Загрузка...
Книга: Ослик Иисуса Христа
Назад: V. Ингрид Ренар (23.03.2036, воскресенье)
Дальше: Часть третья. Математическая индукция

VI

«С нами удобно».

(Слоган оператора сотовой связи «Билайн»)

Осенью девятнадцатого года Ослик вновь посетил Москву. Пробыв там чуть больше недели (и в очередной раз набравшись страху), он приехал в Харьков повидать Лобачёву, но так и не повидал её. Днём раньше Наташу этапировали в Сургут, а дальше в колонию неподалёку от Благовещенска. Благовещенск сам по себе уже выглядел колонией, так что нетрудно представить, в каких условиях содержалась Ната.

Одна радость – днём Лобачёва вязала варежки для «эсэсовцев» (служба содержания), а ночью сочиняла рассказы. Даже не рассказы (записывать было нельзя), скорей, сюжеты. Совершенно утопические сюжеты о счастливой жизни для всех. Но для всех не бывает (!), так и порывался сказать ей Ослик. Сказать же так и не смог.

 

Лишь только увидев её, он пережил острейшую боль и уже не мог ни спокойно думать, ни тем более поучать. Что отравленный голубь в Рижском проезде (он насмотрелся на этих птиц, будь здоров, пока учился и работал в Москве). Лобачёва едва держалась – исхудавшая, подчистую стриженная и вся в синяках. (Голубь покачивался на тонких лапках, смотрел стеклянными глазами и ловил клювом воздух. Клюв открывался и тут же закрывался снова.) Надо думать, сюжеты у Лобачёвой были прекрасны. Ведь известно: чем тебе хуже, тем красивее твои мечты.

К директору тюрьмы Ослик так и не попал. Зато дал денег эсэсовцам – скорей, от отчаяния, нежели надеясь задобрить их. Существует лишь один по-настоящему действенный способ задобрить эсэсовца – это убить его. Так что Ослик и здесь не строил иллюзий.

 

На другой же день он отправился в Москву, где вновь настаивал на обмене заключёнными, но без толку. Британские послы лишь развели руками: «Мы делаем всё, что можем, необходимо подождать». Ожидание затянулось почти на пять лет. Только в сентябре двадцать четвёртого Наташу удалось обменять и вытащить за границу: сначала в Таллин, затем в Варшаву и наконец в Лондон.

 

Все эти годы Генри Ослик, следуя своему плану, регулярно посещал Россию, набираясь страху и оттачивая мастерство хищника. Даже с виду он стал походить на крокодила. Довольно молодой ещё и не совсем опытный, но всё ж таки крокодил.

Постепенно, как это часто бывает при повторении одного и того же, поездки в РФ стали сливаться в одну. «Эффект достигнут», – радовался Ослик – именно то, к чему он и стремился. Во-первых, возникло ощущение, что время не так уж и ценно: не надо заморачиваться временем, его будто и нет (вы по-прежнему молоды, красивы и вам не светит старость). А во-вторых, время всё ж таки было, реальность никуда не исчезала, зато вы приобретали бесценный опыт критического мышления. Тут что с тренажёрными залами (сеть тренажёрных залов «За Сталина на Берлин!»), с той лишь разницей, что тренажёрные залы готовили уёбков, а регулярное посещение «Бутырки» стимулировало работу ума.

«За Путина на Нью-Йорк!» – смеялся Ослик, но зря смеялся. К двадцать четвёртому году этот шутливый слоган стал одним из популярнейших слоганов предвыборной кампании в РФ. Избирали президента, а без «Путина на Нью-Йорк!» президентом не станешь. Решалась судьба страны на следующие 12 лет – так что дело серьёзное. В итоге избрали вновь Путина. А куда деваться? «Против народа не попрёшь» – вот основной лейтмотив предвыборной гонки.

Эффект достигнут. Как Ослик и предполагал, приобретя опыт повторения одного и того же, изменились и его мысли. Добавилось динамики, что ли. Во всяком случае, он заметил – ему существенно проще стали даваться умозаключения. «Логические цепочки» – в применении к искусственному разуму. Ослик то и дело возвращался к своим «эволюционирующим машинам», пересматривал и уточнял «Соглашения об опыте» и понемногу приобщался к письму. Художественному письму.

