Книга: Медленный человек
Назад: Глава 28
Дальше: Глава 30

Глава 29

– Только не визит без предупреждения, – говорит он. – Я не люблю, когда люди являются ко мне, не предупредив заранее, и сам не наношу визиты без предупреждения.
– И тем не менее, – отвечает Элизабет Костелло, – нарушьте ваше правило всего лишь раз. Это настолько спонтаннее, нежели писать письма, настолько по-соседски. А как же иначе вам увидеть вашу тайную невесту у ее домашнего очага, chez elle?
Ему вспоминается детство, Балларэт тех дней, когда еще не были распространены телефоны, когда в воскресенье днем они вчетвером садились в синий «рено» голландца и без предупреждения отправлялись наносить визиты. Какая скука! Единственные визиты, которые он вспоминает с удовольствием, – это на участок к другу их отчима, садоводу Андреа Миттига. Это у Миттига, в тесном пространстве за огромной бочкой с водой, среди паутины, он вместе с Принни Миттига проводил волнующее исследование различий между мужчиной и женщиной.
«Обещай, что приедешь в следующее воскресенье», – шептала Принни Миттига, когда визит подходил к концу, когда был выпит малиновый сок и съеден миндальный пирог и они снова садились в машину, нагруженные помидорами, сливами и апельсинами из сада Миттига, собираясь в обратный путь на Уиррамунда-авеню. «Не знаю», – отвечал он с бесстрастным видом, хотя сам горел желанием продолжить эти уроки.
– Поли и Принни снова играли в доктора, – объявляла его сестра с заднего сиденья, где было их место.
– Не играли! – протестовал он, толкая ее вбок.
– Allez, les enfants, soyez sages!  – увещевала их мать.
Что касается голландца, то он, сгорбившись за рулем, был занят тем, чтобы объехать рытвины на дороге, и никогда ничего не слышал.
Голландец ездил с минимальной скоростью. Это была его теория вождения, усвоенная в Голландии. Когда нужно было подняться в гору, мотор начинал стучать и кашлять; за ними скапливалась целая вереница автомобилей, которые гудели. Но на голландца это не действовало. «Tou-jours presses, presses, – говорил он скрипучим голландским голосом. – Ils sont fous! Ils gaspillent de l'essence, c'est tout!»  Он не собирался gaspiller свой essence ни для кого. Так они и ползли до наступления сумерек, без света, чтобы сберечь аккумулятор.
«Oh la la, ils gaspillent de l'essence! – шептали, подражая голландскому акценту и давясь от смеха, он и его сестра на заднем сиденье, где пахло гнилыми луковицами георгинов, в то время как мимо проносились настоящие автомобили – „шевроле" и "студебеккеры". – Merde, merde, merde!»
Голландец пристрастился к шортам. До чего же нелепо выглядел этот голландец, с его бледными ногами и клетчатыми гольфами, в мешковатых шортах среди настоящих австралийцев! Зачем вообще их мать вышла за него замуж? Позволяет ли она ему делать с ней это в темной спальне? Когда они думали о голландце с его штукой, делающем это с их матерью, то готовы были сгореть со стыда и возмущения.
«Рено» голландца было единственным в Балларэте. Он купил его подержанным у какого-то другого голландца. «Renault, l'auto la plus econo-mique» , – объяснял он, хотя его машина всегда была не в порядке, всегда стояла в ремонтной мастерской, ожидая, когда из Мельбурна прибудет та или иная деталь.
Здесь, в Аделаиде, нет «рено». Нет Принни Миттига. Никакой игры в доктора. Только реальность. Следует ли нанести им последний визит без предупреждения, в память о прежних временах? Как воспримут это Йокичи? Захлопнут ли они дверь перед носом незваных гостей? Или, поскольку они вообще-то из того же мира, что и Миттига, мира ушедшего или уходящего, их встретят приветливо, угостят чаем с пирогом и отправят домой, нагруженных подарками?
