Загрузка...
Книга: Русская война: дилемма Кутузова-Сталина
Назад: Глава 14. Французская армия разбилась о Русскую…
Дальше: Глава 16. Гений Кутузова: Далёче, Выше…

Глава 15. …Он хорошо знал своё Племя!

Планировал ли Кутузов новое сражение? Почему бы и нет… – Вот если Лобанов-Ростовский приведет 15 полков – Только их у него нет…

– Вот если Клейнмихель подойдет с 3-мя полками – Вряд ли он подойдет…

– Вот только Ростопчин выдвинет – Сколько он писал? 75 тысяч? – Ничего у него нет!

Старого лиса обманывают, а он старательно обманывается – Ах-ти, ребятушки, шибчей, шибчей, а я уж раззужусь!

Он, многократно создававший новые соединения для Потемкина, Долгорукова, Суворова и обнаруживший к тому особое дарование, созидатель целого рода войск в России – легкой егерской пехоты, трижды формировавший полные армии: для себя в 1804, для Бенигсена в 1806, для Прозоровского в 1809, верит в то что за 3–4 месяца можно обломать корявого мужика в егеря-мушкетера-гренадера, собрать, составить, сколотить из вооруженных скопищ полки-дивизии-корпуса? – Да вы его удивительней барона Мюнхаузена полагаете, тот хоть врал, этот верит…

Полноте, породненный со всем цветом русских дворянских родов, перечисляю по алфавиту – Аксаковы, Бутурлины, Воронцовы, Каменские… до Челядниных – он, светлейший князь, свой человек, не в кабинетах, за столами у Управляющего Военным Министерством А. Горчакова 1-го, Председателя Комитета Министров Н.Салтыкова, старейшина в роде екатерининских генералов, которому писали, в дружелюбии, приязни, но и по истово-служебному правилу «отмечаться» Ланжерон, Тормасов, Гудович– младший, Марков, Эссен – он уже по одной корпоративной солидарности мог узнать все, что пожелал. Он, выражавший их государственную волю, был неслыханно осведомлен обо всем, что делалось в стране и обществе, и если в чем-то обнаруживал незнание, значит в этом себе потворствовал.

Русское общество испытывало ощущение победы от самого факта равенства борьбы – треснуло проклятое яйцо! – Александр должен был ему уступать, Кутузов объявлен победителем (в национально-нравственном и лично– политическом плане так и есть), возведен в фельдмаршальство (без награды – как бы «в старшинство»), теперь надо победить в войне, и руки у него развязаны небывало… Пусть только помогут: Александр, Ростопчин, Чичагов – все… Пусть повяжут себя пустыми обещаниями, обкладывающими обманами, самоуспокоенной обязующей болтовней, пусть наговорят, а лучше напишут, а мы потихонечку, полегонечку им и поможем, где промолвим от себя, где за них, а где и в простоте душевной; он уже может слушаться их в том, что считает нужным и лепить частями с тем, что полагает сам – и кто там разберет, отчего так выходит, вроде бы все как лучше, а вышло как есть и при том, что старик-фельдмаршал где-то что-то о том и говорил:

– Здорово, кума!

– Спасибо, я сама.

– Да ты глуха?

– Купила петуха.

– Ну так прощай!

– Зайду и на чай.

Краткое письмецо, частная записка, отправленная еще до битвы в Рязанскую губернию родственнице с настоятельным указанием отъехать свидетельствует, что для него Москва уже была обречена, второе сражение он не планировал, надо было провести мимо него армию. Пусть поприкладываются к местности, помечутся в ожидании обещанного, пусть внутренне уже обвыкнутся с мыслью о неизбежном – его не страшит формальное несогласие, ему достаточно и отчужденной исполнительности в проведении того небывалого решения, которое он определил. А бумажки, слезницы, вопрошания, недоумения напишем, все соблюдем, и волкам сыть и овцам жить – все по вашему а к итогу наш шиш! Да спасибо скажите, дураки, что вам играл – подыгрывал, да свою думу думал, тогда покрывал, а сейчас и сами за меня спрячетесь, ну-ка, шибче! Да не мешать!

