Загрузка...
Книга: Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры
Назад: Сталинские приоритеты: феномен — «кризисного прагматизма»
Дальше: Усмирение голодом. Намерения и расчеты

Глава 3

ГОЛОД. 1932–1933 гг

Реквизиции и государственная помощь

В силу прежде всего политических причин проблемы голода 1932–1933 гг. в последние годы стали предметом разногласий между историками. Исходной точкой споров являются несколько очевидных и общепризнанных фактов. Во-первых, в результате хлебозаготовок 1932 г. основные сельскохозяйственные районы страны поразил жесточайший голод, который продолжался до нового урожая. Во-вторых, причиной этого голода были не природные катаклизмы, а целенаправленные действия сталинского руководства, жесткой рукой, невзирая на миллионные жертвы, изымавшего из деревни последние ресурсы. В-третьих, голодающему крестьянству практически не оказывалась государственная помощь, являвшаяся обычным способом смягчения голода в истории досоветского и начального советского периода. В-четвертых, основная часть голодающих районов (прежде всего Украина и Северный Кавказ) были окружены полицейскими кордонами, не допускавшими выезд крестьян в более благополучные области, что вело к еще большему увеличению смертности. Все это позволяет историкам утверждать, что голод имел рукотворный, искусственный характер. И в этом пункте мы вновь упираемся в проблему мотивов и логики действий высшего руководства страны, прежде всего Сталина.

Первое серьезное исследование проблемы голода 1930-х годов было проведено Р. Конквестом, книга которого «Жатва скорби», как и другие работы этого выдающегося историка, вызвала огромный интерес и споры. Блестяще написанное исследование основывалось на доступных в то время материалах — в основном свидетельствах советских граждан, переживших голод, и иностранных наблюдателей, волею случая оказавшихся в СССР. Концепция Конквеста исходила из того, что голод 1932–1933 гг. был прежде всего голодом-геноцидом, намеренным уничтожением украинского крестьянства на Украине и Северном Кавказе. Таким кровавым способом, считал Конквест, Сталин укреплял свою диктатуру, в частности, подавлял особо опасное для режима противостояние Украины политике большевиков и ее стремление к самостоятельности. Было бы неправильно списывать такие трактовки только на счет политической ангажированности. Картина, открывавшаяся перед глазами западных историков в результате изучения источников, действительно была ужасной. Сотни, тысячи свидетелей утверждали, что голод был вызван тем, что государственные уполномоченные забирали весь хлеб до последнего зерна, а специальные команды не выпускали крестьян из обреченных на голод деревень. С этими свидетельствами невозможно было не считаться.

После распада СССР теория антиукраинского голода-геноцида получила широкое распространение и стала частью государственной идеологии независимой Украины. Пользуясь широкой поддержкой со стороны государства, украинские историки сумели создать ряд важных трудов по истории голода, а главное — ввести в оборот значительный комплекс документальных материалов. Российские историки, в своем большинстве отвергающие теорию антиукраинского голода-геноцида, доказывают, что эта трагедия имела общесоюзный характер и затронула почти все народы СССР. Однако достижения российских историков в изучении этой проблемы и выявлении новых документальных источников пока выглядят достаточно скромно. Усилий историков-аграрников, объединявшихся вокруг патриархов этого направления В. П. Данилова, И. Е. Зеленина, Н. А. Ивницкого, оказалось недостаточно. Работы представителей этого кружка, таких, как пензенский профессор В. В. Кондрашин, автор самой полной и значительной работы по истории голода в российских регионах, чрезвычайно важны, но немногочисленны. Дефицит комплексных исследований голода, а также его политической составляющей не позволяют восполнить также всевозможные бюрократические запреты на доступ к российским архивам.

В любом случае дискуссии, несмотря на их политический подтекст, способствовали развитию научной историографии проблемы. В целом преодоленными можно считать упрощенные трактовки причин голода, исходившие из того, что голод был организован на основе прямого приказа из Москвы и что сталинское государство располагало значительными запасами хлеба для предотвращения голода. Один из инициаторов изучения проблемы Р. Конквест в письме авторам новейшей книги о голоде Р. У. Дэвису и С. Виткрофту в сентябре 2003 г. писал, что он никогда не полагал, что «Сталин преднамеренно вызвал голод 1933 г. Нет. Я доказывал, что в условиях неминуемого голода, имея возможность предотвратить его, он следовал “советским интересам” вместо того, чтобы прежде накормить голодающих.

