Загрузка...
Книга: Чайник, Фира и Андрей: Эпизоды из жизни ненародного артиста. -0
Назад: Титан
Дальше: Космонавт

Тово-с

Реже всего в наших долгих разговорах со Славой мы говорили на религиозные темы.

Меня крестили в шестилетнем возрасте. В нашей семье верила только мать, ей даже бывали знамения, которые, как это ни странно, сбывались. Меня то тянуло к церкви, то отвращало от нее. Жизнь концертанта — светская жизнь. Мы похожи на спортсменов, на публичных девок — не до религии тут. И ремесло заедает. И общество. Хотя, конечно, и в нашем цеху есть шибко религиозные люди, зачастую смешные и юродивые.

Когда у меня очень верующая подружка завелась, я вообще религию возненавидел. Она изнуряла себя постами, падала с голодухи в обморок, бегала со свечками «на канун» и записочками «за здравие» и «на помин души». Каялась, причащалась, совещалась с «батюшкой» об интимных делах. Надевала платок, ужасно серьезничала, наставляла меня, целовала иконы и плакала от умиления перед гробами со старыми костями, исходила изуверством. А я любил ее здоровой, веселой и скептически настроенной, какой она и была на самом деле, если бы не попы, не посты и не вся эта дурь перед Пасхой да Рождеством.

И Слава, и я любили русские церкви. Слава хорошо знал многие знаменитые русские монастыри и храмы. Зайдем, бывало, зимой в Белого Николу на очень Комсомольском проспекте, оба большие, в шубах. Перекрестится Слава, как медведь, обоим смешно. Музыку любили слушать на Троицу. Два хора перекликаются. Красота, веселая удаль! В этот день наша мрачная византийская церковь вся в листочках зеленых, веточках живых. А то всегда мрак да печаль. Только однажды Слава высказался откровенно на божественные темы. Говорил сравнительно долго, что ему было не свойственно. Зашла у нас речь о поэзии. Слава говорит: «Знаете, Андрей, я поэзии вообще не понимаю, не по-ни-ма-ю! Только Пушкин — там да, все понятно и гениально! А всех остальных — нет, они мне как-то и непонятны, и не нужны».

— Но ведь музыка тесно связана с поэзией!

— Не знаю, мне кажется музыка, гораздо больше всего остального, похожа на театр. Почти каждое музыкальное произведение — это немножко театр, а выступление артиста на публике — заведомо.

— А религия, мессианства всякие, эсхатологии, наш Скрябин, Петр Ильич.

— Ах, да, Петр Ильич…

Тут Слава процитировал свое двустишие о Чайковском:

Петр Ильич любил слугу,

Но об этом ни гу-гу.

Он очень любил нарочито дурацкие двустишия. Часто декламировал мне свои перлы:

Старый Павлов был жесток.

Он собачкам делал шок.

 

У Малявина был толст

Красок слой, что клал на холст.

Не были чужды ему и политические сарказмы, в полном противоречии с «официальным имиджем» отрешенного от жизни артиста-отшельника:

Гитлер, Геринг, Геббельс, Гесс,

Не заслуживают месс.

 

«Тихий Дон» украден был,

Автор Шолоховым слыл

O Владимире Ашкенази:

Где же Вова столько лет,

Вовы не было и нет!

Однажды Рихтер попытался родить дурацкое двустишие о нееврействе Тарковского и сочинил первую строчку:

А Тарковский, коль еврей.

Дальше не получалось. Я ему помог:

Так не был бы он Андрей!

— Точно, — воскликнул Слава, и потом часто повторял это двустишие по поводу и без.

— Скрябин, ну да, там больше этого всего, как в Вашей сонате, дамочки там разные, с папиросками.

Слава комично изобразил «нервных эротичных дам», покуривающих «опасные» папироски. После моего концерта в Туре Слава иначе как «Ваша» четвертую сонату Скрябина не называл. Я в четвертой сонате дамочек и папиросок не видел. Мне представлялись в начале сонаты падающие в каких-то «эротических изнеможениях» золотые звезды. По мере безумного ускорения музыки они заполняли солнечными протуберанцами ослепительно сияющий светло-синий космос. Экстатически бурлящий в коде.

— Юдина, вот, была религиозна, и это в ее музыке чувствуется, делает ее убедительной, даже если она и играет все шиворот-навыворот!

— Ну Юдина-то была совсем тово-с.

Слава любил это выражение и часто так называл людей, казавшихся ему безнадежными идиотами, каковых среди музыкантов было много. Тово-с.

Он поморщился чуть-чуть брезгливо и продолжил говорить со своим плавающим немецким акцентом.

— Религия, Бог… Да ну. Что это за штука такая? Сколько раз я хотел верить, а я бы мог, со всей страстью! Но как верить-то, когда никаких подтверждений! Даже никаких знаков! Сколько раз я молился горячо и просил контакта. Дай знак, прокукуй кукушкой семь раз, постучи стуком в потолок или стену, прогреми громом вот сейчас, когда я Тебя прошу! Никогда, ни-ког-да. Одно малюсенькое доказательство — и я бы верил так, как и подвижникам не снилось! А так, ну как верить, когда Он вечно молчит?! Что верь, что не верь — молчит! Ну и махнул я на это все рукой. Нет так нет! В кого верить, когда никого нет? Черт хоть различим, ну там в поступках, в злодействах. Тогда я за черта.

Я шел от него домой тогда морозным вечером через Никитские во — рота. Снежок тонкий с сине-черных небес сыпался. Чистый Скрябин. Так было благодатно, что и никаких ответов не требовалось. Вот он, главный ответ — дышать, идти, смотреть, любить, играть на рояле. Какое счастье! Рай земной. Как же мог Рихтер, всю жизнь проведши между ответами Бога — между Шопеном, Равелем, Гайдном, Рахманиновым — этих ответов не увидеть, этих знаков не понять. И ведь чего захотел? Чтобы ему Господь, как кукушка, кукукал и, как Жучка в цирке, лаял. По заказу лауреата сталинской премии Рихтера. А не вышло, так и губки надул.

Почему-то особенно я его любил именно тогда, когда убеждался, какой же он непроходимый болван. Какой тово-с!

Назад: Титан
Дальше: Космонавт

Загрузка...