В последние год-два помимо научных статей он издал и с десяток рассказов. Незатейливых, прямо скажем, рассказов, и в таких же незатейливых изданиях. Максимум, чего он достиг как литератор – это публикация в Penthouse и в нескольких русскоязычных сборниках для эмигрантов США, Великобритании и Франции.

 

Но суть не в том. Ослик считал занятие литературой неотъемлемой частью «человеческой» мысли, а рассказ, эссе или роман – истинным рекурсивным множеством. Неизвестно, согласился бы с ним Бенуа Мандельброт: Ослик сравнивал художественное письмо с построением фрактала. Во всяком случае он надеялся, что выдающийся математик по крайней мере не был бы против.

Жаль, Бенуа давно нет. Он скончался 14 октября 2010 года в возрасте 85 лет от рака, прожив долгую и творческую жизнь. Автор фрактальной геометрии, прекрасный физик (лауреат премии Вольфа, 1993) и крайне любознательный человек, долгое время он работал в IBM – вот где Ослик хотел бы с ним пересечься. Хотел бы, да не вышло.

Что же до письма (художественное письмо как рекурсивная функция) – Ослик поработал над своим андроидом и с годами кое-чего достиг.

Нет, андроид не стал писателем, зато ход его «мысли» существенно приподнялся. Андроид с удовольствием писал на заданную тему и, надо признать, ничуть не уступал большинству современных деятелей, издающихся, к примеру, в «Эксмо» или АСТ. Да, там издавались далеко не писатели (а преимущественно артисты шоу-бизнеса и спортсмены), но факт оставался фактом – искусственный организм ничуть не уступал им в письме, а рекурсивное мышление явно имело перспективу. Уже хорошо.

Своё увлечение письмом Ослик находил полезным ещё и вот по какой причине: художественный вымысел невольно поощрял его интерес к сознанию – как науке. «Это пошло бы на пользу», – рассуждал он, что и понятно – Генри не считал себя каким-то особым специалистом в когнитологии. Тому было много причин (и никудышнее образование, и довольно ограниченный кругозор), вот он и стремился хотя бы что-то понять в этой области.

 

Впрочем, и заблуждаться не стóит – вряд ли вообще возможно постичь человеческое сознание. Над проблемой бились величайшие умы – от Аристотеля до современных исследователей, включая Дэниела Деннета, Ричарда Докинза, Дэвида Чалмерса, Фрэнсиса Крика или Антонио Дамасио. Проблема и впрямь ещё та! Она не только необыкновенно сложна, но и опасна для жизни. Тут что с математиками (Ослик то и дело искал аналогии). Сриниваса Рамануджан, к примеру, или Годфри Харди – как ни стремились они доказать гипотезу Римана, ничего не вышло. В итоге оба сошли с ума и покончили с собой. «Незавидная участь гениев», – иронизировал Ослик, но тут же одёргивал себя.

«На самом деле, участь вполне достойная и заслуживающая уважения», – признался он как-то Эльвире Додж, вспоминая своё заключение в психиатрической клинике. Эля смотрела на него ясными глазами, а ведь именно она была в ту пору Осликовой «гипотезой Римана». Непростая ситуация. Постичь сознание в его представлении означало бы, по сути, постичь Большой взрыв. Весьма абстрактная задача (учитывая, тем более, что и сам Взрыв, и его первые мгновения имеют лишь косвенные доказательства в отнюдь не совершенной голове примата).

 

Кстати, о приматах. С некоторых пор в России категорически не рекомендовалось упоминать об истинном происхождении человека, а всякая попытка опорочить имя Господа нашего («Творца») каралась тюремным заключением. По обоюдному согласию РПЦ и ФСБ истинным творцом человека признавался Бог. Да и вообще – местная церковь обустраивалась. Обустраивалась прочно и надолго, попирая светские ценности и кивая на якобы русскую самобытность. Приматы? А что приматы. Как и в дикой природе, русские приматы руководствовались преимущественно стайными соображениями. Доля сознательного в их жизни была ничтожной. И то – постичь эту «долю» казалось немыслимым.

 

Тем не менее, Ослик старался и, худо-бедно, но что-то там постигал. Сочиняя свои рассказы, к примеру, он вводил туда двух-трёх героев и старался думать, как они. Думая как они, Генри словно перевоплощался, наблюдал за собою и старательно фиксировал наблюдения в специальной базе данных. Какое-то время, правда, ушло на разработку этой базы и соответствующих программ к ней, но оно того стоило.

