Книга: «Раньше смерти не помрем!» Танкист, диверсант, смертник
Назад: 14
Дальше: Примечания

15

 

— Дед, прости. — Дверь в больничную палату открылась, и на пороге возник рослый вихрастый парень, смущенно и виновато улыбаясь. — Ты как?
— Нормально. — На иссушенных морщинистых щеках Виктора Федотовича Коломейцева мелькнула характерная фамильная усмешка.
Он закончил ту войну в Берлине, в мае сорок пятого. Три раза был ранен. Молодому двадцатипятилетнему старшему лейтенанту Виктору Коломейцеву предложили продолжить военную карьеру.
— Спасибо. Войной и армией сыт по горло, — заявил он тогда и демобилизовался при первой возможности.
Вокзал в Ленинграде был такой же, как и в сорок первом. Будто и не было этих страшных четырех лет. Он указал Лиде в письме номер поезда и время его прибытия. Они переписывались весь последний военный год. Связь удалось восстановить только через его родителей, после освобождения Гатчины от немцев в 1944 году. Из ее писем Витяй знал, что Лида в конце лета сорок первого уехала с матерью, маленьким братом и бабушкой к своим родственникам в Ленинград. Там ее и застала блокада. Все это время она провела в осажденном городе. Блокаду из всей своей большой семьи пережила только Лида.
Выйдя на перрон, Коломейцев искал ее глазами. Боялся, что не узнает, — так, похоже, и выходило. Он медленно двигался среди торопившихся людей. Мужчин среди них было очень мало, в основном женщины и девушки. Высокий, статный, в суконном кителе со стоячим воротником, на котором поблескивали боевые ордена и медали, старший лейтенант Коломейцев, надо полагать, производил впечатление.
— Товарищ офицер, вы не нас ищете? — забежав вперед, звонко спросили у него девушки, несмотря на сентябрь, одетые в легкие платья.
Витяй обвел их рассеянным взглядом и отрицательно покачал головой.
А Лида стояла совсем рядом с его вагоном, у вокзальной скамеечки. Такая маленькая и худая, что он даже замер от неожиданности. Они стояли, не двигаясь, несколько секунд, и она смотрела на него огромными-преогромными глазами. Потом он сделал шаг вперед и попытался пошутить:
— Вот и здравствуй. Я же сказал, что вернусь осенью. Немного задержался.
Она подошла к нему и раскрыла ладони. В них была заколка-бабочка, подаренная им при расставании.
— Вот, — отозвалась Лида и поежилась так, будто бы ей было холодно. — А больше никого нет. Все остальные умерли.
Витяй бросил чемодан прямо на перрон, обхватил ее, прижал к себе. Она горько заплакала навзрыд, и в той ситуации это было очень хорошо. Он осторожно гладил ее по голове:
— Все позади. Матрешка, мы живы.
Они поженились той же осенью. Квартиру Лидиных родственников на Петроградке отдали какому-то вернувшемуся из эвакуации партийному функционеру. Коломейцев не стал влезать в дрязги из-за жилых метров — забрал жену к себе в Гатчину, благо оба были оттуда. Он учился и работал одновременно, стал инженером на заводе. У них родился сын, и это было настоящим чудом, потому что Лиде врачи сказали, что детей у нее быть не может — таковы были последствия жизни и работы в блокадном Ленинграде. Федот Никифорович Коломейцев еще успел понянчиться с внуком. Мать Витяя умерла раньше. Как говорил отец, она заболела после того, как в освобожденную Гатчину стали приходить письма. Похоронки на близнецов доставили одновременно: они воевали на разных фронтах и погибли в один день. С тех пор у матери до самой смерти беспрерывно тряслась от нервного тика голова.
Приезжая в Ленинград, они с Лидой регулярно приходили на то место, где в блокаду был крематорий. В первую послевоенную весну Лида вырезала и развесила на ветках фотографии своих умерших родственников.
— Не знаю, но, может быть, они тут, — сказала она.
Витяй оглянулся — все деревья вокруг были увешаны фотографиями. Их было невозможно сосчитать: тысячи, десятки тысяч. Свежую майскую зелень на березах было не видно, и когда она шумела под порывами ветра, казалось, будто люди на фотографиях переговариваются. Потом на этом месте разбили парк.