Таким образом, сознательно поощрял голод». По мнению итальянского историка А. Грациози, выступившего с интересной и стимулирующей дискуссию статьей, столкнувшись с проблемой голода, во многом неожиданного для сталинского руководства следствия коллективизации, Сталин и его окружение на определенном этапе решили использовать эту ситуацию для реализации целей укрепления диктатуры. Подавление Украины путем продолжения и интенсификации реквизиций продовольствия было важнейшей задачей этой политики. Момент смены курса, как считает Грациози, наступил осенью 1932 г., когда в Москве приняли решение «придать голоду в определенных республиках и регионах “плановый” характер (решение, которое современные историки иногда ошибочно считают принятым еще до 1932 г.)». Таким образом, общесоюзный голод 1931–1933 гг. с определенного момента превратился на Украине и Северном Кавказе в голодомор, осознанную и спланированную политику террора голодом.

В ином направлении развивается изучение голода, который охватил в 1931–1933 гг. Казахстан. По количеству жертв в процентом соотношении к численности населения голод в этой республике был самым значительным на территории СССР. Однако, насколько мне известно, никто из историков не ставит вопрос о голоде-геноциде в Казахстане. Важные исследования, проведенные в последние годы, описывают казахский голод как результат насильственной коллективизации и перевода на оседлый образ жизни животноводов-кочевников. Это вызвало массовую гибель скота. Важную роль, как и повсюду, играли непомерные государственные хлебозаготовки, лишавшие кочевников-животноводов, полностью зависевших от закупок хлеба, существенной части продовольственных ресурсов.

Существенным событием в историографии голода 1930-х годов был выход в 2004 г. книги одного из самых известных и заслуженных историков советской экономики Р. У. Дэвиса из Великобритании и его коллеги из Австралии, специалиста по статистике и демографии С. Виткрофта. Это — фундаментальное обобщающее исследование сельского хозяйства и голода начала 1930-х годов, отражающее уровень сегодняшних знаний о советской аграрной экономике этого периода. В работе Дэвиса и Виткрофта содержатся многие принципиально важные сведения и цифры. Вместе с тем книга вызвала дискуссию на Западе, которая (как и сама книга), к сожалению, остались незамеченными и в России, и на Украине. В основном спор шел о политических аспектах проблемы голода. В дальнейшем изложении я буду использовать положения перечисленных публикаций в той мере, в какой они касаются основного предмета данной книги — изучения механизмов принятия решений и роли Сталина в трагических событиях 1932–1933 гг.

Общая картина эскалации голода и факторы этой эскалации вполне изучены. Разрушение наиболее жизнеспособных крестьянских хозяйств и создание вместо них низкоэффективных колхозов, государственные реквизиции не только излишков продукции, но значительной части основных фондов вели к сокращению посевных площадей, катастрофическому сокращению поголовья скота, падению агрокультуры. Основой этого быстро нараставшего кризиса и его основным результатом было невероятное ослабление трудового потенциала деревни. Голодные и ограбленные государством крестьяне бежали из деревень в города и на стройки. Те, кто оставался, не хотели и часто не могли работать в колхозах. Высшей точки этот кризис достиг в период хлебозаготовительной кампании осени-зимы 1932–1933 гг. Хотя новый урожай, как обычно, принес некоторое облегчение, он не мог успокоить крестьян, с самого начала получивших невыполнимые планы заготовок. Осознавая угрозу распространения и усиления уже начавшегося голода, крестьяне искали способы самостоятельного спасения, отказываясь работать на государство. Урожай 1932 г., средний в силу природных причин, собирался с огромными потерями. Хлеба становилось все меньше. Руководствуясь естественным стремлением не допустить повторения голода, как крестьяне, так и низовые работники пытались создать страховые запасы и всячески саботировали вывоз хлеба в счет заготовок. Заготовки в июле и августе существенно отставали от планов. После значительного нажима из центра в сентябре план был почти выполнен. Однако это были последние возможности деградирующей деревни. Октябрь ознаменовался провалом. Месячный план по СССР был выполнен на 57 %. Основные житницы, Украина и Северный Кавказ, дали примерно треть месячного плана. Годовой план заготовок на 25 октября по Украине был выполнен всего на 39 %.