– Настоящая экспедиция, – говорит Элизабет Костелло. – Неведомый континент Мунно-Пара. Уверена, это поможет вам отойти от себя.
– Если мы нанесем визит в Мунно-Пара, то не для того, чтобы я отошел от себя, – возражает он. – Во мне нет ничего такого, от чего мне нужно убегать.
– И как мило с вашей стороны пригласить меня, – продолжает Элизабет Костелло. – Разве вы не предпочли бы поехать один?
«Всегда весела, – думает он. – Как утомительно, должно быть, жить с кем-то, кто так непоколебимо весел».
– У меня и в мыслях не было ехать без вас, – отвечает он.

 

Много лет тому назад ему приходилось колесить по Мунно-Пара, на пути в Гоулер. Тогда тут было всего несколько домишек, разбросанных вокруг автозаправочной станции, а за ними – кустарники. Теперь тут всюду улицы и новые дома.
Наррапинга-клоуз, семь – этот адрес стоял на бланках, которые он подписывал для Марияны. Такси останавливается перед домом в колониальном стиле; зеленый газон окружает аскетичный маленький прямоугольный японский сад: плита из черного мрамора, по которой струится вода, камыши, серые булыжники. («Совсем настоящий! – восхищается Элизабет Костелло, выбираясь из машины. – Просто подлинный! Дать вам руку?»)
Шофер передает ему костыли. Он расплачивается.
Дверь слегка приоткрывается; их подозрительно оглядывает девушка с бледным флегматичным лицом и серебряным колечком в носу. Бланка, предполагает он, средний ребенок, магазинная воровка, его негаданная протеже. Он надеялся, что она такая же красавица, как ее сестра. Но нет, это не так.
– Хэлло, – говорит он. – Я Пол Реймент. Это миссис Костелло. Мы надеемся увидеть твою маму.
Не говоря ни слова, девушка исчезает. Они всё ждут и ждут на пороге. Ничего не происходит.
– Я предлагаю войти, – говорит наконец Элизабет Костелло.
Они оказываются в гостиной, обставленной белой кожаной мебелью; с одной стороны – большой телевизионный экран, с другой – огромная абстрактная картина: вихрь оранжевых, лимонных и желтых тонов на белом фоне. Над головой – кондиционер. Никаких кукол в народных костюмах, никаких закатов над Адриатикой, ничего, что напоминало бы о прежней стране.
– Все настоящее! – снова восклицает Элизабет Костелло. – Кто бы мог подумать!
Он предполагает, что эти замечания о настоящем в некотором смысле направлены в его адрес; он предполагает, что в них заключена ирония. Но он не может догадаться, что за этим кроется. Предполагаемая Бланка просовывает в дверь голову.
– Она идет, – произносит девушка нараспев и снова исчезает.
Марияна не сделала никаких усилий, чтобы принарядиться. На ней синие джинсы и белая хлопчатобумажная блузка, не скрывающая плотную талию.
– Итак, вы приводите свою секретаршу, – говорит она без всяких предисловий. – Что вы хотите?
– Это не конфронтация, – говорит он. – У нас тут небольшая проблема, и, я думаю, лучший способ ее решить – это спокойно побеседовать. Элизабет не моя секретарша и никогда ею не была. Просто друг. Она приехала со мной, потому что чудесный день и мы решили прогуляться.
– Поездка за город, – поясняет Элизабет. – Как у вас дела, Марияна?
– Хорошо. Ну что же, присаживайтесь. Хотите чаю?
– С удовольствием выпила бы чашечку чая, и Пол тоже. Если Пол скучает по чему-то из старого образа жизни, так это по обычаю заглянуть к друзьям на чашечку чая.
– Да, Элизабет знает меня лучше, чем я сам. Мне даже не нужно открывать рот.
– Это хорошо, – говорит Марияна. – Я делаю чай.
Шторы задернуты от палящего солнца, но сквозь щели видны два высоких эвкалипта во дворе и пустой гамак, подвешенный между ними.