Кутузов возвращал все заявленное его авторам в логически завершенной, грандиозно-бытийственной форме – Ростопчин кричал о поголовном вооружении сословий – вооружай! Когда как не сейчас – становись с Иверской в руках и Стотысячной Черной Сотней – вооружившейся вчерашней и завтрашней дворней!.. Александр носится с мыслью об Испании – вот она, Смоленско-Владимирская, Тверско-Калужская! Вот он час Сарагосы и Тарагоны, вот она возбухающая рана, что прорвется гноем и кровью всего, что было… Страшно стало?! Так молчите-кричите, но не мешайте, то что я задумал ужасно, но в сравнении с тем, что наговорили вы – только цветочки.

Кутузов являл им картины их бредней и прикрывал своими, страшноватыми, но после них уже не такими умопомрачительными тем более, что выбора уже не было – старик не давал времени одуматься и видел далее чем они, оставалось безропотно ему следовать.

Вот замечательное предвидение, одну сторону которого так засветили, что она ослепляет и в отношении другой. В бегущие часы перед битвой Кутузов принимает Д. В. Давыдова, с живейшим одобрением выслушивает его горячечное желание ринуться на тылы неприятеля, как гверильясы в Пиренеях и майор Шилль в Германии и дает ему не то, что тот полагал – заверение в одобрении с обещанием вернуться к счастливой мысли после сражения – немедленное распоряжение на исполнение, много дать сейчас не могу, батальончик гусар да полчёк казаков, эх, надо бы тысчёнки две…

Что это – провидение одной военной стороны дела? Малая война – долгая, день – неделя там значат немного, а три сотни войска у рачительного хозяина на тот срок всегда сгодятся, особенно в канун сражения генерального!

Разжигание войны народной? Ее лучше пробудить символической раздачей толики оружия, между тем Кутузов определенно оружие собирал, в крайности уничтожал, и этого требовал от Ростопчина, но не раздавал, кроме как выдач создаваемому и руководимому лучшей традиционно служилой частью дворянства ополчению.

Нет, это предвидение неизбежности народной войны, имеющей характер восстания против поражения, т. е. прямо против захватчиков и косвенно против уступившего им Государства, его Строя и Верхов. В ее канун он вводит в клокочущую стихию стальные спицы контроля, армейские партизанские отряды; храбро-беспощадный А. Фигнер, прямой генетический предшественник Пестеля, с неумолимой жестокостью будет вводить в «рамки» разметавшуюся стихию народной войны, если она наклонится в социальную, и своим присутствием гасит, остужает ее искры, направляет их вверх и в стороны, препятствует рассыпаться по земле, лечь на торф старой ненависти – как беспощадно стал бы расстреливать и вешать нынешний юный прапорщик, изготовляющийся к Бородинскому бою, через 14 лет «главный злодей вне рангов и состояний» тех же мужиков, если они возмутятся против его расписаной постной республики. Даже рыцарски-отходчивый Денис Давыдов перепорол целую деревню, крестьяне которой попытались разделить добро бежавшего барина, как, впрочем, и Николай Ростов… Это было важно, крайне важно, важнее Бородино! И именно в тот момент, когда если «пугач-войну» не перехватить, пойдет сама – если судьбу Москвы уже взвесили… Ведь он шел по самому краю пропасти, падение столицы вызвало явственные деформации всего сословно-государственного корабля – и уже устрашённый ими архиепископ Могилевский и Витебский Варлаам начинал приводить свою паству к присяге «Императору французскому и Королю Италианскому Великому Наполеону».

Ох как далеко видел удав-орёл, насколько он возвышался до невозможности рассмотреть, охватить взглядом, до растворения в облаках, насколько он глубже и современников и сторонних наблюдателей, которые 200 лет принижают и обтёсывают его в куклу, тюфяк, дедушку-домового, клюквенного спасителя отечества – как далеко он забрасывал свой единственный глаз…

– Единственный?!?!?!