В первую половину осени, возможно, под влиянием относительно успешных заготовок в сентябре Сталин колебался и выжидал. Так и не решившись (или не желая) сменить целиком украинскую верхушку, Сталин 16 сентября и 1 октября 1932 г. провел через Политбюро решения о назначении на Украину двух новых работников. Заместитель председателя ОГПУ СССР И. А. Акулов был направлен первым секретарем ключевого Донецкого обкома партии, а энергичный и жесткий первый секретарь Средне-Волжского обкома М. М. Хатае-вич получил пост второго секретаря ЦК компартии Украины. Хата-евичу явно отводилась роль чрезвычайного комиссара по хлебозаготовкам.

Однако кадровые перестановки не решали коренной проблемы, вызвавшей кризис. Вполне осведомленное о невыполнимости планов и нарастании голода, сталинское руководство продолжало политику маневров и некоторых уступок. В сентябре-ноябре планы заготовок были уменьшены для вымиравшего от голода Казахстана, а также для Северного Кавказа, Украины и в меньшей степени для Нижней Волги. В результате план заготовок хлеба по крестьянскому сектору (колхозы и единоличники) по сравнению с августом к концу ноября снизился с 17,4 до 15,6 млн тонн. Однако эти вновь сильно запоздавшие решения уже не могли оказать серьезное воздействие на противостояние государства и крестьянства.

На самом деле Сталин и его окружение определенно не рассчитывали на возможность достижения компромисса с крестьянством. Основная ставка делалась на насильственные методы продразверстки. Об этом свидетельствовал и опыт предшествующих лет, и отмеченные в предыдущей главе половинчатые и лживые по своей сути попытки воздействовать на крестьян весной и летом 1932 г. Ноябрь 1932 г. можно считать временем окончательного и неприкрытого поворота исключительно к методам продразверстки и начала полномасштабной войны против крестьян. Организаторами этого решающего наступления в деревне были чрезвычайные московские комиссии, отправленные в ноябре-декабре в основные зерновые районы — на Северный Кавказ (под руководством Кагановича), Украину (под руководством Молотова, а затем Кагановича), в Поволжье (под руководством Постышева).

Высказывания сталинских эмиссаров и характер решений, принятых под их надзором, нацеливали на резкое ужесточение политики в деревне. Признавая «некоторое снижение урожайности» по природным причинам, московские лидеры утверждали, что местные работники ошибочно полагали, что «хлеба нет» и на основании этого фактически прекратили борьбу за заготовки. Это привело к усилению саботажа. Как минимум 40 %, а то и половина хлеба была разворована. Задача таким образом состояла теперь в том, чтобы выявить путем обысков этот хлеб и забрать его для государства. Борьба, заявляли Молотов и Каганович, будет напряженной, с большими жертвами.

Не сидел без дела и оставшийся в Москве Сталин. Он внимательно следил за цифрами хлебозаготовок и определял направления карательных акций. 29 ноября 1932 г. Сталин направил полномочным представителям ОГПУ Украины, Северного Кавказа, Средне-Волжского, Нижне-Волжского, Западно-Сибирского краев, Уральской, Западной и Московской областей (копии руководителям ОГПУ Менжинскому, Ягоде и Прокофьеву) телеграмму, в которой требовал высылать в секретный отдел ЦК копии допросов и сообщения по делам о саботаже хлебозаготовок, вредительстве и хищениях в колхозах и совхозах, которые «представляют интерес с точки зрения извлечения поучительных выводов». Такие указания резко активизировали карательные акции органов ОГПУ в связи с хлебозаготовками.

Первые сведения, поступившие в ответ на приказ Сталина, касались не только рядовых «кулаков» и «вредителей», но и руководителей колхозов и районного аппарата. Именно по этому каналу, от председателя ГПУ Украины Реденса, в секретный отдел ЦК ВКП(б) попали материалы о руководителях Ореховского района Днепропетровской области, которые якобы давали указания колхозам не выполнять план хлебозаготовок. Сталин решил сделать «Ореховское дело» показательным и распорядился разослать эти материалы широкому кругу партийно-государственных руководителей вплоть до председателей районных исполкомов. В сопроводительном письме, подписанном Сталиным, говорилось, что преступления ореховских руководителей «являются характерными для значительной части районов Советского Союза» и «лишний раз показывают, что организаторами саботажа являются в большинстве случаев “коммунисты”, т. е. люди, имеющие в кармане партбилет, но давно уже переродившиеся и порвавшие на деле с партией». Сталин требовал арестовать руководителей Ореховского района и «дать им от 5 до 10 лет тюремного заключения каждому».

