Загрузка...
Книга: Ковентри возрождается
Назад: 15. В три минуты все кончено
Дальше: 17. Костюм от Нормана Хартнелла [19] плюс парусиновые тапочки

16. Необычный дом

– Фамилия произносится Д’Арби, – прокашлял профессор Уиллоуби Д’Ерезби, глядя на меня с крыльца своего дома на Гауер-стрит. – Слушайте, как вы блистательно чумазы, а? Вам машины нравятся, да? Их шум и запах?

– Нет.

– Жаль, а вот я весьма неравнодушен к запаху дизеля, и знаете, милая, я просто на седьмом небе, когда под окном кабинета вдруг заскрежещет передачами здоровенный грузовик. Странно, правда?

Со счастливым выражением лица и стараясь набрать в легкие побольше выхлопных газов, он смотрел, как в час пик с ревом несутся по Гауер-стрит потоки машин, потом швырнул горящий окурок в урну возле подъезда, где уже скопились сотни таких же окурков, и кивком пригласил меня в дом. Войдя, он немедленно зажег новую сигарету, закашлял, поперхнулся дымом и сказал, вытирая слезящиеся глаза:

– «Бенсон» курите?

– Да, – ответила я.

– Так я и думал. У меня потрясающий нюх на сигареты.

Его сверхизысканный, аристократический выговор звучал для меня как иностранная речь. Когда он говорил, мне приходилось напрягаться, чтобы его понять.

Я было собралась зайти в кухню, но он, положив мне руку на плечо, остановил меня:

– Вероятно, я должен предупредить вас, что моя жена психолог и дома никакой одежды не носит.

Из кухни донесся дикий смех, потом пронзительный голос крикнул:

– Кончай хренотень городить, Джерард, и тащи ее сюда. Уж голую женщину-то она видела и раньше.

– Опять ты ругаешься, Летиция, а ведь еще нет и двенадцати.

Профессор Уиллоуби Д’Арби потянул меня за собой в кухню и подвел к жене; та опустила газету «Гардиан» и открыла взору свою голову, плечи и груди. Несколько мгновений я приходила в себя, но все же выдавила:

– Здравствуйте.

– Садитесь, милая, – сказала она. – Полагаю, вам надо несколько минут побыть в тишине, чтобы прийти в чувство. Я вас поразила своим видом, правда?

Я сочла за лучшее промолчать.

– Меня безгранично восхищает моя жена, – бросаясь ей на защиту, сказал профессор. – Понимаете, она поступает так, как ей хочется.

– В рамках закона, Джерард, – добавила Летиция, закуривая огромную сигару.

– Ну разумеется, в рамках закона, – растягивая слова, подтвердил профессор.

Я оглядела кухню. Мухи полностью завладели раковиной. Пол был завален картонками из-под восточных «обедов на двоих» из магазина «Маркс и Спенсер». В пепельницах высились шаткие пирамиды из окурков сигар и сигарет. В молочных бутылках клубилось нечто похожее на пенициллин.

Я села за кухонный стол, и мои подошвы тут же прилипли к полу. Я старалась не дышать. Где-то явно забило сток. Летиция Уиллоуби Д’Арби принялась читать вслух заметку из «Гардиан», что-то про плохое обращение с детьми. Ее муж внимательно слушал, то и дело повторяя: «Ужасно! Ужасно!» Прискакала отвратительного вида кошка, терзающая полудохлую мышь, и положила свою добычу у ног Летиции.

– Ах, ты только погляди, дорогая! Тэтчер принесла тебе подарочек!

– Спасибо, Тэтчер, старая шельма, – сказала Летиция. И добавила: – О’кей… хватит, это роскошное дитя больше не должно ждать ни секунды.

Она швырнула «Гардиан» на пол и повернулась ко мне. Привстав, чтобы развернуть стул и сесть ко мне лицом, она открыла взору седые волосы на лобке и пятнистые бедра. Я опустила глаза…

– Как видите, мы гнусные лентяи. Хозяйством не занимаемся вовсе. Готовить не умеем. Завзятые курильщики, а я вдобавок хожу и болтаю старыми обвисшими сиськами. Не можем удержать прислугу, правда, Джерард?..

