Загрузка...
Книга: Империя Дикого леса хдл-3
Назад: Глава одиннадцатая В сердце диколесской чащи
Дальше: Глава тринадцатая Встреча у Древа

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава двенадцатая

Пятнадцатое лето

Сначала она не поняла, на что наступила. Подумала, должно быть, садовник обронил какую-нибудь безделицу, садовый инструмент. Нога подвернулась, она на секунду потеряла равновесие и коротко чертыхнулась про себя.

Это был один из тех летних дней, что словно тянутся бесконечно, жара стояла страшная, и с трудом верилось, что трава, пожелтевшая пятнами в местах, где садовник поливал слишком небрежно, не вспыхивает ярким пламенем. Она стояла в саду и пропалывала клумбы с полевыми цветами; солнечные лучи, проникая через щели соломенной шляпки, расцвечивали ее кожу легкими, сияющими веснушками. Точнее, ей казалось, что пропалывала. В какой-то момент мысли затуманились, разум помутился от жары и солнца, она уронила лопату и покачнулась. Тогда она решила, что надо бы выпить стакан воды, и осторожно двинулась в сторону усадьбы, успокоив слуг, которые оторвались было от дел, обеспокоенные здоровьем госпожи.

— Все хорошо, — сказала она. — Это просто жара.

А потом споткнулась, выругалась тихонько и подняла ногу, чтобы посмотреть, на что наступила: но это оказался не потерянный садовый инструмент. Это был игрушечный кубик.

Глядя на забытую деревяшку — видно, бывшую когда-то одним из зубцов крепостной стены или вершиной пирамиды — она вдруг с изумлением осознала, как быстро прошло время. Этот маленький кубик, когда-то столь любимая и незаменимая для ребенка вещь, был теперь не нужнее каких-нибудь обносков, давно переживших ту пору, когда они были в моде. Она подняла его и оглядела, поворачивая туда-сюда в ослепительных лучах солнца.

И тут она услышала его голос.

— Мама! — звал сын, тот самый мальчик, который однажды в далеком прошлом потерял здесь этот столь важный кубик. Его голос теперь звучал глубже, раскрывая зарождающиеся нотки глубокого отцовского баритона, но она по-прежнему слышала в нем голос ребенка, ее мальчика. Она помедлила, не отзываясь; ей хотелось услышать его снова.

— Мама! Ты где? — раздалось чуть громче. Звук доносился с другой стороны усадьбы, оттуда, где тень особняка окутывала крокусы и пожелтевшие цветы обожженных солнцем рододендронов.

— Алексей! — крикнула она в ответ, сложив рупором руки в перчатках. — Я здесь!

И тогда из завесы тени появился ее сын: мальчик пятнадцати лет и четырнадцати зим от роду. Он был одет в нарядный костюм, недавно пошитый и так ловко сидящий на его тонком, красивом стане. Волосы его, как всегда летом, горели красновато-коричневыми искрами, которые растворятся в привычных русо-каштановых волнах, стоит сезону подойти к концу. Она знала все это наизусть; знала каждое время года в его жизни.

Украшения и ленты сняли только вчера, вместе с огромным, в тридцать футов шириной, плакатом «Поздравляем с пятнадцатилетием, Алексей!», который простирался между шпилями-близнецами остроконечных крыш особняка. Подарки прибывали лавиной. Послы отдаленных провинций являлись, казалось, каждые пятнадцать минут и вручали то ежевичную настойку, то деревянные игрушки ручной резьбы, которые мальчик давно перерос; являлись они и с робкими прошениями, которые Григор стоически выслушивал, отводя просящего в сторону и терпеливо кладя руку ему на плечо. Для народа устроили парад, и оркестр играл торжественный марш, а семейство с помоста наблюдало за излияниями всеобщей любви к наследнику престола. Алексей высиживал все это с таким неизбывным терпением, с таким неослабевающим вниманием, что Александра бросала взгляд на сына каждый раз, как чувствовала в груди вспышку скуки; его очаровательное, с правильными чертами лицо, прямой и спокойный взгляд придавали ей сил. Из него должен был выйти отличный губернатор-регент. В этом не было никаких сомнений.

Когда площадь опустела, а июльское солнце вышло из зенита и начало клониться к зеленым холмам далеко на западе, настал заветный час. Вернувшись в усадьбу, где суетились слуги, подготавливая все к вечернему торжеству, Григор позвал сына с собой к каретному сараю, якобы помочь в каком-то скучном деле. Алексей, хоть голос его уже выдавал накопившуюся за день усталость, бодро согласился, и оба вышли в парадные двери. Со двора до Александры донеслось громкое восклицание сына — и в этом тоненьком вскрике прозвучало еще не до конца покинувшее его детство. Она торопливо подошла к окну, чтобы посмотреть, как начальник конюшен при сияющем гордостью Григоре подводит мальчику его первую собственную лошадь — угольно-черную кобылу с ослепительно-белой звездой между карих глаз.