Следствием нажима со стороны Москвы и ее уполномоченных в основных сельскохозяйственных районах под лозунгом возвращения «разворованного» государственного зерна началась тотальная реквизиция последних ресурсов, включая семенные фонды и личные продовольтственные запасы крестьян, в том числе законно полученные на трудодни. Власти фактически действовали как шайка разбойников, которая вторглась в чужую страну. Многочисленные документы, которые открылись в последние годы, рисуют ужасную картину насилия над деревней. Крестьян арестовывали и отправляли в ссылку, в ряде случаев, как на Северном Кавказе, целыми станицами. У голодавших крестьян отбирали последнее имущество и выгоняли из домов. Особый интерес команды мародеров, состоявшие из местных чиновников и активистов, прибывавших из городов, проявляли к скрытым запасам — так называемым «ямам», куда крестьяне, следуя вековым традициям страховки от голода, закладывали зерно. Для того чтобы заставить голодных людей указать на «ямы» и другие запасы (что фактически означало обречь свою семью на смерть), применялись самые жестокие методы. О том, как э го происходило в станице Вешенская на Северном Кавказе, Сталину подробно сообщал М. А. Шолохов в письме от 4 апреля 1933 г.: «Было официально и строжайше воспрещено остальным колхозникам пускать в свои дома ночевать или греться выселенных (не выполнивших задания по хлебосдаче. — О. X). Им надлежало жить в сараях, в погребах, на улицах, в садах. Население было предупреждено: кто пустит выселенную семью — будет сам выселен с семьей […] 1090 семей при 20-градусном морозе изо дня в день круглые сутки жили на улице. Днем, как тени, слонялись около своих замкнутых домов, а по ночам искали убежища от холода в сараях […] Председатели сельских советов и секретари ячеек посылали по улицам патрули, которые шарили по сараям и выгоняли семьи выкинутых из домов колхозников на улицы. Я видел такое, чего нельзя забыть до смерти […] Ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками […] В Базковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком. Всю ночь ходила она по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком погреться. Не пустили […] Под утро ребенок замерз на руках у матери […]». Подробно описывал Шолохов другие «методы», которые применялись для выколачивания хлеба, — массовые избиения, сажание голыми зимой в холодные амбары, инсценировки расстрелов, прижигание раскаленным железом, подвешивание за шею и допросы полузадушенных людей и т. д.

Тотальные реквизиции хлеба и другого продовольствия в деревне были главной причиной резкого усиления голода. Хотя в той или иной степени голодало или испытывало серьезные продовольственные трудности население всех частей страны, в наибольшей степени голод поразил регионы, население которых составляло более 70 млн человек из 160 млн общего населения СССР. Общее количество жертв голода не поддается сколько-нибудь точному определению, в том числе потому, что сталинское руководство делало все возможное для сокрытия истинных масштабов трагедии. Современные оценки жертв голода имеют разброс от 5 до 8 млн человек. Даже самые низкие цифры огромны. При этом невозможно подсчитать, например, сколько людей в результате голода перенесли тяжелейшие заболевания, остались инвалидами и умерли несколько лет спустя после того, как сам голод прекратился. От голода люди теряли человеческий облик. Родители выгоняли детей на улицу или отвозили на ближайшие железнодорожные станции и бросали там. Это явление было характерно для всех голодающих районов. Широкое распространение оно получило, в частности, в Казахстане, несколько лет страдавшем от страшного голода. «Многие кочевники бросают детей на произвол судьбы, — сообщал, например, Сталину в марте 1933 г. заместитель председателя СНК РСФСР Т. Р. Рыскулов. — […] Массы беспризорных детей скапливаются по городам и станциям железных дорог в Казахстане. Казашки приносят и бросают детей перед учреждениями и домами. Казахские органы еще в конце 1932 г. официально сообщали о неустроенных еще 50 тыс. казахских беспризорных детей. Существующие детдома в Казахстане переуплотнены и немало смертности среди детей […]». По сообщениям Актюбинского отряда Красного Креста, как писал Рыскулов, «детскому населению грозит полное вымирание[…]», на станции Аягуз был зафиксирован случай, когда мать бросила двух своих детей под поезд, в Семипалатинске мать бросила двух детей в прорубь. В пищу потреблялись различные отходы, мясо павших животных, разрывались скотомогильники. В голодающих деревнях были съедены все кошки и собаки. Чрезвычайно широкое распространение получил каннибализм. Люди ели не только мясо умерших от голода, но нередко убивали и съедали своих родственников или односельчан. Типичными были случаи, когда матери убивали одного ребенка, чтобы прокормить их мясом других своих детей. Как отмечалось в сообщении ГПУ по Киевской области от 12 марта 1933 г., «в ряде случаев людоедство переходит даже “в привычку” […] В пораженных людоедством селах с каждым днем укрепляется мнение, что возможно употреблять в пищу человеческое мясо. Это мнение распространяется особенно среди голодных и опухших детей». Страну охватили эпидемии. В 1932–1933 гг. в СССР было зарегистрировано более 1,1 млн случаев заболеваний сыпным тифом и более 0,5 млн — брюшным тифом.