– Стиль жизни, – замечает Элизабет Костелло. – Разве не так это называется в наши дни? Нашим друзьям Йокичам нужно соответствовать стилю жизни.
– Я не понимаю, почему вы подтруниваете над этим, – отвечает он. – Безусловно, в Мунно-Пара так же имеют право на стиль жизни, как и в Мельбурне. Зачем же им было покидать Хорватию, как не для того, чтобы самим выбирать себе стиль жизни?
– Я не подтруниваю. Напротив, я полна восхищения.
Возвращается Марияна с чаем. С чаем, но без пирога.
– Итак, зачем вы приходите? – осведомляется она.
– Мог бы я побеседовать с Драго, совсем недолго?
Она качает головой.
– Нет дома.
– Хорошо, – продолжает он. – У меня есть предложение. У Драго ключи от моей квартиры. Во вторник утром я уйду и буду долго отсутствовать. Уйду в девять и вернусь не раньше трех. Могли бы вы сказать Драго, что мне было бы приятно, когда я вернусь домой, увидеть, что всё на своем месте, как раньше.
Следует долгое молчание. На Марияне синие пластиковые босоножки. Синие босоножки, темно-красные ногти на ногах. Хотя он бывший фотограф-портретист, а Марияна бывший реставратор картин, их эстетические понятия резко расходятся. Весьма возможно, что и в других вопросах их взгляды резко расходятся. Например, их отношение к словам «мое» и «твое». Женщина, которую он мечтал увести у мужа. Я хочу о вас заботиться. Хочу защитить, взять под свое крыло. Как бы это выглядело в реальности: заботиться о ней, двух ее враждебно настроенных дочерях и вероломном сыне?
– Я ничего не знаю про ключи, – говорит Марияна. – Вы даете Драго ключи?
– У Драго были ключи от парадного входа, когда он у меня жил. Когда пользовался моей квартирой. Один ключ у вас, второй – у Драго. Он может выносить вещи из квартиры и может приносить их обратно. Независимо от того, дома ли я. Воспользовавшись ключом. Не знаю, как мне объяснить это еще яснее.
На столе – хромированная зажигалка в форме раковины наутилуса. Марияна закуривает сигарету.
– У вас тоже есть жалобы? – спрашивает она Элизабет. – Вы тоже думаете, что мой сын – вор?
Элизабет театрально пожимает плечами.
– Не знаю, что и подумать, – отвечает она. – В наши дни перед молодежью столько соблазнов… Это слово… «вор»… Такое большое, такое тяжелое, такое… окончательное. В Америке используют слово «кража». Крупная кража, мелкая кража – и много градаций между ними. Полагаю, что Пол имеет в виду мелкую кражу, самую мелкую, такую мелкую, что вещь как бы и не украли, а одолжили. Вы это хотели сказать, Пол? Что Драго, или скорее один из друзей Драго, одолжил у вас пару вещей, которые вам бы хотелось получить обратно. Он кивает.
– Так вот для чего вы приходите! – говорит Марияна. – Никакого телефонного звонка, просто стучите в дверь, как полиция? Что он берет? Что, вы говорите, он берет?
– Фотографию из моей коллекции. Фошери. Оригинал заменен копией, копией, которую подделали – уж не знаю, для какой цели. И мы не полиция. Это же смешно. Полиция не приезжает на такси.
Марияна машет в сторону телефона. Им дают понять, что визит закончен? Но он даже не допил свой чай.
– Оригинал? – повторяет она. – Что это такое – оригинальная фотография? Вы наводите камеру, вы делаете копию. Вот как работает камера. Камера похожа на ксерокс. Так что же такое оригинал? Оригинал – это уже копия. Не то что картина.
– Это вздор, Марияна. Софистика. Фотография – это не сама вещь. То же самое и картина. Но от этого ни то ни другое не становится копией. Каждая становится новой вещью, новой в этом мире, реальной вещью, новым оригиналом. Я лишился оригинального снимка, который представляет для меня ценность, и хочу получить его обратно.