Обманул! Обманул! Как мальчишку обманул! Как котенка ткнул носом, прямо хоть выбрасывай красивый пассаж о демонической раздвоенности его лица – оказывается Алуштинская пуля, пройдя через глазницу, все же миновала глазное яблоко, глаз сохранился и Михаил Илларионович мог даже им читать только быстро утомлялся и потому иногда покрывал темной повязкой, но перед фронтом, в официальной обстановке перед императором носил ее всегда, как бы обличаясь живым памятником-ветераном (и театралом-с), перед дамами, как мадам де Сталь, никогда, обвораживая их обволакивающей ласковостью. Кажется поэтому он в солдатском фальклоре всегда одноглаз, а в портретистике без повязки, хотя глаз означен неживым…

Тьфу, свинья вы Михаил Илларионович! Благо бы Александра, Наполеона, Ермолова, Мадам де Сталь, так, походя через 200 лет разыграть какого-то штафирку, бумажного червя. Ну не стыдно ли, не скучно, ведь уже 67… тьфу!! – 254 года! Креста на вас нет!

Хоть все заново!

Знаете, что мне хочется больше всего сделать – дернуть вас за торчащий нос!

Ладно, оставлю все как есть, что я, умней Наполеона, чувствительней мадам де Сталь, начитанней Евгения Викторовича Тарле – тоже ведь пассажировал вашей «одноглазостью»…

Признаюсь, этот крючёк-живинка в деле сейчас мне даже нравится, но как мне было неуютно пару дней назад, когда узнал из Балязина про эту подробность кутузовской повязки…

И опять сомнения – вот официальный прижизненный портрет для галереи кавалеров ордена Святого Георгия – правый глаз старательно прописан как вставной…

Да что там глаз, какая-то странная мистификация происходит уже и частями его тела, они тоже начинают множиться – скажите, где похоронено сердце Кутузова? – весь 19 век был уверен, что оно замуровано в сосуде под основанием памятника, воздвинутого в Брунцлау, как оставленного неразделённо с доведенной им сюда армией – и кроме того очень обязуя романтично-сентиментальных немцев эпохи STORM UND DRANK на совместное продолжение войны! – век 20-ый прозаически уверен в его пребывании в том же сосуде в гробнице Казанского собора – SiS!

 

Портрет М.И. Кутузова в 1811 г. Гравюра Ф. Боллингера с оригинала К. Розенштеттера. Признается наиболее достоверным изображением полководца.

 

Это подталкивает меня коснуться еще одной стороны бесчисленных отношений Михаила Илларионовича; читая написанное им самим или списанное с его слов, невольно обращаешь внимание на разнообразие его языка, тут все переливы словесной парчи 18-го века – угрюмословие Тредиаковского, заздравие Державина, просвещающая октава Ломоносова, экивоки-подколы Фонвизина. Он звенит в обращениях к армии «Вам ли бояться их, Сыны Севера!», основательно тяжелодумствует с генералитетом, покойно-долго обстоятельствует с дворянством, дерюжничает с близко-верными «Ступай куда хочешь – только с глаз долой!» – ко всякому свой язык, естественный, сразу обращаемый в зримую образность лиц, в равносогласованность планов ситуации.

А вот от бумаг, обращений, отношений к Александру 1-му веет какой-то неустойчивостью, неслагаемостью… Александру, воспитанному в стиле и слоге конца 18 века, десятилетий Лессинга, Гете, Радищева, гладкой ясности классицизма он пишет языком едва ли не Хераского, это племянник-то первого переводчика Вольтера в России!

Что бы вы почуствовали, если бы к вам, пропитанным мочесловием «МК» обратились со словами:

– Ты же, друг мой, который знал и любил меня в так называемые счастливые лета моей жизни, который я уверен сохранил и поднесь истинную ко мне дружбу, хотя она со времени нашей разлуки ничем не могла измениться, ты имеешь полное право на всю мою доверенность

из письма1826 года

– Что_тебе_надо?! Что_это_значит?!

Между тем Кутузов писал так Александру постоянно, в слонообозримости оборотов и размазывании изъявлений; каким он вставал из этих бумаг – живое ископаемое, талантливо-лживая екатерининская, да нет, елизаветинская сволочь, «то царь – то раб», поползающий вокруг своего бога-болвана императора – и это Александру, сложившейся двойственности царя-республиканца, рефлексионеру и оттеночнику?