Что ж: вот он. Пятнадцатилетний мальчик. Уже больше не ребенок. Юноша. Почти взрослый. Будущий мужчина. Политик. Государственный деятель. Муж. Отец. Ее сын.

— Мама! — снова позвал мальчик. — Я хотел покататься на Чернушке, но папа сказал, что сначала нужно спросить у тебя.

— Неужели? — вскинула она брови, забавляясь. Жара отступила. Стакан воды показался абсолютно ненужным. Появление мальчика освежило ее. — Так и сказал?

Алексей знал эту игру:

— Да, так и сказал. А я сказал, что спрошу. И вот я здесь.

— И?

— И… — Алексей улыбнулся шире. — Можно?

— Ты говорил с мистером Купером? — это был начальник конюшен.

— Нет, но папа сказал, что его можно попросить, если он не очень занят.

— А алгебру сделал?

Улыбка исчезла, сменившись лукавым выражением лица:

— Да, мама. Мисс Брайтон говорит, что я справился довольно удачно.

— Довольно?

— Так она сказала, — он помедлил, гадая по лицу матери. — Это ведь хорошо, правда?

Александра постаралась сдержать материнскую заботу:

— А отец сказал, что можно?

— Да, — сказал Алексей и немного расслабился, видя, что шансы внезапно возросли. — Он сказал, что можно, но надо спросить у тебя.

— Что ж, хорошо, — согласилась Александра. — Поговори с мистером Купером. Если он не слишком занят.

Мальчик просиял.

— Да, мама! — внезапный энергический порыв буквально подбросил его в воздух, и он молнией понесся на другую сторону усадьбы.

Александра окликнула сына по имени. Мальчик, только-только достигнув тени дома, остановился. Тогда она что-то сказала ему — что-то, что никак не могла вспомнить потом, позже, когда снова и снова проигрывала всю сцену в мыслях, как закольцованную пленку. Тот момент, когда мальчик ступил в тень, каждый раз обрывался, плавно и безупречно сливаясь с картинкой, которая ему предшествовала — с тем, как он вышел к ней из убежища той же самой тени. Она что-то ему сказала: быть может, пару слов предостережения, знак материнской заботы, надеясь, что он унесет их с собой, как амулет, хранящий от беды. Или что-то неважное? Бессмысленное требование, напоминание, что подобные радости всякий раз нужно заслужить прилежным трудом. Ответа так и не нашлось. Позже она пыталась силою мысли вылепить из этого тумана, из странного темного пятна в ее памяти простое утверждение: она сказала, что любит его. Что он для нее — все. Но он исчезал, и кадры начинались снова — жара, солнце, кубик под ногой, звук его голоса.

Потому что больше ничего не было.

Пожалуй, бессмысленно и вспоминать.

Она стоит в садовом чулане и стягивает с рук перчатки. Вешает соломенную шляпу на крючок. Что-то коротко говорит главному садовнику. Вспоминает про стакан воды. Открывает заднюю дверь, проходит через застекленный зимний сад по черно-белым клеткам пола в фойе. Здоровается со служащим, занятым работой. Входит в кухню, тихо кивает прислуге, стараясь быть незаметной. Подставляет пустой стакан под кран. И тут: крик со двора, громкий крик, доносится через окно. Поднимает глаза и видит, как взбесившаяся вороная лошадь встает на дыбы. Мистер Купер пытается удержать поводья.

Ее сын Алексей, только-только отпраздновавший пятнадцатое лето, лежит на земле.

Она уронила стакан в раковину — хрустальные осколки разлетелись крошечным взрывом — и понеслась к парадным дверям. Распахнула их настежь — в ее изящных руках откуда-то взялись невиданные силы — и бросилась во двор. От каждого удара сердца все внутри содрогалось. Мистер Купер с воплями пытался сдерживать лошадь, которая ржала и била копытами. Но никакие препятствия не могли помешать Александре добраться до сына, хоть она чувствовала, как лошадь колеблет воздух вокруг нее и взметает копытами гравий.

Кровь. Много крови. Мальчик был бледен и недвижен, словно камень. Словно белый камень. На землю лилась багровая струйка, собираясь в лужицу вокруг его головы. Волосы слиплись от свежей крови. Глаза были закрыты.