– Не можем раздобыть прислугу, дорогая, – сказал Джерард, нежно улыбаясь усатой жене.

Летиция улыбнулась в ответ и продолжала:

– Мы положим вам сорок фунтов в неделю, питание бесплатное, а вы будете держать дом в порядке и время от времени готовить нам поесть… И что же скажете вы нам?

– Скажу «да».

– О, это суперэкстрапотрясон.

– Жена! – пророкотал Джерард. – Чтобы я этого слова больше никогда не слышал. Оно претенциозно, оно имеет обратный эффект, оно вообще неуместно.

– Вы видели «Мэри Поппинс»? – живо спросила меня Летиция.

– Четыре раза, – ответила я.

– Я в кино смотрела одиннадцать раз и хрен его знает сколько еще по видео. Я нахожу, что наивная, чтобы не сказать идиотическая, непритязательность этого произведения совершенно обворожительна. – Голос ее изменился, глаза сузились. Она повернулась к мужу: – И это, черт подери, вполне подходящее слово, оно есть в «Оксфордском словаре английского языка»… Мне кажется! А если нет, так должно там быть. Как тебе отлично известно, я пользуюсь этим словом постоянно.

Она встала. Я закрыла глаза.

– Ну, Джерард, вперед – пошли наверх по этой чертовой лестнице! – сказала она.

Сопя и пыхтя, Летиция с Джерардом поднимались передо мной. Я с большим интересом наблюдала, как раскачиваются и покрываются рябью ягодицы Летиции; в общем, похоже было, будто движутся два серых бланманже. Когда мы повернули по лестнице еще выше, к мансарде, я подумала: «Видел бы Дерек, как я иду, почти уткнувшись носом в голый зад Летиции».

От одной мысли о том, что Дерек вообще мог бы очутиться в этом доме, я громко расхохоталась, и мои спутники, повернувшись ко мне, тоже стали смеяться, но никаких пояснений не потребовали.

– Мы сюда никогда не поднимаемся, – непонятно зачем объявила Летиция, оглядывая две аккуратные комнатки и не усыпанные пеплом ковры. – Так что можете устраиваться на свой вкус, проигрывать модные пластинки, заниматься модной гимнастикой… или что там у вас, молодых, сейчас принято.

– Мне почти сорок, – заметила я; это было первое сведение, которое я сообщила добровольно.

Они так и не спросили, кто я и откуда.

– Если б ты надела очки, Летиция, ты бы заметила морщинки на лице этой милой девушки. Тщеславие, Летиция, тщеславие.

Профессор Уиллоуби Д’Арби любовно погладил жену по ягодицам. Несколько мгновений они стояли, забыв обо всем, потом Летиция, колыхаясь, забегала по комнате, стала открывать окна и стеклянные люки в потолке, извиняясь по ходу дела за надписи на белых стенах:

 

УДИРАЙ ПОКУДА ЦЕЛА!

Кэролайн

 

ОНА ПОЛОУМНАЯ. ОН ПСИХ.

Джоанн

 

БЕРЕГИСЬ СЫНКА.

Глория

 

Джерард, улыбаясь, смотрел на надписи.

– Мы привыкли, что нас называют психами, да, дорогая?

– О да, – улыбнулась Летиция. – К тому же я прежде работала у Ронни Лэнга, известного психоаналитика.

– Так у вас есть сын? – поинтересовалась я.

Лица их помрачнели. Они сразу стали старыми, грязными и вонючими. Плечи их опустились, они завздыхали.

– Кир, – с грустью произнес профессор Уиллоуби Д’Арби.

– С ним очень трудно войти в контакт. У него состояние онтологической тревожности, – добавила его жена.

– Где же он живет? – спросила я, чувствуя внезапное беспокойство.

