам Макфарлэйн.
В комнате для уроков не произносится ни одного постороннего слова. Эти двое общаются свежими данными, потоками фактов, типологиями. Макфарлэйн должен бы быть польщенным, но он испытывает другие чувства. В сосредоточенности его ученика есть нечто слишком алчное. Нечто агрессивное. В нем живет инстинкт, побуждающий прятать себя. Как будто из его костей тайком утекает костный мозг.
Перемалывая информацию в чердачной комнатке Макфарлэйна, оба мучаются дурными предчувствиями. Может быть, думает Бобби, мы играем во что-то вроде гляделок? Кто первым моргнет? Он не понимает собственного усердия, не знает, в чем источник ненормальной увлеченности уроками с Макфарлэйном. Он чувствует, что ответ совсем рядом, когда наблюдает за преподобным, проводящим фотографическое исследование. Вот когтистые лапы перемещают модель, жестко зажимая тело перед своей решеткой. Вот они снимают замеры. Ширину таза. Угол грудной клетки. Измерения калибруются, затем записываются в гроссбухе. Когда Макфарлэйн вглядывается в объектив, сгорбленное тело старика — не более чем массивное седеющее транспортное средство для глаза. Сквозь апертуру, подобно тугой проволоке, протягивается единая линия силы. Когда Макфарлэйн выныривает на поверхность, лицо его всегда напряжено. Какая-то девица однажды начала его дразнить. Трогать себя руками, принимать разные позы. Макфарлэйн отступил от камеры и уставился на нее. Казалось, он был поражен ужасом, лишен способности думать. В конце концов, испугавшись не на шутку, Бобби вытолкал ее из комнаты, опасаясь, как бы с Макфарлэйном не случился удар.
По вторникам и четвергам — очередь миссис Макфарлэйн. Она знакомит Бобби с научной духовностью. Теософское общество встречается в большом зале, обвешанном плакатами, провозглашающими мудрость гималайских мастеров и благородство алхимических исканий. Бобби обнаруживает, что хорошенькие мальчики играют значительную роль в жизни Общества. Сам Великий Мировой Учитель, в настоящий момент совершающий лекционный тур по Европе, — несомненно, очень красивый молодой человек.
Общество процветает. На собраниях всегда аншлаг, и офицеры читают с кафедры донесения из Австралии, Нидерландов, Калифорнии, Бразилии. Устремите мысли к Западу, торопит выступающий от Адьяра. Из вод Тихого океана поднимется раса будущего, та, что придет на смену индо-арийским вожакам наших дней.
Политика и духовность причудливым образом смешались с тех пор, как в мире материи Конгресс пообещал сварадж не позднее чем через год, и каждые несколько недель Бомбей парализует очередная забастовка. Фабричные рабочие, докеры и моряки выходят на улицы. Всеобщий хартал закрывает город на ближайшие дни. Лидеры профсоюзов встают на теософские платформы.
Бобби обнаруживает, что для людей, столь сосредоточенных на разуме и духе, теософы уделяют необычно много времени телу. На послеобеденной вечеринке, пока остальные, стоя в своих одеяниях, попивают чай, устрашающе огромная миссис Крофт несколькими маневрами загоняет его в кладовую. Там она объявляет себя медиумом, осведомленным о его сакральной миссии. Однако не стоит волноваться — она сохранит его секрет. Затем она рывком распахивает блузу, выставляя на обозрение свою грудь. Умасти меня, Чандра, выдыхает она. Прижми губы к этим розовым венцам. Бобби, голова которого забита образами залов заседания и судей в белых одеждах, говорит ей, что дал клятву. Какую клятву? — спрашивает она. Кажется, сюда кто-то идет, лжет он. Вы бы лучше застегнулись. В другой раз молодой мистер Авастхи сталкивается с Бобби в ватерклозете и интересуется, не мог бы он, только единожды, попросить о выполнении определенной услуги. Бобби позволяет ему встать на колени, а затем сообщает, что, если тот не передаст ему определенное количество рупий, он посвятит остальных членов общества в подробности их разговора. Мистер Авастхи платит и спасается бегством. Впоследствии Бобби чувствует уколы совести. Мистер Авастхи застенчив и работает клерком в транспортной конторе. Увы, бизнес, прежде всего, — это бизнес.
Миссис Макфарлэйн довольна пытливым умом Чандры и его трогательной готовностью уделять внимание более высоким материям. Пожалуй, она разочаровалась бы, узнав, что основная причина, по которой он посещает теософские собрания, — шпионаж для миссис Перейры. Среди клиентов миссис П. много теософов, и ей нужна информация об их частной жизни, вкусах, антипатиях, надеждах и мечтах — чрезвычайно полезная для установления удовлетворительных контактов с миром духов. Она содержит сеть водителей, швейцаров, туземных нянь-айя, носильщиков и слуг, приводящих в движение опахала. Все они снабжают ее крохами пикантной информации. Бобби стал верным членом команды уже через неделю после первого сеанса.