Что должен был испытывать при их чтении Александр, самодовольство что так низкопоклонно хвалят или раздражение, что так мелко, дешево ценят, так грубо льстят: Александр – воспитанник Лагарпа, Александр – ведущий политик Европы, Александр – глуховатым ухом сразу прослышавший звонкую ноту шалопая Пушкина? В этом была явная нестерпимая фальш, которую Александр не мог остановить – все выглядело как причуды старика, обращающегося из века минувшего в век нынешний, и почему-то поддерживалось Кутузовым, что, завзятый театрал не видел, что публика– император его постановки «не принимают»? И тем не менее продолжал этот изнуряющий зрителя наигрыш, более того, усиливал его до гротеска в моменты встреч, на виду у общества; Он, поразивший своим гражданским достоинством европейца Лористона настолько, что тот почувствовал себя Дариевым Сатрапом в лагере Мильтиада – обращался на них в слюноточивое пресмыкающееся, елейного лакея, мизинную тварь…

Как же богато для размышлений выглядит свидание царя и полководца в Вильне в декабре 1812 г.: просвещённый властитель в элегическом забытье от личины «государя» стремится на встречу с гражданином-героем, и что выходит? – Медвежистый пыхтящий старик-придворный брякается на колени, повергая пару случившихся к тому сроку знамен к стопам обожаемого монарха, одни приближенные отворачиваются, не в силах сдержать слезы умиления: старики, и, холуи, сентименталы, непонятно кто —, другие прячут глаза, боясь проявить смех или стыд татаро-московщиной, кого? Царя? Старого дурака? – Обоих!

Александр в мгновенной потерянности, что делать? Поднять за плечи? Опуститься рядом (на ревматично-больных с сухими мозолями ногах)? Плюнуть и выбежать вон? – Все вместе!

И ответствовать соответственно – старик чудит, что сделаешь – с любезной улыбкой согласиться, что скажет, удовлетворить, что просит, и поскорее избавиться, радуясь что не видит Европа, которую собрался освобождать, для чего необходимо этакое мягко-республиканское…

… И не соваться в кутузовские дела, чтобы опять не попасть впросак. Почему-то окружающие видят достойное к себе обращение, хвалят ум и такт, и вроде бы дела о том же говорят – а вот он, царь, встречает выставляемую фальш, раздетое двоемыслие, топорное низкопоклонство, от которых хочется кинуться бежать со всех ног. А может это особо тонкая насмешка, сознательное третирование-отстранение от замышляемых дел?

Один раз, под Аустерлицем, Кутузов возражал Александру на словах и попустительствовал на деле – теперь он со всем согласен, а действует… А знаете, в этом не найдешь закономерности, он поступает и так и этак, а получается трояко, к чему он всегда готов!

Пока же первый итог Бородино – Кутузов стал для Александра недосягаем. Когда после оставления и пожара Москвы тот созывает совещание высших сановников империи, они, зубры самодержавия и столбового дворянства, пренебрегают явно выраженным высочайшим неудовольствием за сдачу без боя 2-ой столицы и высказывают в своем отношении только сожаление, что поздно о том узнали.

– Михайло Ларионыч, уж коли положишь спалить Санкт-Петербург – не затруднись, уважь сообщением…

К спальне царя как бы приблизили караул – не мешай!

…Только что он завершил самое загадочное сражение отечественной истории, которое приуготовил таким Наполеону, а как оказалось и для потомков и национальных историографии; уже были великие судьбоносные битвы-побоища, Ледовое, Мамаево, и еще будут сверх того – Севастополь, Сталинград, но о них мы не спорим, а славим, они наши и в доступности смысла – Бородино все тайна, оно полуоборот Света и Тьмы, Видимого и Заслеплённого, как лицо Кутузова на портретах; вдохновение, увлекающее за край…

А пока крепкий обрубистый Дохтуров говорит о потерях армии, о сбитом и завернутом фланге, тянется узнать скрытно-особое картинно-раненый Ермолов, шелестит бумагами К.Ф. Толь.

