Книга: Изгнание
Назад: Понедельник, 14 декабря, два часа
Дальше: Среда, 16 декабря, семь часов вечера

Вторник, 15 декабря, три часа

Слава богу, сегодня дождь закончился, хотя все еще слякотно, и мой багаж, скорее всего, не привезут.
Я спустился в столовую позавтракать. Мама и Эффи заканчивали свою трапезу.
Они обсуждали недавний визит к миссис Пейтресс, и матушка сказала:
– Мы пытаемся найти объяснение письму.
– Какому письму?
– Пока дама показывала вам свои владения, Евфимия заметила на секретере письмо, адресованное кому-то в Солсбери, но не Пейтресс. Откуда у нее письмо?
– Кому оно адресовано? – спросил я.
– Миссис Гуйилфойл, – сказала Евфимия.
Мать тихо произнесла:
– У лорда Торчестера в Солсбери дом.
– Мама, – возмутился я, – неужели ты предполагаешь какую-то непристойную связь?
– Тогда почему она сюда приехала?
Сестра ответила:
– Она намекнула на личные обстоятельства…
Матушка скривила губы.
Я знал, что она подумала.
Я сказал:
– Если вы так интересуетесь ее личной жизнью, то в среду можете обсудить все с миссис Пейтресс сами.
– Едва ли мы к ней пойдем, – ответила мама.
– Почему бы и нет?
Должно быть, я произнес это очень сердито, потому что они обе удивленно посмотрели на меня.
– Миссис Куэнс… – начала мама.
– Ты собираешься учитывать ее мнение?! – воскликнул я.
– Не перебивай, Ричард. Миссис Куэнс с предубеждением относится к миссис Пейтресс. А нам не стоит противопоставлять себя общественному мнению.
По-моему, это уже слишком. Единственный умный и доброжелательный человек во всей округе хочет подружиться с нами, а мы обсуждаем, принять ее или нет!
Евфимия спросила:
– Знаешь, почему миссис Куэнс пытается предать миссис Пейтресс остракизму?
Мама кивнула.
– Она надеется, что одна из ее дочерей выйдет замуж за племянника герцога.
– Которая? – спросил я.
– Скорей всего, Энид, – небрежно произнесла Евфимия. – Куэнсы боятся, что миссис Пейтресс может этому помешать.
– Понимаю, – сказала мама. – Если она выйдет замуж за герцога и родит ему сына, племянник не унаследует ни титула, ни состояния.
(Должен заметить, что это маловероятно, поскольку старику под шестьдесят или даже под восемьдесят.)
Евфимия встала и объявила, что отправляется к леди Терревест.
Я воспользовался ее отсутствием, чтобы убедить маму отложить мой отъезд до тех пор, пока не прибудет багаж с вещами, необходимыми мне в дороге. Раз погода похолодала, возможно, повозка доставит его завтра или через пару дней. Такой довод мама приняла и позволила остаться до пятницы.
Семь часов
Когда я добрался до деревни, дым над печными трубами стоял низко, и пахло угольной сажей вперемежку с туманом, но даже здесь меня преследовал запах болота и моря. Рождественские свечи в окнах напоминали о балах, которые, наверное, все еще проходят в Торчестере без нас.
В конце деревни я обогнал высокого сутулого незнакомца, идущего быстрой походкой. Я ему кивнул, но он не обратил внимания.
Темнело, поэтому пришлось ускориться. Еще раз пройдясь по Бэттлфилд, я увидел Эффи в нескольких сотнях ярдов впереди меня. Она направлялась в сторону Страттон Херриард.
Что ей там делать? Если она ушла к леди Терревест, то уже должна быть там, а возвращаться еще слишком рано. И все же мы с ней теперь были более чем в миле от дороги.
Стараясь, чтобы она меня не заметила, я пошел за сестрой на расстоянии около сотни ярдов. Я не смел подобраться к ней слишком близко, боясь, что Эффи обернется. Но в сгущающихся сумерках я мог идти на достаточно близком от нее расстоянии, не рискуя быть замеченным. Я видел, как она вошла в дом, а потом подошел к нему сам и ходил по дорожке минут десять или пятнадцать, чтобы никто не догадался, что я следил за сестрой до самого дома.
Половина девятого
За обедом съел очень мало. Что же со мной, весь аппетит пропал. Как мне не хватает… Просто с ума схожу, и все тут. Мама забеспокоилась, и Эффи бросила на меня понимающий взгляд. На одно короткое мгновение, чтобы матушка ничего не заподозрила.
После обеда я нашел сестру одну и спросил, что она делала на Бэттлфилд. Она сильно возмутилась. Когда наконец Эффи удостоила меня ответом, то попыталась убедить в том, что я ошибся, поскольку дома она была вовремя. Я проявил настойчивость, и она спросила:
– Хочешь сказать, что следил за мной?