— Горе не может заменить правду, — сказал как-то Коломейцев, когда они в очередной раз пришли туда.
— А ты скажи это им, — обвела взглядом высокие холмы перед ними Лида. Они оба знали, что это холмы из пепла сожженных здесь в блокаду людей.
— Они это знают, — проговорил Витяй и пристально посмотрел на нее.
Она лишь задумчиво покачала головой и снова перевела взгляд на холмы.
Старый семеновский фельдфебель отдал Богу душу в середине шестидесятых. Федот Никифорович вроде даже и не болел ничем. Вернулся домой с товарной станции, где дорабатывал сторожем, усмехнулся, перекрестился, лег и умер. Витяй похоронил отца на гатчинском городском кладбище, рядом с могилами матери и тети Оли Земцовой. А они с Лидой прожили целую жизнь.
Как-то уже в брежневские времена в книжном магазине Коломейцеву попались на глаза военные мемуары. Фотография убеленного сединами автора — полковника, ветерана, орденоносца — показалась Витяю знакомой. Коломейцев прочитал на обложке фамилию — «П. Сверчкевич».
— Ну и фрукт, — покачал головой Витяй.
— Ты его знаешь? — Лида подошла сзади и заглядывала ему через плечо.
— Ага.
Он купил книгу. Прочитав ее от корки до корки в тот же вечер, вышел на кухню и бросил на стол. Грустно произнес:
— И ведь многие решат, что действительно так и было…
Лида ничего не сказала, только посмотрела на него задумчиво. Они почти никогда не разговаривали между собой о войне.
Бывало, конечно, у них с Лидой всякое. Но теперь Коломейцев точно признавался себе: во всем, что касалось его лично, он был с ней совершенно счастлив. Ее не стало уже в начале двухтысячных. Сын предложил переехать к нему в Питер.
— Нет, я сам, — твердо ответил Виктор Федотович и остался в родной Гатчине. — Да и чего я вам мешаться буду…
Как это обычно бывает, чаще других деда навещал внук. Слушать дедовские суждения было интересно.
— Думай! — неизменно повторял Виктор Федотович. И, ткнув пальцем в телевизор (большую часть времени, надо сказать, выключенный — Коломейцев предпочитал книги и радио), напоминал: — Не глотай вот это, а всегда думай!
Многое в его суждениях, наверное, не вязалось со взглядами людей его поколения. А возможно, с созданным стереотипом из взглядов, которые якобы у этих людей непременно должны были быть. Да и в любом поколении всегда были, есть и будут люди разные. Как-то, немного посмотрев помпезные торжества на 9 мая, он недовольно выключил телевизор. Высказался резко:
— А упырей не убавилось. Полно со всех сторон!
И пояснил удивленно взглянувшему на него Витяю-младшему:
— Все уши о ней прожужжали, да только невозможно построить национальную идею вот на этом. Они же опять врут. В лучшем случае — недоговаривают. Столько народу полегло, что век на коленях стоять будешь, грехов своих не отмоешь. Встал хоть кто-нибудь, покаялся? Нет — снова людей разменной монетой делают. Тогда жизни скопом забирали, теперь память о них…
В другой раз они смотрели документальный фильм про генерала Власова. Исторические передачи Виктор Федотович уважал. Впрочем, как и внук. Он первый и произнес задумчиво:
— Ну вот как с этим быть?..
Кивнув на экран, Коломейцев заявил:
— А я тебе так скажу, Витя. Они были нужны хотя бы затем, чтобы нам не могли совсем уж беззастенчиво врать об этой войне.
Коломейцеву вспомнился один из их разговоров с Барсуковым, в сорок третьем году, перед его отъездом на офицерские курсы. После некоторого молчания он добавил:
— Знаешь, каждый сам решал, с какого из зол начинать. Не спеши судить — ты тогда не жил.