– Я взял намерение отступить 6 верст, что будет за Можайском и, собрав расстроенные баталией войска…

За пределами обозрений наших споров, вне простой логичности лежит подоснова этого решения, оно не сводимо и не может быть сведено к наличию одних военных факторов. Набирая вес по мере удаления от событий по пространству и времени, по уходу из жизни их участников, испытавших странное чувство облегчения, еще не победы, но преодоления перевала к победе, после 12 часов получения и нанесения ран и потому знавших, что не ими, их борьбой, мерой их доблести оно определялось – оценка А. Ермолова «французская армия разбилась о русскую», признание Наполеона «русские стяжали право остаться непобедимыми» – утверждалась, нарастала идея об ожидаемых резервах, об отложенном ударе, но это же прозрачная ясность петровского кристалла – Полтава… Или где же это ещё было – весь день бой, перемещение на сотни метров, какие-то сожженные или скорее разломанные деревни… фермы! фермы! Угумон и Ле-э-Сент – Ватерлоо! Прибытие Блюхера – совокупный финал! Как все просто – это расчеты Барклая, Бенигсена, Дохтурова, любого представителя генеральского племени, полагающего войну выпавшим количеством драчек и что там на них станется, оттого и ползет она Столетняя, Тридцатилетняя, Семилетняя – но не Кутузова, точнее они могут быть только частью его расчетов, но уже до Бородино они обратились прикрытием их, таким незначительным самим по себе, что он предоставил Михаилу Богдановичу аналитично, точно, безупречно показать их необоснованность для Москвы на совете в Филях. Этот крайне привлекательный военачальник пребывал еще в них – Кутузов держал их как подогретое вино для бивуачных умов и языков, чтобы преждевременно не насторожились, куда так частят его дивные мягкие сапоги.

Через три недели, оскорбленный, в честном возмущении против Главнокомандующего, тот покинет Армию, уедет в Эстляндию – чем он мог помешать Кутузову?

– Зависть? – его слава неизмеримо выше, она уже стала истерично-уличной…

– Опасение подвохов, интриг? Смешно! – в отстранении чести, происхождения, взглядов он был выше и далече всего этого… Ермолова, конспирировавшего против всех начальников, главу-вдохновителя «русской партии», терпел и поднимал – Барклая-де-Толли, вне партий, выжил.

Прямые соображения: его возраст, состояние здоровья, нечаемые случайности войны требовали дельного заместителя-восприемника и кроме как Барклая искать было вроде бы некого, ведь сам, сам доверил ему строить войска вечером 26 (7) на Бородинском поле – почему-то держал посредственно-жесткого наемника-кондотьера Бенигсена, то удалял, то приближал, но его…

Два Михаила – они были едва ли не олицетворением двух сторон звонкой петровской медали:

– один стройно-легкий, ясноглазый, высокодумный просветитель-европеец, тот же Гордон, Боур, Брюс, что в отграничении своего рыцарства был исторгнут голландско-селедочной, англо-суконной Европой, и в неприкаянности стал воистину русским, благодарным принявшему его берегу, как и Грейг, Макензи, Де-Рибас – но теперь поседевший, переживший целый век, поднявшийся в чинах;

– другой все тот же, прорастающий через камзолы, кружева, перчатки и пудру, кряж-боярин, перекрученный, свилемысленный, стелящийся в непроглядной тьме чудовищным переплетением корней, тот же Толстой, Стрешнев, Шереметев, Ромодановский.

Почему они разошлись, один исполненный лишь соображений долга и чести, и другой, привычный ладится ко всему и всякому, коли это для пользы дела

– Обсидишься, так и шило кобыла! – …?

Не потому ли, что недостатками становились уже достоинства Михаила Богдановича: охлажденный ум, человеколюбие, прямота и независимость от кого бы то ни было и чего бы то ни было. В Бородино он еще видит борьбу за Москву, когда это уже было нечто другое, вход в Тарутинскую удавку, а Москва на ней узел-приманка и должна она быть богатая, пышная, жирная, всем что есть… Умолчал бы он императору о своей страшной догадке, что успокаиваемая, утешаемая Москва уже обречена, как тот агнец, которого украшают лентами и цветами и рядом ложат нож…