Расположенная в нескольких облаках Интернета, база позволяла работать с ней в любой точке земного шара и со всеми удобствами. Будучи в Ширнессе, Океании или на полюсе, Ослик фиксировал свои наблюдения (в связи с придуманными персонажами и вообще с людьми) и тут же получал уточнённую картину когнитивного механизма в целом.

Актуальный массив знаний представлял собой некий образ в виде совокупности фракталов (воспроизводящих колебания нейронов мозга), математическую интерпретацию процесса, алгоритмы и программный код. Со временем Ослик усовершенствовал разработанную им систему, добавив к ней своеобразный «мастер живописи». Теперь по завершении очередного шага рекурсии этот Мастер создавал живописный холст. «Для развлечения и на продажу», – смеялся Ослик.

В действительности же картины имели успех и неплохо продавались. На первый взгляд – небольшие зарисовки, но всё же.

Холсты радовали глаз, будоражили воображение, помогали пиару, но главное – создавали иллюзию, а иллюзия, как мы знаем, – прекрасный способ достичь вдохновения. «Прекрасный и едва ли не единственный», – с иронией и грустью размышлял Генри Ослик – диссидент, учёный и никудышный оптимист.

 

Постепенно (продвигаясь от картины к картине) Ослик приобрёл довольно твёрдые убеждения насчёт полезности литературы для когнитивных исследований. Польза есть, не сомневался он. Взять хотя бы роман Лоджа «Думают» (Thinks).

Профессор Мессенджер там (Ральф Мессенджер – специалист по искусственному интеллекту) одержим идеей применимости потока сознания (бесконтрольной мысли) для робототехники, а Хелен Рид (писательница) не только возражает ему, но и вообще не разделяет убеждений Ральфа. Ни о каких роботах, тем более по-настоящему думающих и сопереживающих, она и слышать не хочет. В её понимании поток сознания уникален, а уж докопаться до универсального механизма (мысли) невозможно тем более. Литература и вовсе – утопия, а ведь писатели, по её словам – едва ли не лучшие исследователи «эго».

Ослик не раз перечитывал эту книгу. Временами казалось, он и сам был её персонажем: Генри внимательно «слушал» Ральфа с Хелен и находил их взгляды не только интересными, но и дополняющими друг друга. Он не чурался любого опыта, не создавал себе кумиров (Бог – величайший «Творец») и, возможно, ещё и поэтому пристально следил за происходящим в России.

 

В России тем временем творилось невероятное. Запрет следовал за запретом, но что примечательно – большинство русских этих запретов не соблюдали, а власть и не особо заботилась о соблюдении. Населению, как и раньше, позволялось делать всё что вздумается, зато при случае любого могли схватить и расстрелять. Иначе говоря, стоило вам возмутиться – к вам тут же приходили приставы, и дело с концом. Казалось, правящая «элита» намеренно развращает граждан: делайте что хотите, но и нам не мешайте. Как бы то ни было – метод работал. Рейтинг «элиты» был стабильно высоким, а среди простолюдинов и вовсе рос.

Те же, кто не мог больше терпеть – мучились.

Они либо уезжали на Запад («все ослики летят на Запад»), либо мирились (не так-то просто всё бросить, да и получить выездную визу – себе дороже), либо сознательно шли в тюрьму.

И вновь – тюрьма (дурдом на Мосфильмовской). Этот образ прочно засел в Осликовой голове. Тюрьма как устрашающий фактор имела неоспоримую ценность для его «Модели крокодила» и (он понял это со всей очевидностью) способствовала его увлечению литературой. Нет, в самом деле, а как ещё выразить свой протест и остаться в живых? За художественный вымысел судили, конечно, но пока что не расстреливали.

По словам Курта Воннегута, литература – лишь вопли болельщиков на трибунах проигрывающей команды («Времетрясение»). Хорошо сказано, согласитесь. Ослик же не только соглашался, но и будучи чрезвычайно скромным (надо же!), не испытывал никаких угрызений от своих «воплей». Он хоть и «вопил», зато ощущал себя хотя бы мало-мальски приличным человеком. «Да и вообще – лучше искренне болеть за объективно слабую команду, – думал он, – чем притворяться болельщиком заведомо раскрученного клуба».

Образно выражаясь, Ослик не болел ни за ЦСКА, ни за «Спартак», и уж тем более, он не болел за грозненский «Терек» Рамзана Кадырова (и Жерара Депардье). Да что и говорить – Чечня давно уже не та. Вместо того чтобы требовать независимости, республика лишь играла в футбол. Измученные бесконечными войнами и уставшие от несправедливости, чеченцы словно утратили свою гордость («Аллах бах-бах»).