Он старался так и поступать — не судить. Ему очень не хватало Лиды — с ней они почти никогда о войне не разговаривали, а молчали. И это было красноречивее любых разговоров. Выходило, что никого и не судили…
Несмотря на свои годы, особых поводов жаловаться на здоровье у Коломейцева не было. Даже зрение не очень подводило. Он продолжал много читать — теперь к излюбленной классике и историческим книгам добавилось еще и чтение духовное. Он регулярно ходил в Покровский собор, стараясь не пропустить ни одной службы. Незаметной и, наверное, последней фигурой из совсем уже далекого прошлого мелькал на церковных службах сгорбленный старушечий силуэт — его одноклассницы Зинки Кудрявцевой. Погруженная в себя, она подолгу стояла на коленях перед иконами. Своей семьи и детей у Зинки так и не сложилось. Других людей из времени своего детства Коломейцев, большую часть жизни проживший в одном городе, уже не встречал. Он невольно подумал, что с таким усердием, с каким сейчас Зинка ходит в церковь, раньше она и ей подобные ходили на комсомольские и партийные собрания. Но тут же одернул себя — ибо, как известно, не судите…
А три дня назад внук сразил его в самое сердце. Как оказалось, в прямом и переносном смысле. Не специально, конечно. Тоже любитель истории, Витяй-младший наткнулся в Интернете на любопытные фотографии. Долго изучал их дома, рассматривал, тщательно сравнивал с семейным альбомом — сомнений быть не могло, на одной из фотографий был дед! Только совсем молодой. Группа советских танкистов была снята на фоне огромного танка КВ-2. Он распечатал фотографии, стилизовав их под карточки того времени, даже вырезал узорчатую бахрому по краям и привез в Гатчину. Виктор Федотович надел очки, взял в руки общее фото и остолбенел. На него смотрели его однополчане: слегка усмехающийся Иван Евграфович Барсуков, младший лейтенант Ивлев с чехлом от фотоаппарата ФЭД на шее, чуть смущенно улыбающийся Матвей Москаленко. А рядом с ними стоял он сам — двадцатиоднолетний старший сержант Коломейцев. Качество изначального снимка было таково, что Коломейцев даже разглядел у себя перекосившийся сержантский треугольник на торчащей из-под комбинезона петлице. Потом, когда выходили из окружения, он его потерял, и, получив замечание от Барсукова, вышивал нитками новый…
«Скорая» приехала быстро. С сердечным приступом Виктора Федотовича доставили в гатчинскую больницу, что на Рощинской улице…
— Привет от отца. Мы тебе тут апельсинов взяли, — осторожно поставил на тумбочку пакет внук.
— Лучше коньяка, — отозвался Коломейцев. — И ломтик лимона.
И, увидев на лице внука замешательство, еще раз усмехнулся:
— Шучу. Давай выкладывай, какие подробности нарыл. Не может быть, чтобы не нарыл.
— Да тут целая история…
— Давай историю.
— Только ты как, — внук похлопал себя по груди, — выдержишь?
— Раньше смерти не помру. Рассказывай.
— Уверен?
— Слушай, я тут с сердцем лежу. Со слухом у меня все в порядке. И с головой, слава богу, пока что тоже.
Витяй-младший начал искать в Сети человека, выложившего снимки. Ему ответили неожиданно быстро, из Франции. А когда узнали его фамилию и задали еще несколько уточняющих вопросов, то прислали большое письмо, по сути — целые воспоминания.
— Собственно, вот, — Витяй вытащил папку с распечатанным текстом. — Ее зовут Ольга Сергеевна Земцова-Головина. Фотографии из архива ее деда, а тут подробное письмо…
Коломейцев-старший взял в руки бумаги, надел очки и углубился в чтение. Писала дочь его друга детства, так неожиданно исчезнувшего Сереги Земцова. Про Земцовых ни Федот Никифорович, ни его жена после войны не распространялись — как воды в рот набрали. Было только известно, что тетю Олю арестовывали и вскоре по возвращении домой она умерла. Но это было еще перед самой войной. Без него. Про Серегу ни слова, а может, и не знали… Значит, вон как судьба сложилась. Побег через границу — во дают! Был кадетом — ничего себе! Затем Русский корпус на Балканах — Коломейцев читал про них: белые, как, кстати, и его отец. Пишет, что отец Сереги тоже белый. Вот так номер — служили вместе с Федотом Никифоровичем у Юденича! Батя, Царствие ему Небесное, про Серегиного отца ни звука до гробовой доски. Впрочем, сам помнил, как жили — слова лишнего не скажи… Молодцы, однако, однополчане-семеновцы. Стоп — отец Сереги… В памяти выплыли вечера у костра на озере, увлекательные рассказы о дальних странах… Это ясно. А пленка? Ее передал тогда лейтенант Ивлев этим, на грузовике… Коломейцев видел их тогда издалека. Так что ж, они, выходит?.. Вот так встреча тогда была, а мы и не знали. «Бранденбург-800». Наслышан, конечно. Воистину неисповедимы пути Господни! И как же все запутано и переплетено в человеческих судьбах!..