Она схватила сына за плечи и прижала к груди. Прокричала его имя. Обвила руками безвольное тело и стиснула в объятиях со всей силой и любовью, какие только в ней были. Ей показалось, что она ощутила несколько последних ударов его сердца. Слабых, призрачных. Словно завитки дыма, растаявшие так же быстро, как появились.

Она чувствовала, как он ускользает. Как четырнадцать зим исчезают в небытии.

Ей сказали, что лошадь что-то испугало. Вспышка яркого летнего солнца в витражном оконном стекле. Вспорхнувший из гнезда дрозд. Кобыла сбросила с себя его тонкое тело, словно куклу. Он ударился головой о булыжники и умер, не успев и вскрикнуть. Ей доказывали, ее уверяли, что мальчик ничего даже не почувствовал. Но никакие уверения не могли успокоить демона в груди Александры. Многие дни она провела у безжизненного тела сына; она велела агентам из похоронного бюро научить ее обмывать тело и исполнила омовение с той же любовью, с какой делала это, когда мальчик был жив, нежно проводя землисто-желтой губкой по его перламутровой коже. А ведь при жизни он всякий раз устраивал такой кавардак, когда его нужно было купать! Ей приходилось буквально силой держать сына среди брызг воды и пены, чтобы вымыть ножки, плечи, крохотные пальчики: он заливался радостным хохотом, а она пыталась сохранить самообладание и быть рассудительной матерью. Воплощенная картина умиротворения. А теперь он лежал тихо и совсем не возражал против купания.

Быть может, именно тогда она решила, что эта неподвижная вещь — не ее сын. Что было еще что-то неуловимое, некогда вдыхавшее жизнь в это мертвое тело. Мальчика похоронили со всеми почестями, и тот же оркестр, что играл на его дне рождения, пригласили для похорон. Григор, конечно, оставался в постели — он взвалил на себя вину за смерть сына и теперь едва мог подняться под этой тяжестью. Демон в ее груди рос и становился все шумнее, и муж стал ей противен. Пока гроб опускали в землю, она стояла молча, не обращая внимания на соболезнования других скорбящих.

Ей в голову пришла идея. Это случилось как-то ночью, когда она лежала рядом со своим спящим мужем, праздным и прикованным к постели. Закольцованная пленка, на которой Алексей выходил из тени усадьбы и снова убегал в ту же тень, вдруг развернулась. Ощущение было таким, словно, посмотрев один и тот же отрывок фильма сотню раз и не видя ничего нового, на сто первый она мельком углядела деталь, которую только она одна могла увидеть.

У нее появился план.

Григор умер. Глупец. Умер вскоре после похорон сына. Однажды она просто проснулась и обнаружила его мертвым, вот и все. Бедный Григор. Сердце в его груди просто налилось слишком большой тяжестью. Она ненавидела его за трусость. Оркестр едва разошелся, как пришлось снова собираться и играть на погребении губернатора-регента, которого должны были торжественно похоронить рядом с покойным сыном. В администрации воцарился хаос; прежнего главу только предали земле, как его молчаливая, мрачная жена уже была поспешно коронована вдовствующей губернаторшей, призванной править южным краем вместо мужа.

Но у новой правительницы были на уме иные заботы.

Она изучила древние тексты, отыскала себе советников: рыночных фокусников, поносимых обществом некромантов. Она пригласила их в усадьбу, не обращая внимания на укоряющие взгляды слуг. Вскоре воздух в душном здании пропитался запахами сандала и шалфея. Она начала с простых заклинаний: кусок красной ткани, если им правильно взмахнуть, мог обернуться певчей птичкой; ножки стола можно было заставить танцевать. Они обучили ее волшебным символам, которые помогут облегчить набухшее дождем облако, показали, от каких грибов бывают самые яркие видения — даже научили, как получить власть над плющом. Но она все требовала от своих наставников последнего заклинания: как вернуть душу обратно из края мертвых.

Разыскали и доставили в усадьбу странствующего травника, который утверждал, что родился в диколесской чаще. Он считался самым могущественным колдуном во всем лесу, могущественней северных мистиков, отвергших ее, когда она искала их совета.

«Дикари», — подумала она. «Знахари и дикари. Скоро они узнают, что такое истинная мощь».

Травник тихо сидел в кабинете вдовы, с безразличным видом оглядываясь вокруг. Одет он был едва ли не в отрепья, а на его макушке красовалась остроконечная шляпа. Белая патлатая борода доходила до самых колен старца, и в ней, казалось, нашли себе приют самые разнообразные живые существа.