– Я говорю вздор? Вы делаете фотографию, или этот человек, как его, Фошери, делает фотографию, потом вы делаете отпечатки – один-два-три-четыре-пять, – и все эти отпечатки оригиналы, пять раз оригиналы, десять раз оригиналы, сто раз оригиналы, никаких копий? Что же тогда вздор? Вы приходите сюда, вы говорите Драго, что он должен найти оригиналы. Для чего? Чтобы вы могли умереть и отдать оригиналы в библиотеку? Чтобы вы стали знаменитым? Знаменитый Пол Реймент? – Она поворачивается к Элизабет Костелло. – Мистер Реймент предлагает нам деньги. Вы это знаете? Он предлагает забрать меня с работы по уходу. Он обещает всем нам новую жизнь. Предлагает Драго новую школу, шикарную школу в Канберре. Предлагает платить, Теперь он говорит, мы у него крадем.
– Это верно лишь наполовину. Я предлагал о вас позаботиться. Предлагал также позаботиться о детях. Но я не предлагал новой жизни. Я не так глуп. Не существует такой вещи, как новая жизнь. У всех нас только одна жизнь, одна у каждого.
– Так почему же вы говорите, что Драго крадет?
– Не думаю, чтобы я употребил слово «красть», а если употребил, то беру его обратно. Драго, а скорее друг Драго, Шон, взял фотографию из моей коллекции, одолжил, и сделал копию, которую подделал, уж не знаю, каким способом, – вы разбираетесь в таких вещах лучше, чем я. Теперь мне хотелось бы получить обратно оригинал. После чего вопрос будет закрыт и все будет как прежде. Драго может приходить в гости, его друзья могут приходить в гости, он может ночевать, если захочет. Марияна, это нехорошо – привыкать одалживать и не возвращать, нехорошо для мальчика, который еще не вырос. Этого не потерпят в его новой школе, в колледже Уэллингтон.
– С Уэллингтоном кончено. У нас нет денег на Уэллингтон.
– Я предложил заплатить за Уэллингтон, мое предложение в силе. Ничего не изменилось. Я заплачу и за другие вещи. Дело не в деньгах.
– Значит, не в деньгах, так почему же вы так злитесь? Почему приходите стучать в дверь? Воскресенье, а вы приходите стучать в дверь, как полиция. Тук-тук.
Он никогда не умел спорить, особенно с женщинами – в спорах они затыкали его за пояс. Скажем, его жена. Вообще-то, когда он подумал об этом теперь, ему показалось, что именно из-за этого распался их брак: не то чтобы они так уж часто спорили, но он непременно проигрывал. Может быть, если бы он победил в споре хотя бы раз, они с Генриеттой и сейчас были бы вместе. Как скучно быть связанной с мужчиной, который даже не может дать достойный отпор!
И то же самое с Марияной. Возможно, Марияне хочется, чтобы он был тверже. Возможно, в глубине души она хочет, чтобы он победил. Если бы ему удалось настоять на своем, возможно, ему бы еще удалось ее удержать.
– Никто не злится, Марияна. Я написал вам письмо, но не отправил, а решил, что будет быстрее доставить его лично. Я оставлю его здесь. – Он кладет письмо на кофейный столик. – Оно адресовано Мэлу. Он может прочесть на досуге. Я также подумал, – он бросает взгляд на Элизабет Костелло, – мы также подумали, что было бы хорошо заехать на чашечку чая и поболтать, как это было принято в прежние дни. Это был милый обычай – заглянуть запросто, по-соседски. Будет жаль, если этот обычай отомрет.
Но Элизабет Костелло не оказывает ему поддержки. Элизабет Костелло откинулась на спинку стула, прикрыв глаза, погруженная в свои мысли. Слава богу, тут нет Любы, которая сверлила бы его взглядом.