Виктор Федотович читал долго. В памяти, как мозаика, достраивались кусочки, которые либо невозможно было до этого отыскать, либо не хватало времени сопоставить друг с другом что-то виденное, слышанное, хранившееся где-то в глубине его сознания. Теперь мелкими деталями дорисовывалась картина истории двух семей, сквозь которую отчетливо крупными мазками была видна наша общая для всех страшная и трагическая история двадцатого века. История, актуальная по сей день. Отчего-то Коломейцев совсем не удивлялся большинству из тех новых фактов, которые узнавал сейчас, — будто всегда подсознательно догадывался о существовании многих из них. Наверное, для этого всю жизнь были основания…
«Мой дед, Земцов Александр Николаевич, после войны жил во Франции и скончался в 1976 году», — писала Ольга Сергеевна Земцова-Головина. Она также писала, что Александр Николаевич после второй войны до самой смерти принимал активное участие в деятельности белоэмигрантских организаций, как военных, так и культурно-просветительских. Дальше она излагала некоторые мысли Земцова — он всегда хотел вернуться в Россию, но понимал, что это возможно только после освобождения ее от большевиков. То, что это случится, он не сомневался никогда — ведь пало иго татарское, падет и советское. Лично он приложил для этого усилий больше, чем многие другие. И уж коль скоро эти усилия при его жизни не увенчались успехом, значит, дело было в чем-то другом, касающемся всех нас, поколения спустя. Сейчас у нас есть шанс вернуться к себе самим. Снова стать русскими. Нельзя его упустить второй раз, писала Ольга Сергеевна. Сам же Земцов в своих усилиях не видел чего-то необыкновенного. Как он говорил ей, он всего лишь выполнял свой долг. Пожалуй, даже строже и тверже, чем многие из его современников, добавляла она от себя. Без компромиссов. И всегда служил только своей Родине. Как бы это иногда ни выглядело со стороны, ему не за что было просить прощения. Прощения просит тот, кто виноват, а он ни в чем виноватым себя не считал. Некоторые поступки Земцова и его единомышленников вызывают неоднозначную оценку. Но ключ к их пониманию следующий: их никогда нельзя будет понять с позиций гражданского противостояния, но только с позиций русской общности и целостности. Она писала, что он также не жалел ни о чем в своей жизни, кроме одного — обстоятельства вынудили нас пролить реки братской крови. Но если бы не было их сопротивления, мы бы умерли духовно, даже если бы остались жить физически. Испытания посланы для того, чтобы мы стали сильнее. И когда по-настоящему вернуться к источникам своей духовной силы — полностью зависит от нас. Эти источники всегда для нас открыты. Даже если кажется, что все пропало и выхода нет. Все это было изложено не в виде нравоучения или полемики, а очень тепло и просто, с христианской любовью к людям. Это были мысли и переживания близких ей людей и ее собственные, которыми она охотно делилась. Удивительно, как ты можешь измениться и сколько всего получить, если просто научишься слушать других людей. Нам этого постоянно не хватает.
Дальнейшие строки Коломейцев прочитал с нескрываемой грустью — из них следовало, что два года назад не стало и Сереги…
Он отложил письмо. Долго молчали. Потом он сам уже дополнял фактами со своей стороны и комментировал пришедшее послание для внука. Даже настоял, чтобы тот сделал карандашные пометки на полях в некоторых местах. Объяснил просто:
— Знаешь, никто за нас не сохранит нашу подлинную историю…
Слава Богу, младшему Витяю и не надо было объяснять такие вещи.
— Теперь ты тоже владеешь всеми подробностями. Ответь ей за меня, — кивнул Виктор Федотович на листы. — Может, приедет. Сейчас времена вроде поменялись. Хотя… — Он криво усмехнулся. — Ну, где могилы, ты знаешь.
— Конечно. Обязательно.
— Да, кстати, дай-ка фотографию.
В руках у Коломейцева оказалось осторожно протянутое фото. Он написал карандашом на обороте:
«24 июня 1941 года, район Скаудвиле». И перечислил имена всех танкистов, изображенных на снимке, которые удалось вспомнить.