Несмотря на старания властей локализовать голод, серьезные трудности затронули также промышленные центры, находившиеся на особом положении под защитой системы государственного карточного снабжения. Скудные пайки и регулярное недоедание вплоть до опухания и смерти были причиной дальнейшего падения производительности труда в промышленности и строительстве. Даже по официальным оценкам, производительность труда в 1932 г. практически не росла. Себестоимость же промышленной продукции превзошла те размеры, которые могла выдержать обескровленная страна. Городские жители (хотя и в меньшей мере, чем крестьяне) страдали от таких последствий голода, как эпидемии. В ноябре 1932 г., например, свыше 160 случаев заболеваний сыпным тифом в день фиксировали даже в сравнительно благополучной пролетарской столице СССР, городе Ленинграде.

Перечислением подобных фактов и описанием ужасающих бедствий, обрушившихся на СССР, можно заполнить еще не один десяток страниц. В мирное время, более чем через десять лет после завершения кровопролитных войн, Советский Союз оказался в положении, напоминавшем военную разруху.

Очевидно, что массовый голод должен был вызвать активизацию и широкое распространение антиправительственных настроений, причем не только в тех слоях населения, которые изначально являлись противниками советской власти, но и у голодающих сторонников режима. Правда, судя по документам, пик открытых волнений и бунтов в деревне остался позади. В условиях голода физически истощенные, боровшиеся за выживание люди не имели сил на коллективные действия. Сопротивление политике реквизиций и бесчинству заготовительных команд переместилось в значительной мере на индивидуальный уровень. Заметным были также, особенно в осенние месяцы 1932 г., фактический саботаж чрезвычайных хлебозаготовок многими низовыми руководящими работниками. Осознавая масштабы угрозы голода, они старались обмануть государство, преуменьшали данные о реальных запасах хлеба, выдавали авансы по трудодням, создавали семенные запасы и т. д. По сути дела, эти люди действовали как нормальные руководители, думавшие о сохранении своих хозяйств и жизней крестьян. Однако в условиях сталинского экономического зазеркалья их действия оценивались как преступление.

Кризис рубежа 1932–1933 гг. оказался одним из самых серьезных испытаний, с которым столкнулся сталинский режим в период своего становления. Для того чтобы удержаться у власти, сталинское руководство фактически ввело в стране военное положение и развернуло новую кампанию массового террора. Идеологическим обоснованием этой очередной фазы Гражданской войны был лозунг подавления сопротивления крестьянства, которое под влиянием и руководством «кулаков» и других «вражеских элементов» боролось против колхозов и саботировало хлебозаготовки. Фактически, обращаясь к городским рабочим и активистам, поддерживающим режим, сталинское руководство заявляло: хлеб в деревне есть, но его прячет кулак, срывая планы «социалистического строительства», заставляя голодать страну в целом и ваши семьи в частности. Это был достаточно эффективный лозунг, апеллировавший не только к политическим чувствам актива, но и дававший выход социальному недовольству измученного городского населения. Акцентирование внимания на крестьянском саботаже позволяло снять вину за провал политики коллективизации с руководства страны. Агрессор, начавший войну, обвинил в агрессии свою жертву, посмевшую оказать сравнительно слабое сопротивление.