– Этажом ниже, – ответил Уиллоуби Д’Арби, закуривая новую сигарету и швыряя окурок предыдущей в сверкающую чистотой раковину. – Нам пора на работу. Вот, купите себе все что нужно, порошки для чистки, черные полиэтиленовые пакеты для мусора… – Голос его замер: в домашних делах профессор чувствовал себя неуверенно. Он порылся в карманах и вытащил пачку пятидесятифунтовых купюр.

– О-о-о, а мне одну можно, дорогой? – спросила Летиция.

Он выдал нам по купюре, и супруги пошли вниз собираться на работу. Сумасшедший Кир не выходил у меня из головы.

Я закрыла дверь мансарды на задвижку и опустилась на кровать. В комод мне убирать было нечего и в гардероб соснового дерева, под цвет комода, – тоже. Я не могла повесить фланельку для мытья лица или красиво положить мыло – у меня их не было. Я просто сидела… да, именно там, в самом привычном для беглецов укрытии – в мансарде.

Хлопнула парадная дверь, я высунулась в верхний люк, надеясь увидеть чету Уиллоуби Д’Арби. Показался профессор Уиллоуби Д’Арби, он переходил Гауер-стрит под руку с хорошо одетой женщиной средних лет. На ней был красивый серый костюм в клетку, с модными подложными плечами, на ногах черные лодочки. Она неуверенно шла на высоких каблуках; в руке у нее был пухлый черный портфель. Она что-то сказала, они оба рассмеялись, она повернула голову. Это была Летиция Уиллоуби Д’Арби, одетая, с ярко накрашенными губами.

Они скрылись из виду, и мне стало очень грустно, что они ушли.

Теперь я осталась в доме одна с Киром.

Я прижала ухо к ковру и стала вслушиваться. Никакого исступленного бормотанья или безумных речей не доносилось с этажа подо мною. Быть может, он беснуется по ночам, а днем спит. Хорошо бы, если так.

Я настолько боялась Кира, что не рискнула понежиться в горячей ванне. Просто разделась и вымылась в комнате под краном. Одна из моих предшественниц забыла пузырек жидкого мыла от «Маркса и Спенсера». В полном восторге я снова и снова нажимала на клапан, пока пузырек не издал противный звук, извещая, что он пуст. Я смыла с себя сажу, слезы, дождь, пот и сперму Лесли – все следы предыдущей ночи. Я мылась и мылась, до полного и восхитительного возрождения, пока все мои несчастья и все мои грехи не утекли до капли в сливную трубу и не исчезли под землей. Потом надела, за неимением другой, свою грязную одежду и принялась за работу.

Ключа они мне не оставили, но это не имело значения, потому что замок на парадной двери был сломан. В течение дня я приходила и снова уходила: делала покупки, выносила мусор, выстраивала на крыльцо в рядок чистые молочные бутылки. Я безостановочно что-то жевала: фрукты, конфеты, хрустящий картофель, два пирога со свининой. Но газеты я покупать не стала. Стоило прочесть о себе и о своем преступлении – и оно стало бы реальностью. Каждый час я звонила Сидни, но никто не брал трубку.

В кухне я обнаружила плиту, холодильник и посудомоечную машину; все это давно вышло из строя, покрытое коркой грязи или льда. Меня очень радовало, когда моими стараниями они вновь заработали, и я то и дело на целых десять минут напрочь забывала о Кире. Все остальное время я беспрестанно оглядывалась через плечо и ждала, что вот-вот мне в спину вонзится топор. Широким ножом я соскребала застарелый жир со стен кухни, и тут вернулись супруги Уиллоуби Д’Арби. Они ни словом не отметили чудесного возрождения к жизни своих домашних электроприборов. Они были поглощены беседой. Швырнули пиджаки на только что выскобленный кухонный стол, а меня даже не заметили.

– Но, Летиция, ведь гемофилия цесаревича и была причиной возникновения у Александры депрессии, а впоследствии глубокой набожности. Напрасно ты пытаешься доказать, что здесь была обыкновенная послеродовая депрессия.

Летиция расстегнула блузку.

– Распутин воспользовался тем, что бедная женщина как раз переживала гормональный сдвиг. Здравствуйте, милая, как провели день? Здесь что-то очень светло.