Что-то такое начинал чувствовать Ф. Ростопчин, и на всякий случай тайно отправил священные сосуды и коронные драгоценности из Москвы, и прямо в том обвинит Кутузова, когда после освобождения столицы в каких-то французских бумажках проглядит другую цифру их потерь при Бородино – 57,5 тысяч, что значило необоснованность ее сдачи по итогам сражения. – Кстати, тоже им удаленный подчеркнутым пренебрежением в Филях и Тарутино, почти оклеветанный обвинением в гибели русских раненых в Москве, там будто бы брошенных… Вот куда только деть те 5 тысяч повозок с 15 тыс. увечных воинов, что через 4 дня войдут в Рязань – их видел весь город; еще 4,5 тыс. отправили во Владимир, в Москве осталось 3,5 тыс нетранспортабельных, с врачами, в одном месте, и все это сделал Ростопчин за 36 часов от конца военного совета в Филях до вступления французов в Москву, Ростопчин, которым последующие историки определенно пренебрегают, а следовало бы обратить больше внимания на свидетельства человека, числившегося в тройке умнейших деятелей Павловского времени – А. Суворов, М. Кутузов, Ф. Ростопчин, выразительная компания, не правда ли?

Но только ли чувствовали? Приблизительно с 17–18 числа не менее двух десятков записочек, письмишек, посланьиц приходят на Москву к близко– знакомым Михаила Илларионовича с настоятельными советами удалиться до Владимира, Твери Рязани, писаные преимущественно его зятем Кудашёвым.

И кому посылались эти столь неслыханно-неосторожные для его души-омута записки, Излюбленным людям или Шире– в делах службы у М.И. не было друзей, родственников и чувств… А не запускался ли этим тот механизм, когда ничего не объявлено, а все что-то знают, и которым он так превосходно умел пользоваться… Все ли умолчат о том, что писано «по секрету»?? И никто не приметил соседских сборов???…Мы не китайцы, которые встретившись начинают обсуждать дела знакомых – о нет! – повстречавшись, мы говорим о том «что слышно».! Ведь необычен был великий московский исход, когда никому не сказано, а все готовы – и Ф. Ростопчин уже решил про себя, что вывезет он из Злотоглавой в первую очередь не порох, пушки, церковное серебро, а пожарный наряд… А и неплохо знал М.И. своё племя!

Но так же как Бородино ложило начало Тарутину, так Тарутино – это начало чего-то другого, поглощающего и его, и не восстанет ли, не разгласит этой тайны уже настороженный рыцарь-генерал?… Ермолов, еще более зоркий на хитросплетения, промолчит, будет играться любой тайной кроме бесчестных, в нем уже сейчас виден незаурядный разрастающийся политик – помогу, подсажу повыше: осмотрится, встряхнется, взлетит – Барклай-де-Толли был воин во всем значении и определенности этого слова, скажи ему идти к Смоленску – пойдет к Смоленску, на Борисов – так на Борисов, знать не знавший кутузовской войны отступать – наступать, делать – не делать, карать – щадить, пособлять – истреблять, спешить медленно и тихо мчаться, и её совершенно не принимавший.

Его война, ясная, прозрачная, понятная, на ладони сегодняшнего обозрения и потому привлекающая всех может стать помехой его войне – тёмной, тинной, тайной, далеко простёртой, может разломать ее – его надо убрать!

В Тарутино Михаил Богданович начинал мешать новому разворачиваемому замыслу – Какому? Еще большая тайна… 200 лет мы запинаемся о Бородино, а ведь это был только порожек при входе в эти последние месяцы его неостановимо разраставшейся Судьбы-Власти, Судьбы-Войны.

Назад: Глава 14. Французская армия разбилась о Русскую…
Дальше: Глава 16. Гений Кутузова: Далёче, Выше…

Настоящий полковник (Москва)
Впервые узнал о работах Л.Исакова в 2012 году на стажировке в Академии бундесвера в Бланкенезе /Германия/.По отзыву пресс-референта это самое интересное издание с русской стороны об эпохе тотальных войн 19-20 веков в Европе на его памяти.Я испытал профессиональную гордость,когда немец-референт сказал,что кутузовские главы сопоставимы только с работой К.Клаузевица "1812 год", а сталинские наиболее достоверны,как раскрытие механизма военной катастрофы вермахта в 1941 году.По сравнению с изданием 2012 года электронное издание 2014 года стало ещё лучше благодаря великолепной главе о маршале Жукове, ломающей все бытующие стереотипы о нём,и лакированные и шельмующие. Прекрасно дополняют авторский текст воспроизведённые документы:директива от 19 июня 1941 года в сталинских главах и кодекс чести русского офицера 1804 года в кутузовских.
Загрузка...