 

А вот и ещё один «бах-бах». По аналогии с чемпионатом России по футболу, где Ослик мог лишь вопить, он вопил также и от местной книгоиндустрии. Добраться до сколь-нибудь известного издательства или книжной премии в РФ могли опять же – или футболисты «элитного» дивизиона, или футболисты «Терека» или их болельщики.

«Даже не думай!» – писала как-то Софи в своём блоге (блог для умалишённых, смеялась она). И дальше: «Если вы хоть как-то оппозиционны существующему строю, лучше бы вам поостеречься. «Эксмо», АСТ, премии «Большая книга», НОС, Бунинская премия и иже с ними – не только закрыты для вас, но и опасны. Будучи свободным и не допускающим насилия, вы неизбежно попадёте «на заметку» (а там – жди приставов)».

Софи специально тестировала этот механизм, но получив однажды доступ к файлам ФСБ, больше не сомневалась. «Вы останетесь с НОСом и радуйтесь, если не загремите в тюрьму, – заключала она. – Продвигая якобы русскую словесность, Союз писателей (Футбольный союз) на самом деле продвигает покорность (или в крайнем случае нейтралитет к режиму)».

 

Что же касается отношений между автором и издательством, то и тут всё просто, не сомневалась Софи. Русским издательствам интересны лишь раскрученные (и проверенные) авторы и их совсем не интересуют тексты (а тем более тексты никому не известных персонажей). Даже литературные агенты открыто признавали: нет, мы с неизвестными не работаем. Иначе говоря, издательства, агенты и устроители премий рисковать не хотели.

Особенно забавляла Бунинская премия (оплот «словесности»). «И при чём здесь Бунин?» – недоумевал Ослик. Иван Бунин тем и хорош, что не занимался болтовнёй. Именно Бунин первым из дореволюционных писателей открыто выступил против советской власти, точно подметив её пошлость и безошибочно предсказав грядущие последствия. Словесность? Какая к чёрту словесность! Под видом почитания «словесности» в стране творилось зло. От Пушкина до Проханова тут все теперь были мастерами словесности, чему безмерно радовались и местные правители: незачем увлекаться сутью вещей.

Слова подменяли смысл, вокруг стоял гомон, а люди только и делали, что переговаривались. Само собою – переговаривались громко, не стесняясь, и с очевидной пошлостью простолюдинов. Ослик? А что Ослик. Приезжая всякий раз в Россию, Ослик словно попадал в переговорный пункт.

Переговорный пункт

Незадолго до выборов президента РФ в 2024 году Ослик испытал, как ему показалось, острейший приступ «шизофрении». Прибыв в Москву на Рождество, он стал видеть галлюцинации.

На деле же никаких галлюцинаций не было. Была самая что ни на есть реальность. Ослика окружали обыкновенные люди, однако ж странно: они всё время говорили. Говорили, как выяснилось, по телефону (домофону и граммофону), а Ослик думал – сами с собой. Редко кто молчал и, если молчал, то сразу же привлекал к себе внимание остальных.

На всякий случай он просмотрел заметки, оставшиеся от предыдущих визитов. И точно – Страна Советов, канувшая вроде бы в Лету, возрождалась вновь. «Новые коммунисты» без умолку «советовались» друг с другом – по всякой ерунде и безо всякого смысла.

Рассказ так и напрашивался. Генри связался с русскоязычным изданием «Виртуального клона» в Токио, и те согласились опубликовать его. С этой публикации собственно и началось долгое и весьма продуктивное сотрудничество Ослика с будущей Club of Virtual Implication.

 

По сюжету, некая Сара Джейн, направляясь из Токио в Вену, совершает вынужденную посадку в аэропорту «Шереметьево». Самолёт, в котором она летела, был по ошибке принят за вражеский и обстрелян русской ПВО. Идёт расследование, а пока то да сё, пассажиров заселяют в переговорный пункт аэропорта. «Нехуй летать здесь», – объяснили им сотрудники Шереметьево.