— Вышли ей обратно.
Через неделю Коломейцева выписали. Он бодро вышел на Рощинскую.
— Дед, давай довезу, я на машине.
— Поезжай домой в Питер, — махнул рукой внуку. — Я пройдусь. Спасибо. Семье привет.
Перед тем как расстаться, в продолжение бывшего у них в больнице разговора сказал:
— А ты понял, в чем главный подвох двадцатого века?
— О как! В чем?
— Мы все время воевали друг с другом. И воюем до сих пор. Именно это и есть самое трагичное… Ладно, бывай!
— Дед, погоди, забыл совсем… — Витяй щелкнул брелком, достал из машины предмет небольшого формата. — Вот, Ольга Сергеевна вчера по электронной почте прислала.
Это была еще одна распечатанная фотография. Витяй не поленился также стилизовать ее под старину. Коломейцев взял снимок в руки. С фотографии на него внимательно смотрели молодой поручик и девушка в платье сестры милосердия. Ниже шрифтом с завитушками было выведено: «ПетроградЪ, 1916». Тетю Олю Земцову он на фото узнал сразу. А вот офицера, как ни пытался, вспомнить не мог. Он понимал, что это Александр Николаевич Земцов, отец Сереги, — но тех нескольких коротких ночных встреч на озере у костра в далеком детстве было недостаточно, чтобы образ ожил.
— Красивые какие, — заглядывая деду через плечо, проговорил Витяй.
— Молодые все красивые, — усмехнулся Виктор Федотович. И, протягивая фото обратно, проговорил: — Храни их вместе с танкистами.
…Коломейцев медленно брел по городу. Конечно же, он все еще продолжал находиться под впечатлением письма. Мысли в его голове крутились сообразные. Он дошел до угла улиц Соборной и Карла Маркса. Почему-то Соборной вернули ее прежнее название, переименовав из Советской, а его Багговутовской до сих пор нет — оставили улицей Карла Маркса. Усмехнулся — очень символичный перекресток. В каждом городе найдется такой, и не один. Просто шизофрения общественного сознания какая-то. Будто нарочно взяли и законсервировали ее через названия. Во время оккупации еще и нацисты переименовывали Гатчину в Линдеманштадт (по имени своего командующего армией), а многострадальную Багговутовскую в очередную Гитлерштрассе. Ну так это явления одного порядка с большевиками. Очень хотелось верить, что скоро мы обязательно излечимся от болезни до конца. Вспомнился отец, который никогда не признавал новых названий. Вспомнился также их разговор с Серегой про улицы, спор с Зинкой. Память с возрастом так подробно рисует картины давно прошедшего… Впрочем, у него еще было очень важное дело в настоящем. Коломейцев двинулся дальше.
Синие купола Покровского собора ловили блики заходящего солнца, как и много лет назад. Внутри было тихо и торжественно. Коломейцев поставил одну свечу за всех и сделал шаг назад. Он стоял очень-очень долго, склонив голову, поминая всех фигурантов описанных в письме событий, стараясь не забыть никого. Память не подводила, и он был этому рад — повторял затем про себя имена родителей и близнецов, Лиды, ее родственников и Земцовых, Ивана Евграфовича Барсукова и танкистов с фотографии, и еще многих, многих других. А в ответ они как будто выходили все из словно приглушенных тонов и оттенков, из легкого полумрака приделов храма и становились рядом с ним. Он поминал их всех вместе, потому что русская кровь, бескорыстно пролитая за Россию, всегда достойна уважения и поминовения. Единственно ею мы и спасемся. Только должна она вся снова стать нашей, пролитая со всех сторон, до капельки. Ему было очень хорошо и легко сейчас от того, что не нужно с этим спорить и никому ничего доказывать. Хотя бы здесь и сейчас. Ведь все мы оказались распяты с двух сторон на кресте русской смуты. В конце концов, он прожил жизнь, и раз уж на исходе ее пришел к этому мнению, то, значит, и имеет на него право. Потому что это очень важно — иметь свое собственное, никем не навязанное мнение, к которому ты пришел сам. А еще, слава богу, на нем жизнь не заканчивается.
Он продолжал стоять в храме, совсем не чувствуя усталости, читая молитвы и смотря, как потрескивают оплывающие свечи.

notes

Назад: 14
Дальше: Примечания