— Нет, — сказал он наконец, когда досыта напился макового пива и опустошил поднесенную тарелку с рагу. — Невозможное это предприятье. Коли тело давно померло, то душу ему не вернуть. Вот подали бы мне его сразу, как преставился. Тогда очень возможно. А нынче — нет. Для такого дела сосуд нужон. А не туша гнилая.

— Какой сосуд? — спросила она, наклоняясь вперед, уязвленная в самое сердце тем, что этот отвратительный старик назвал ее сына гнилым. Это слово вызывало перед глазами невыносимые образы.

— Семечко, — проговорил он медленно, словно учитель, скупо отмеряющий ученикам свою мудрость. — Можно взять от плода семечко, и пусть плоть сгниет, обмануть его да заставить прорасти в стакане с водою.

— Вы хотите сказать, что душу моего сына можно вселить в стакан воды? — недоверчиво спросила губернаторша.

Травник заворчал.

— Нет, — сказал он. — Я сказать хочу, что искра жизни остается в самых крошечных кусочках тела и ее можно обманом — коли верное заклятье знать — заставить прорасти сызнова, да, правда, еще нужна подходящая би-о-сфера.

— Но как? И что вы имеете в виду под биосферой?

— Вам надобно смастерить для мальчика новое тело. Такое, чтоб все тонкости плоти и крови повторяло. Посадить туда семечко. Только тогда сумеет жизнь сызнова прорасти.

Она знала игрушечников, умевших создавать изумительной сложности механизмы вроде заводных кукол, которых ей в детстве дарили на дни рождения. Эти наверняка смогут собрать что-то подобное.

— Но где взять семечко? — спросила она.

Старик улыбнулся, обнажив ряд на редкость уродливых желтовато-коричневых пеньков.

— Зубы, — сказал он. — Надобно зубы раздобыть.

Так она и сделала; тело было тайно извлечено из могилы — присутствовали только она сама и невысокий, крепкий могильщик по имени Нед. Она смотрела, как он копает, и держала для него фонарь. В конце концов гроб достали. К этому времени Александре было уже все равно, в каком состоянии находится тело ее умершего сына. Она знала, что это — всего лишь использованная шелуха, банановая кожура, выброшенная на свалку. Она вырвала зубы один за другим, методично, словно ощипывала курицу, прежде чем отправить ее в духовку.

На следующий же день могильщик Нед был изгнан.

Но, чтобы создать нового мальчика, механическую копию живого, настоящего ребенка, нужны были специальные знания. Это был не простой механизм, не фарфоровая кукла, которая хлопает глазами и писается, когда ей поднимают левую руку. Перед ней стояла задача повторить работу Создателя, божественной сущности. Для этого она искала совета кузнецов и механиков, игрушечников и инженеров. Особенно известен своим искусством был медведь, живущий отшельником в самом отдаленном уголке Южного леса. Вот уже несколько поколений его семья ремонтировала усадебные часы. Сам медведь славился изготовлением маленьких безделушек — механических свиристелей, в точности повторявших поведение своих образцов из плоти и крови и носившихся стаями, стрекоча и заслоняя солнце, над рыночной площадью, где он продавал игрушки вопящей от восторга малышне. Но он не мог воссоздать человеческое дитя в одиночку. Для этого ему нужна была помощь механика Снаружи, человека, который существовал в легендах одних лишь игрушечников и жестянщиков. Он объяснял это дрожащим голосом, стоя в кабинете губернаторши, а та прожигала его взглядом со своей стороны письменного стола.

— Его зовут Кароль Грод, — сказал медведь. — Думаю, вместе мы могли бы смастерить такую вещь.

Чтобы доставить механика из какой-то отдаленной лачуги Снаружи, послали двух орлов. Губернаторша подивилась, как легко приказать принести себе что угодно, вещь или человека, из одной только прихоти. Демон в груди уже полностью завладел ею, и Александру не интересовал рассказ старика о том, как многие десятилетия его творения — крошечные приспособления из латуни и меди с замысловатыми механизмами внутри, щелкавшими и жужжавшими — поражали и восхищали Внешних детей и взрослых. Но его мастерство затмил дивный мир, который люди нашли на экранах и в компьютерах, механика забыли и забросили, он оказался никем.

Зато теперь у него появилась цель — здесь, в мире, который его племя называло Непроходимой чащей. Что ж, старик и медведь в уединении принялись за работу и начали создавать тело, в котором должна была поселиться душа Алексея. Душа ее сына.

Назад: Глава одиннадцатая В сердце диколесской чащи
Дальше: Глава тринадцатая Встреча у Древа

Загрузка...