«И вправду, нехуй. А теперь так, – пишет Ослик, – Сара Джейн сидит в переговорном пункте, Наташа Лобачёва сидит в колонии № 8 в Благовещенске, сидят также манифестанты с площади Сахарова, учителя, „исказившие“ историю России, люди, похожие на гомосексуалистов (схваченные на улицах города), и ещё с десяток миллионов невинно осуждённых маркусов и горюшкиных-кунцов. Сидят и слушают себе (кто варежки вяжет, кто переводит „нехуй летать здесь“ на английский), как остальные сто миллионов русских орут в свои микрофоны и как ни в чём не бывало, радуются жизни».

Веселье, колядки, зима, короче.

У Шереметьево сверкает огнями новогодняя ёлка, увешанная вместо игрушек мобильными телефонами последних моделей. Телефоны к тому же работают на вызов, создавая настоящую какофонию из российских исполнителей.

Все эти дни, пока Сара сидела в переговорном пункте, у неё раскалывалась голова, вяли уши и закипала ненависть ко всему русскому. «Как же так, ей богу?!» – недоумевала она, а выйдя наконец на свободу и оглядевшись, поняла: в небе мириадами кружили спутники связи.

«Местный хай-тек – залог послушания, – продолжает Ослик. – В огромном количестве спутники нависали прямо над землёй и, честно сказать, устрашали. Сара Джейн смотрела во все глаза. Она много чего повидала в своей жизни, но чтобы спутники (да страшные какие!) заполонили небосвод – такого ещё не было».

Спутники работали днём и ночью, зимой и летом. Их группировка постоянно росла, обеспечивая бесперебойную связь по всему фронту. К ним то и дело добавлялись спутники-разведчики, спутники-надзиратели и спутники-убийцы.

«А тут и снег пошёл, – Ослик, словно подбадривает нас и прощается (простодушный романтик). – Самолёт Сары Джейн медленно выруливал на взлётную полосу. Ему бы подняться, да поскорей, тревожилась Сара, что он вскоре и сделал. Разогнавшись, лайнер оттолкнулся от земли, набрал высоту и вскоре исчез, оставив по себе облако искрящейся снежной пыли».

 

Вслед за публикацией пришли разъярённые отзывы. Русские негодовали. Они чувствовали себя оскорблёнными и угрожали расправой. Что интересно, бóльшая часть этих «абонентов» («абоненты переговорного пункта», как вежливо называл их Ослик) искренне желали свободы. «Сила ради свободы», – провозглашали наиболее «продвинутые» из них, что выглядело едва ли не абсурдом: насаждая свою «свободу», они нападали на каждого, кто казался умней, образованней и предпочитал истинного Бунина «Бунину словесности».

Как выяснилось, «СИЛА РАДИ СВОБОДЫ» – был весьма популярным слоганом в тогдашней России, а заодно и рекламой боевых искусств при поддержке правительства Москвы. «Продвинутые» прекрасно знали, что ум их противников неподсуден, поэтому, не дожидаясь приставов, расправлялись с неугодными сами (и как хотели).

Впрочем, угрозы шли недолго. В полемику вмешалась Вика Россохина (в то время модератор «Виртуального клона»). «Зашло и вправду далеко, – написала она чуть позже, – вы правы, Генри. Спутники работают днём и ночью, зимой и летом. Похоже, они готовятся к войне. Но ведь и любовь, если разобраться, – великое противостояние (война, если хотите)», – заключила модератор и призвала стороны к терпимости.

 

«Хотя бы так», – убеждал себя Ослик. Тем более что среди отзывов оказались и вполне разумные. Люди делились своими наблюдениями, а некоторые и вовсе были солидарны с ним: все эти «колядки» уже достали! Хотя и тут Генри не строил иллюзий. Даже те, кто соглашался с ним, не скрывали своего раздражения. «Вам легко – вы далеко» – вот главная мысль, и пошло-поехало: «Уж не работаете ли вы на разведку?» – «Да лучше на разведку работать, чем унижаться!» – ответил Ослик. К слову сказать, и Сомерсет Моэм, и Грэм Грин тоже были агентами МИ-6, что отнюдь не мешало им оставаться приличными людьми.

В общем, пошла перебранка не только с бандитами, но и с теми, кто оставил положительные отзывы. Перебранка на ровном месте и без видимых причин, как считал Ослик. Именно здесь его и подстерегала извечная трудность – в окружении соотечественников он чувствовал себя чужим. Чужим – вне зависимости от стороны: отъявленные русофилы бесили его (эти завсегдатаи тренажёрных залов), а с нормальными, казалось бы, людьми он и вовсе не знал как быть.