Невидящими глазами она оглядела кухню. Сняла юбку.

– Я вымыла окна, – ответила я и выпрямилась. Со стеной придется подождать. Я бросила нож в раковину.

– Я его еще ни разу не видел, – сказал профессор Уиллоуби Д’Арби, с изумлением указывая на выскобленный пол кухни, выложенный плиткой под старинную терракоту.

Расстегивая лифчик, Летиция напомнила:

– Да видел, конечно, ему уж по крайней мере семь лет. Мы вместе выбирали… в «Хабитате». Когда мы платили за плитку, у одного человека еще случился эпилептический припадок прямо на стопке индийских ковриков.

– Сейчас припоминаю, – сказал Уиллоуби Д’Арби. – Ты еще сунула ему в рот палочку от леденца и засадила в язык занозу.

Я вынула из духовки кастрюлю и поставила на вычищенный стол. Я ожидала воплей изумления, может быть, даже прыжков от радости, но чета Уиллоуби Д’Арби уселась за стол, и без лишних слов каждый плюхнул себе в тарелку мясного жаркого. Сдержанными едоками их не назовешь: они причмокивали губами, соус стекал по подбородкам, его не вытирали и не замечали. Летиция управилась первой.

– А что на сладкое?

– Рисовый пудинг, – ответила я, встала и вынула его из духовки. Пудинг был что надо: под хрустящей коричневой корочкой лежал толстый слой разбухшего в сливках риса.

Профессор Уиллоуби Д’Арби быстро сказал:

– Чур мне корочка.

– Нет, чур мне корочка! – закричала Летиция.

Каждый принялся тянуть горшочек с пудингом в свою сторону, хотя он был обжигающе горяч.

В кухню вошел Кир.

– Où sont les cigarettes? – спросил он.

– При домработнице говори по-английски, милый, – сказала Летиция. – Она не получила образования.

Кир взглянул на меня без всякого интереса. Это был очень высокий босоногий молодой мужчина чуть старше двадцати лет. Спутанные волосы падали ему на плечи и обрамляли лицо наподобие плоской серой подушки. Темно-синий рабочий комбинезон свободно болтался на истощенном теле. Ногти на ногах давно надо было постричь. Судя по виду, у него едва ли хватило бы сил поднять топор, не то что махать им в бешенстве. Летиция подала ему свои сигареты, он взял их и вышел из кухни, не сказав больше ни слова.

– Он перестал нормально питаться, – нарушив молчание, сказал профессор.

– С каких пор? – спросила я.

– С семнадцати лет, когда мы отправили его в Оксфорд, – ответила Летиция.

– Видите ли, он был поразительно способный ребенок, – перебил ее муж, – но ехать учиться никак не хотел. Пришлось силой волочить его из машины и затаскивать в Бейллиол-колледж. На лестнице около своей комнаты он устроил жуткую сцену, наговорил нечто совершенно непростительное матери, обвинил ее в том, что она его бросает.

– До того мы не разлучались ни разу, даже на ночь, – объяснила Летиция.

– За какие-то две недели бедный мальчик докатился до состояния полного умственного расстройства и так до конца и не пришел в себя.

– Но должен же он хоть что-то есть, – настаивала я. – Ведь если бы он не ел, он бы умер, правда?

Уиллоуби Д’Арби глубоко затянулся сигаретой и, для выразительности постукивая чайной ложечкой по столу, сказал:

– Но он с нами не ест. Он никогда не выходит из дома. Еда у нас не исчезает. И к нему никто никогда не приходит. Так что видите, милая, нам самим непонятно, чем он до сих пор жив, но жив же.

– А к врачу он не обращался? – спросила я.

– О нет, ни за что, – сказала Летиция. – К медикам у него сугубо отрицательное отношение.

– Он очень плохо выглядит, – отважилась заметить я. – Очень худ и истощен.

– Ну, это ведь неизбежно, правда? – тоном, не допускающим возражений, заключил профессор Уиллоуби Д’Арби. – Раз он не ест.