– Нет, конечно, – ответил я.
– Если не веришь мне, спроси маму. Ты за мной не шпионь, и я не буду задавать вопросов о том, во что ты вляпался в Кембридже.
Я сказал, что понятия не имею, о чем она.
Именно в этот момент в комнату вошла матушка, и Эффи сказала:
– Мама, Ричард утверждает, что видел меня на Бэттлфилд около шести часов, но ты же подтвердишь, что домой я пришла раньше пяти, не так ли? Пусть он выбросит из головы свои абсурдные фантазии!
Мама посмотрела на меня, потом на нее и сказала:
– Ричард, не придирайся к сестре.
– Я к ней не придираюсь, просто заметил, что видел ее там. Но если ты утверждаешь, что Эффи была дома в это время, тогда мне нечего сказать.
Мама кивнула, не глядя на меня, села и взялась за рукоделие.
Не понимаю, почему матушка солгала, и, главное, по такому пустяку. Этого нельзя было оставить просто так. Через несколько минут я спросил:
– Мама, ты считаешь, что мне не следует поднимать эту тему?
Она стала нервно перебирать рукоделие.
– Ты не вправе шпионить за сестрой.
Евфимия торжествующе улыбнулась мне и сказала:
– Ричард скучает и всего лишь старается позабавить себя, провоцируя родную сестру. Похоже, он сильно нервничает без того, что у него в багаже. К чему ты так сильно привязан?
– Странный вопрос, – сказала мама.
– Сильно привязан к моим книгам, если ты об этом, – ответил я.
Потом я ушел. Неужели она все знает?
* * *
Сильный холодный ветер бушевал весь вечер так, что стены старого дома содрогались под его порывами, словно от огня артиллерии. Но ветер хотя бы развеял туман, и мама сказала, что вскоре наступят холода и выпадет снег. Тогда прибудет мой замечательный багаж!
Половина десятого вечера
Перед тем как подняться, в коридоре перед лестницей я столкнулся со служанкой.
– Ты замерзла? – спросил я и обхватил ее за талию.
Она даже не моргнула. Я осторожно провел рукой по талии вниз к ягодицам, а потом по животику и сказал:
– Похоже, что тебе не холодно.
Она уставилась на меня с нахальной усмешкой.
Я сказал:
– Руки у тебя тоже теплые.
Они были обнажены почти до локтя, и я коснулся ладоней. Наклонившись, я ее поцеловал, но она, засмеявшись, опустила голову и выбежала из комнаты.
Поднявшись наверх, я увидел, что служанка наполнила ванну, но вода была уже чуть теплая. Тем не менее я забрался туда, и воздух обжег мою кожу внезапным холодом.
* * *
Какая она худенькая и как легко одета. Все ребра наружу.
* * *
Теперь я вижу, что мама просто души не чает в Евфимии. Готова угодить любой прихоти. Она смотрит на нее, словно скряга на свое золото.
* * *
Я хотя бы постарался откровенно не лгать маме о моем положении в Кембридже, пусть и подвел ее к тому, чтобы она сделала неверные выводы. Эффи гораздо труднее провести, но, обманывая ее, я не чувствую угрызений совести.
Половина шестого
Ни звука, только скрип моего пера.
Сегодня вечером все трое просидели внизу за чтением, вязанием и бренчанием на пианино (распределяйте сами.) В какой-то момент некий демон бестактности сподвигнул меня высказать вслух свои мысли:
– Только подумайте, – сказал я, – насколько иначе было всего полгода тому назад. Мы бы теперь сидели в гостиной на Пребендэри-стрит в ожидании папы.
Обе женщины замерли, но на меня не взглянули. Уверен, они помнили, как старательно мы прислушивались, когда папа поднимался по лестнице, пытаясь понять, в настроении он или, как говорила мама, «не в духе». Если отец спотыкался на ступеньках, то ничего хорошего это не предвещало.
Шесть часов утра
Я заперт в этом доме и в собственном теле. Я хочу парить, реять над простором полей. Проснувшись два часа тому назад, я так и не сомкнул глаз. Как плохо без… Как холодно. За последние несколько часов сильно подморозило. Я пишу теперь онемевшими руками. Но хотя бы дороги замерзнут, и, возможно, этот проклятый извозчик рискнет своими колесами. Я сижу тут, закутавшись во все, что можно, но ничто меня не греет, кроме мечты о моем багаже.
Мы с Эдмундом однажды пытались бросить, но продержались лишь два дня. Теперь уже пять. Сегодня ночью было хуже всего. Болела каждая косточка, и подташнивало. При мысли о еде меня выворачивает.
Назад: Понедельник, 14 декабря, два часа
Дальше: Среда, 16 декабря, семь часов вечера