«Нормальные» вроде бы и соглашались с ним, но лишь в общем. О деталях же Ослик боялся даже заговорить. К примеру, они осуждали геноцид евреев, но в быту презирали их, а приезжих и вовсе держали за отбросы. Они с радостью пользовались айфонами, но американцев считали тупыми. Им не нравились репрессии, но запреты казались им неизбежными и так далее. Иными словами, приличные на вид люди ограничивались «словесностью». В текст они не вникали и, естественно, никто не хотел уступать. Не спасали ни общий язык, ни классовая близость, ни общий «переговорный пункт». Складывалось впечатление, что «абоненты» (как на том конце связи, так и на этом) были неизлечимо больны. Они словно схватили вирус и никак не могли от него избавиться.

Единственное, что их объединяло – трибуна проигрывающей команды. Болельщики вопили, стадион содрогался, в небе летали спутники связи, слышалась брань, а все только и делали, что переговаривались. Переговаривались впустую, безо всякого смысла и цели, не умея ни договориться, ни реально помочь проигрывающим. Ситуация выглядела запущенной, и как выбраться из неё, никто не знал.

Между тем, Ослик прекрасно понимал, что вместе с ним страдают и остальные. По крайней мере его трибуна страдала уж точно. В глубине души все эти «болельщики» (как и он сам) ощущали себя изгоями, а «футбол» лишь усугублял их боль.

Что же касается «вирусной инфекции», то и тут более-менее всё было ясно: вирус имел советскую природу и бойко размножался. Он проникал в мозг и вызывал ничем не обоснованную гордость за всё вокруг. Болезнь передавалась половым путём и хоть считалась неопасной, лечению не поддавалась.

 

«Генри, тебе нужен адвокат», – то и дело бубнил себе Ослик. В целом же, над Россией сгущались тучи. Того и гляди разразится ураган. И он разразился.

В июле 24-го по всей стране прокатилась мощная волна репрессий. По замыслу властей мероприятие должно было носить культурно-просветительский характер. Мероприятие так и позиционировалось: «Культурно-просветительская биеннале с привлечением РПЦ, народных дружин, артистов шоу-бизнеса и спортсменов».

В ходе биеннале были арестованы, по разным источниками, до десяти миллионов «иных» (как называли их в судах и при этапировании). В основном попались атеисты, люди неславянской внешности, бездомные, гомосексуалисты и случайно подвернувшиеся. Кто не раскаялся в изоляторе, тех отправили по колониям. Но и это не всё. К новому году «иных» амнистировали, а на майские («К 80-летию славной Победы») устроили новую биеннале. На этот раз арестованных было существенно меньше, что подтверждало действенность механизма. Механизм работал. «Просветительство» шло на пользу. Тут главное – не давать спуску.

Биеннале проводились и в дальнейшем. Проводились весьма эффективно, дважды в год (отсюда, видимо, и название: лат. bis – дважды, annus – год), но без афиш и объявления конкретных сроков. Ноу-хау прижилось.

 

Что же касается «волны репрессий» – Ослик и здесь не удержался от метафоры. «Насилие, – записал он как-то, – имеет волновую природу (как свет, к примеру, или радиоволны, открытые Генрихом Герцем). Суть же явления сводится к пространственному чередованию убийства и насмешки. Посадка и амнистия, если хотите. Экстремумы волновой функции, где функция представляет собой явное (или нет) пренебрежение честью».

Волна репрессий сметала всё на своём пути, а вокруг носилось электромагнитное излучение. «Государственное электромагнитное излучение», – хихикала Софи, но зря хихикала – дело серьёзное. Телевизионные сигналы, сигналы радиостанций, сигналы сотовой связи, точного времени и боевой тревоги проникали в мозг мирных граждан и «просвещали» его. Спонсором биеннале выступал, в том числе, оператор сотовой связи «Билайн». «С нами удобно» – известнейший его слоган как нельзя лучше подходил и к «Билайн», и к самой биеннале.

Но деваться некуда. По мнению Ослика, человек тоже имел волновую природу, как собственно и Вселенная, и Иисус Христос, и «Творец всевышний». Русскому же человеку и вовсе не повезло. Ему требовался или защитный экран (истинный Бунин, а не «Бунин словесности»), или возможность уехать (покинуть переговорный пункт). Покинуть же переговорный пункт далеко не просто, да и не всякий захочет.

 

Таково в общих чертах было положение дел к осени 2024 года, в период, предшествовавший небывалому расцвету творческой активности Генри Ослика.