– Сейчас начинаются «Жители Ист-Энда», – сказала Летиция.

Они вскочили из-за стола и, опрокидывая в спешке стулья, ринулись из кухни в гостиную. Я сложила посуду в машину и из прихожей набрала знакомый номер виллы, где жил Сидни: 010 351 89… Он был дома.

– Сидни? Это я! У меня камень с души свалился, – прокричала я.

– Ковентри? Ко мне только что заходили из полиции. Они считают, что ты убила кого-то из соседей.

– Да, Сидни, это правда. А что они говорили?

– Они хотели знать, звонила ли ты мне. Я им сказал, что у меня весь день телефон был отключен. Мы только встали, – добавил он. – Ковентри, что за хреновину ты сотворила из двенадцатой заповеди, а?

– Двенадцатая? Это какая? – спросила я.

– Возлюби соседа своего, как самого себя. – Он засмеялся в трубку.

– Сидни, я в Лондоне, только никому не говори. Обещаешь?

– Даже Дереку?

– Особенно Дереку.

– Не приезжай в Португалию, ладно, Ков? У меня осталась неделя, и я хочу провести ее в свое удовольствие, без осложнений. Я помогу тебе, когда вернусь, но эта неделя моя, о’кей?

– Да как я могу приехать, Сид? У меня ни денег, ни паспорта, ни…

– Прекрасно. Когда я вернусь, позвони мне… в магазин. – Он затянулся сигаретой, потом сказал: – А этот сосед, которого ты кокнула, заслуживал смерти?

Он небрежно так спросил, как, бывает, говорят: «Вам с сахаром?»

– Нет, – ответила я. – Он заслуживал хорошего тумака по башке, но смерти не заслуживал. Мне не надо было его убивать.

Тут врезалась какая-то безумная и что-то сказала, я полагаю, по-португальски. Трубка замолчала.

Голос за моей спиной спросил:

– Кого это вы убили?

То был Кир, он жевал свернутый в трубку номер «Прайвит ай». Дожидаясь моего ответа, он проглотил карикатуру. В конце концов я выдавила:

– Знаете, вы очень больны.

– Но с ума не сошел, – ответил он. – Не то что они.

Он повернулся и стал медленно подниматься к себе. Я положила трубку, пошла наверх и постучала Киру в дверь. Он открыл сразу же.

– Я знал, что это вы.

– Можно войти?

– Нет. Сюда никто никогда не входит.

Под ногами по голым доскам носились серые перья.

– У вас порвалась подушка? – спросила я, показывая на усыпанный перьями пол.

– Да нет, глупышка, это голубиные перья, – ответил он. – Удивительно, как это вы сразу их не узнали. На севере ведь все держат голубей, разве нет?

– Нет. Так можно мне войти?

– Нет.

– И вы не выйдете?

– Нет. Незачем. Да еще когда у меня есть что курить.

Он закрыл дверь. Одно перышко вылетело из комнаты и опустилось на ступеньку. По дороге вниз я подняла его. На кончике виднелась капля крови.

Я просунула голову в дверь гостиной. Мои хозяева сидели на тахте в форме устричной раковины. Они были поглощены беседой между белыми и чернокожими кокни, которая шла на телеэкране. Я крикнула:

– Пойду приму ванну!

Уиллоуби Д’Арби вскинул руку в гитлеровском приветствии, подтверждая, что слышал меня, и я удалилась. На двери ванной не было запора, но я приперла ее корзиной в восточном стиле, как из пещеры Али-Бабы, и пачкой книг.

Ванну и раковину я вычистила еще днем и промыла вонючий унитаз тремя бутылями хлорного раствора. Но что я могла поделать с драной кокосовой циновкой, коловшей мне ноги, или с напоминавшими географическую карту разводами плесени на стенах? Из горячего крана сонно сочилась вода, в трубах оглушительно грохотало. Я в жизни не бывала в более необычном доме. Почти все не работало, а если и работало, то лишь со второго раза, в сопровождении либо шума, либо дыма, либо легких ударов электричества. В этом доме даже на то, чтобы включить свет, требовалась смелость.