Бобби согласился работать при одном условии: миссис П. должна объяснить ему, как она все это делает. В конце концов, после долгих споров, сопя и ворча, она села за стол для сеансов и продемонстрировала некоторые технические аспекты работы медиума, неизвестные широкой публике. Обнаружив неожиданную для такой крупной женщины прыть, она показала ему, как наклонять стол легким движением шеи, как высвобождать руку из-под контроля сидящего рядом человека, как с помощью различных частей тела изображать спиритическое постукивание; также она вкратце описала преимущества электрической проводки для левитации стола. С определенной гордостью миссис П. подняла коврик и обнажила систему звонков и электрических ключей, созданную для более сложных случаев. Все более воодушевляясь, она обрисовала даже (к счастью, без демонстрации) некоторые методы хранения и производства эманаций — приемы, объясняющие, почему медиумы женского пола обладают существенным преимуществом на этом быстро растущем участке рынка. Миссис П. отметила, что отказалась от привычки производить эманации после того неприятного случая, когда некий скептик вынудил ее выпить перед сеансом чашку кофе, и муслин в результате покоричневел. Бобби уходит основательно просвещенным, но слегка огорченным на миссис Макфарлэйн.
Благодаря чрезвычайно гибкому моральному облику, накладываемому на него работой, Бобби нередко чувствует себя потерянным. Макфарлэйны дали ему дом, но он не может быть совершенно честным с ними. Больше им никто не интересуется. Он не принадлежит ни к одной группе, ни к одной шайке. Он не чувствует связи с чем бы то ни было вообще. Бомбей велик, и потоки насилия, пульсирующие в нем, достаточно сильны для того, чтобы напугать отлично натренированных британских чиновников, опирающихся на мундиры, кодексы чести и портреты короля. Стоит ли удивляться тому, что временами Бобби шарахается от каждой тени, что ему снятся одни и те же сны о паутинах и о том, как кто-то преследует его в лесу. Оказавшись в этом состоянии, он наносит визит Ша Чи, которая старше его на год и работает в «Красном доме». Если у нее нет клиентов, она сворачивается имеете с ним на постели в уютный клубок и смотрит, как он засыпает. Иногда, в тихие вечера, Бобби появляется также у мадам Нур, чтобы заглянуть к девушке, известной как Гал. Раньше мадам Нур вычитала это из его комиссионных, но потом перестала. В жизни хоть что-то должно доставаться даром, говорит она, философски посасывая кальян.

 

Однажды утром Бобби выходит из миссии, собираясь забрать у портного свой новый костюм. Он полон предвкушения, но тревожится, заметив, что кто-то измазал красным церковную дверь. Серп и молот. Преподобному Макфарлэйну это не понравится. Он уже и так подозревает жену в сочувствии большевикам и убежден, что новые профсоюзы, растущие как грибы по всему городу, вдохновлены Сатаной. Бобби пожимает плечами. Это не его проблема. Сегодня хороший день, слишком хороший, чтобы его испортил приступ дурного настроения у старика. Позднее он заглянет в «Красный дом», чтобы показаться Ша Чи в новой одежде. Может быть, он даже пригласит ее на променад. Он представляет ее в образе настоящей англичанки — в длинном вышитом платье с большой соломенной шляпой на голове. И зонтик. Развеселившись от этой картины, он скачет вверх по ступеням в лавку Шахида Хана, проходит мимо учеников, сгорбившихся над швейными машинами, и зовет портного, который пьет чай в дальней комнате.
Костюм восхитителен. Шахид Хан отделал кремовый лен желтым шелком, и все это за половину начальной цены — которой якобы хватит только на то, чтобы один день кормить семью в наше дрянное время. Пиджак зауженный и двубортный, карманы с клапанами по последней моде скошены вниз. Брюки заканчиваются щедрыми отворотами, идеально заламывающимися над кожаными ботинками Бобби. Благодарный Бобби платит сполна, и Шахид Хан говорит: «Ты отнимаешь хлеб у моих детей», но выглядит при этом довольным, как всегда доволен портной, если его костюм носит тот, на ком он выгодно смотрится.
Бобби решает прогуляться по Хорнби-роуд, чтобы поглазеть на стеклянные витрины европейских магазинов. Он скользит по улице, чувствуя (не без оснований), что выглядит в тысячу раз лучше, чем потеющие англичане и неряшливые индийцы, мимо которых он проталкивается в оживленном проходе. Он смотрит на витрину с портативными пишущими машинками («Легкие и надежные, можно использовать в путешествиях и на открытом воздухе»). В этот момент дверь магазина открывается, и из нее выходит пожилой белый человек в мундире офицера инфантерии, с коробкой в руках.
— Доброе утро, — говорит он.
— Доброе утро, — отвечает Бобби, удивленный тем, что к нему обратились.
— Адский денек, — говорит офицер. — Вы уверены, что стоит гулять без шляпы? Солнце-то чертовски злое. Надо бы поаккуратнее.
Бобби открывает рот, чтобы ответить, но собеседник уже уходит прочь, немелодично насвистывая. Бобби озадачен. Этот странный тон соучастника. Один мужчина другому. Никакой дистанции. Никакой сдержанности. Шляпа? Затем он понимает. Этот человек подумал, что он — англичанин. Два англичанина, говорящие о погоде. Часом позже Бобби заходит в лавку Лэйдлоз и покупает огромную «керзоновскую» шляпу, которая сидит у него на голове, как небольшой монумент в духе классицизма. Вместо того чтобы навестить Ша Чи, он проводит день, гуляя по окрестностям и слегка касаясь шляпы при виде англичан. Иногда они притрагиваются к шляпам в ответ.
Назад: Белый мальчик
Дальше: Джонатан Бриджмен