Он словно повесил трубку, вышел из переговорного пункта и смог наконец-то сосредоточиться. Именно в этот период Ослик начал по-настоящему осмысленно сочинять прозу и писать картины. Сюжеты вполне давались. Пусть и в наивной манере, но всё ж таки он продвигался.

«Продвижению», заметим, в значительной степени способствовала и Ингрид. Ингрид Ренар – директор выставки современного искусства. Как ни странно, Осликова привязанность к ней со временем даже усилилась. Как бы это сказать – постепенно и самопроизвольно Ингрид всё больше становилась его самой прекрасной связью. (Любимый образ – едва осязаемый и, по сути, вымысел, придающий сил и вдохновения.)

 

Ослик регулярно приезжал в Tate Modern, ходил кругами и безумно радовался каждой встрече с Ренар. Это были случайные встречи, но даже случайной встрече Генри находил материалистическое объяснение. Случайность в применении к Ингрид он объяснял, к примеру, так называемым «индукционным переходом» (термин из математической индукции, когда однородные процессы следуют один за другим – стоит только начать). Время от времени Ослик заговаривал с Ингрид (едва не задыхаясь от робости), а возвращаясь домой, являлся Софи загадочно смущённым, сияющим и слегка заикающимся «дауном».

– Something is not right, but it’s fine, Sobaka! («Что-то не так, но прекрасно, Собака!»), – кидался он к Собаке Софи, а та лишь улыбалась, втайне завидуя ему.

– Fall in love – to be born again («Влюбиться – заново родиться»), – отвечала она.

А что ещё тут ответишь?

 

Любой мечтает влюбиться, но и здесь всё непросто. Во-первых, крайне низкая вероятность. За жизнь выпадает раз-другой, и то если повезёт. А во-вторых – продолжительность, и тут у Ослика была собственная статистика. Он собрал её в Интернете, проведя весьма внушительное анкетирование около ста тысяч пользователей (всех наций и вероисповеданий).

Вот что он выяснил. Добрая половина опрошенных вообще не испытывали влюблённости. Те же, кто испытывал, разделились на две группы: на тех, кому отвечали взаимностью, и тех, кого посылали куда подальше. В первой группе продолжительность влюблённости длилась от года до двух (плавно переходя в любовь и брак), а во второй неизбежно затягивалась (у всех по-разному, в среднем от пяти до десяти лет).

У «отверженных», правда, многое зависело от деталей. Генри даже составил их список. Весьма внушительный, заметим, список – от возможности видеть друг друга (где, когда, при каких обстоятельствах) и заканчивая степенью презрения. Помимо прочего список «деталей» включал умственные качества, представление партнёров о свободе, их образованность, классовую принадлежность, возраст, профессию, сексуальность, ориентацию, запах изо рта наконец.

Тут-то Ослик и решил: влюбился – не подавай виду. Это позволит и влюблённость продлить, и отдалить нежелательный брак. «Чудо какое!» – восторгалась Собака (Ослик тем и хорош, что мог и продлить и отдалить одновременно – диссидент, «слабоумный», вражеский лазутчик и влюблённый живописец).

 

Относительно живописи. Закончив рассказ о переговорном пункте, Ослик сделал к нему небольшой рисунок и в какой-то момент даже встроил его в свой холст с инопланетянами, голубем Маркусом и блогером из Петербурга. В том месте, где блогеры и птицы намеренно возвращались на родину, Ослик пририсовал спутники связи.

Пририсовал и дал следующую интерпретацию.

После серии неудачных запусков (и многомиллионных растрат) система «Глонасс» худо-бедно заработала. «Глонасс-спецназ», глумился Ослик. Пририсованные им спутники вышли на славу. Их серебристые поверхности отражали свет, они роились (словно мухи) и всячески препятствовали приземлению оппозиционеров. Горюшкин-Кунц выбросил белую ленту, но и это не помогло. Ощетинившись видеокамерами и пушками (Пушкин – гордость нации), спутники открыли стрельбу. Бой длился недолго.

Спустя интервал всё стихло, и лишь в самом низу (в правом нижнем углу холста) кружились перья и пёстрые ошмётки. Перья Маркуса и ошмётки Горюшкина-Кунца.

Назад: V. Ингрид Ренар (23.03.2036, воскресенье)
Дальше: Часть третья. Математическая индукция

Загрузка...