Я оглянулась в поисках мыла. На дне банки из-под джема нашла пять слипшихся обмылков. Прошло десять минут, а в ванне было всего несколько дюймов воды, но ждать я не могла. Я сняла грязную одежду и залезла в ванну.

Дома у меня уютная ванная, вся светло-зеленая, цвета авокадо, ее прекрасно оттеняют коричневые и бежевые полотенца. Недавно Дерек ловко смастерил полочку над раковиной. Он лобзиком выпилил нам всем удобные подставки для зубных щеток… У каждой прорези имя владельца: МАМА, ПАПА, ДЖОН, МЭРИ. Я заметила Дереку, что меня зовут не «мама», но он имя «Ковентри» терпеть не может и не желает его произносить. Он зовет меня «мама» с тех пор, как семнадцать лет назад родился Джон. Однажды Дерек сказал: «На работе из-за твоего имени надо мной все потешаются».

Но я-то знаю, что не имя мое вызывает среди его сослуживцев бурное веселье, а сам Дерек. Знаменитейший по занудству его монолог называется «Как идеально сварить яйцо». Рассказ, который при всем желании занимает не более четырех минут, в устах Дерека превратился в эпопею, а ныне стал легендой и мифом. Все, кто тогда оказался на фабрике поблизости от него, до сих пор вспоминают день, когда Дерек прочел свою лекцию о варке яйца. Она оставила в их умах такой же след, как сцена убийства Дж. Р. в очередной серии телефильма «Даллас». Кто-то из его сослуживцев, уходя после Дерековой лекции домой, вроде бы сказал: «Если этот чертов Дерек завтра снова откроет варежку, я разобью скорлупу на его башке, насыплю в углубление соли – и так далее».

Надо отдать Дереку должное, работа у него такая, что популярности не прибавляет. Он инспектор-ревизор на обувной фабрике «Хопкрофт шуз лимитед». Он обязан следить, как идут дела в различных цехах, и, прицепившись к мастеру, добиваться ускоренного выполнения определенного заказа. К работе относится очень серьезно, может не спать от беспокойства, если двадцать пар сапожек «казачок» все еще болтаются в отделочном в ожидании пряжек, в то время как они еще два дня назад должны были поступить в кооперативный магазин.

Мы, бывало, неизменно ходили на ежегодные Обед и Бал, которые давала фирма «Хопкрофт», но нас никогда не сажали за большие шумные столы, где люди явно веселились вовсю. Вместо этого нас устраивали за столиком на четверых с каким-нибудь дряхлым пенсионером и его женой. В прошлом году Дерек проговорил без остановки весь обед, на котором подавали индейку. Он избрал своей темой беременность у черепах. Престарелая чета внимала, не постигая ни слова, как, впрочем, и я.

На работе его прозвали Зануда Дерек. Я знаю это потому, что, когда после обеда наступило время танцев и сотрудники Дерека захмелели от выпивки и от обстановки, раздались крики: «Прочь с дороги, Зануда Дерек идет». Перед нами расступились так, будто должно было проследовать стадо овец. В таких случаях мне становилось жаль Дерека и хотелось его защитить. Я почти что заново влюбилась в него и во время танца поцеловала его в шею. Когда в конце вечера выпустили воздушные шары, я нырнула в толпу, схватила самый большой, какой только удалось достать, и преподнесла его Дереку. Как мать, ублажающая ребенка, с которым никто не хочет играть.

После ежегодного Обеда и Бала мы всегда занимались любовью. Дерек без конца при этом болтал, спрашивал меня про разных мужчин, которые тоже там были. Он все представлял себе, как м-р Сибсон, управляющий (весом в двадцать три стоуна), и я совокупляемся прямо на бальном полу, а его сотрудники отплясывают вокруг.

Я вышла замуж за Дерека, потому что была в него влюблена. Мне было восемнадцать.

Назад: 15. В три минуты все кончено
Дальше: 17. Костюм от Нормана Хартнелла [19] плюс парусиновые тапочки

Загрузка...