В единый поток в 1932–1933 гг. слились многочисленные формы репрессий. Наиболее заметными среди них были: 1) тотальные реквизиции, аресты, расстрелы и депортации крестьян (включая выселение целых станиц на Кубани) в связи с хлебозаготовками; 2) фабрикация дел о контрреволюционных подпольных организациях (которые затрагивали в большей мере сельскую и городскую интеллигенцию, включая национальную интеллигенцию); 3) выселение из городов и пограничных районов «социально чуждых» и «социально опасных» элементов в связи с введением с начала 1933 г. паспортов; 4) репрессии против крестьян, пытавшихся бежать из голодающих деревень в города и более благополучные районы; 5) чистка партии. В общем под удар этих акций попали несколько миллионов человек. Государственный террор в период голода преследовал две основные цели. Первая — принудить крестьян к подчинению и получить хлеб в голодающей деревне. Вторая — поддержать стабильность режима в условиях кризиса. Активизировалась обычная для Сталина политика уничтожения потенциальной «пятой колоны».

О бескомпромиссности и жестокости войны с крестьянством свидетельствовал полный отказ государства оказать серьезную помощь голодающей деревне даже после того, когда голод достиг крайних пределов. Несмотря на то, что резервы государства, как показали последние исследования, не были столь значительны, как предполагалось ранее, они все же существовали. Даже после выделения деревне весной 1933 г. сугубо прагматической помощи семенами и продовольствием для обеспечения колхозников, выходивших на полевые работы, на 1 июля 1933 г., т. е. накануне поступления нового урожая, государственные запасы составляли по всем зерновым культурам около 1,4 млн тонн, в том числе более 1 млн тонн продовольственных хлебов. Нельзя исключить, однако, что по каким-то причинам хлеба осталось больше. По подсчетам В. П. Данилова, крестьянское хозяйство в России ежегодно потребляло 262 кг зерна на душу. Даже если принять самую низкую и не вызывающую сомнений цифру неизрасходованных запасов на 1 июля 1933 г. (более 1 млн тонн), то получается, что за счет этого зерна по нормальным нормам можно было кормить целый год около 4 млн человек, а по голодным нормам еще больше. Более впечатлительная картина получается, если учесть ресурсы, направленные в голодные годы на экспорт. Несмотря на вынужденное сокращение, экспорт зерна оставался немалым — 1,8 млн тонн в 1932 г. и 223 тыс. тонн в первые шесть месяцев 1933 г. В целом, по мнению В. П. Данилова, только за счет использования запасов и прекращения экспорта можно было предотвратить массовую смертность от голода.

Наконец, одним из важнейших обвинений в адрес Сталина в связи с голодом 1932–1933 гг. является полный отказ от закупок продовольствия за границей и от международной помощи. Получение продовольствия извне, несомненно, могло спасти огромное количество жизней. Историки справедливо напоминают, что большевики под руководством Ленина приняли международную помощь во время голода 1921–1922 гг. Некоторые современные исследователи полагают даже, что Сталин мог принять такую помощь даже без слишком больших потерь на международной арене. Добавим, наконец, что существовали некоторые другие зарубежные источники, к которым, как уже говорилось, в ограниченных размерах сталинское правительство прибегало еще в начале 1932 г. — например, закупка продовольствия у восточных соседей СССР. Однако Сталин, как свидетельствуют документы, даже не рассматривал возможность какого-либо серьезного обращения к зарубежной помощи.

Таким образом, суть проблемы «организованного голода» составляют два взаимосвязанных вопроса — почему, несмотря на голод, сталинское руководство продолжало массовые реквизиции хлеба в деревне и почему отказалось от помощи крестьянам. Многочисленные документы подтверждают точку зрения А. Грациози о коренном изменении сталинской политики в конце 1932 г. Начавшись как нежелательное и в этом смысле «случайное» (хотя и вполне предсказуемое) следствие сталинской политики коллективизации, голод приобрел особую остроту в результате дополнительных действий (бездействия) властей в конце 1932 — начале 1933 г. Дискуссионным остается вопрос о причинах этих вполне осознанных действий Сталина.

Назад: Сталинские приоритеты: феномен — «кризисного прагматизма»
Дальше: Усмирение голодом. Намерения и расчеты

Загрузка...