– Только полиция приходит стучать в дверь, – не успокаивается Марияна. – Если вы сначала звоните по телефону, говорите, что приедете на чай, тогда вы никого не пугаете, как полиция.
– Вас напугали. Да. Простите. Нам следовало позвонить.
– Я согласна, – вмешивается в разговор Элизабет, очнувшись. – Нам следовало позвонить. Да, это нам следовало сделать. Это наша ошибка.
Молчание. Конец схватки? Он определенно проиграл. Но почетное ли это поражение, достаточно ли почетное, чтобы получить возможность отыграться, или он разбит наголову?
– Вы хотите такси? – спрашивает Марияна. – Вы хотите вызвать такси?
Он и Костелло обмениваются взглядами.
– Да, – отвечает Элизабет Костелло. – Если только Полу нечего больше сказать.
– Полу больше нечего сказать, – подтверждает он. – Пол приехал в надежде получить назад свою собственность, но сейчас Пол сдается.
Марияна встает и делает повелительный жест.
– Пошли! – говорит она. – Вы хотите посмотреть, какой Драго вор, я вам покажу.
Он пытается подняться с дивана. Хотя она видит, каких усилий ему это стоит, она не бросается помочь. Он переводит взгляд на Элизабет Костелло.
– Ступайте, – говорит Элизабет Костелло. – Я останусь здесь и переведу дух перед началом следующего акта.
Он с трудом выпрямляется. Марияна уже на полпути к лестнице. Он следует за ней, вцепившись в перила, осторожно передвигаясь со ступеньки на ступеньку.
«Посторонним вход воспрещен, – гласит бросающаяся в глаза надпись на двери. – Это касается Вас».
– Комната Драго, – поясняет Марияна и распахивает дверь.
Вся мебель в комнате из светлой сосны: кровать, письменный стол, книжный шкаф, столик для компьютера. В комнате идеальная чистота и порядок.
– Очень славно, – говорит он. – Я удивлен. Когда Драго жил у меня, он не был таким аккуратным.
Марияна пожимает плечами.
– Я говорю ему: мистер Реймент позволяет тебе устраивать беспорядок, чтобы ты его любил, но здесь ты не устраивай беспорядок, нет необходимости, здесь дом. Я также говорю ему: если ты хочешь идти в морской флот, хочешь жить в подводной лодке, учись быть аккуратным.
– Верно. Чтобы жить в подводной лодке, нужно поддерживать порядок. А Драго этого хочет – жить в подводной лодке?
Марияна снова пожимает плечами:
– Кто знает. Молодой. Еще ребенок.
Его собственное мнение относительно Драго, которое он не оглашает, заключается в том, что, вероятно, он поддерживает в комнате порядок как на корабле только потому, что у него над душой стоит мать. Марияна Йокич очень даже может внушить робость, когда этого захочет.
На стене над кроватью Драго прикреплены три фотографии, увеличенные до размеров плаката. Две из них Фошери: группа старателей; женщины и дети в дверях хижины из ветвей. Третья, цветная, запечатлела восемь гибких мужских тел в тот момент, когда они замерли в воздухе, перед тем как нырнуть в бассейн.
– Итак, – произносит Марияна.
Уперев руки в бока, она ждет, чтобы он заговорил.
Он подходит поближе и рассматривает вторую фотографию. К телу маленькой девочки с грязными ручками приставлена голова Любы, ее темные глаза его буравят. Монтаж не очень удачен: поворот головы не соответствует положению плеч.
– Всего лишь игра, – замечает Марияна. – Ничего серьезного. Всего лишь картинки. Игра с картинками на компьютере. Кто же тут вор? Современная игра. Изображения – кому они принадлежат? Вы хотите сказать: я навожу на вас камеру, – она тычет пальцем ему в грудь, – я вор, я краду ваше изображение? Нет, изображения ничьи – ваше изображение, мое изображение. Это не секрет – то, что делает Драго. Эти фотографии, – она машет в сторону фотографий на стене, – все на его веб-сайте. Любой может посмотреть. Вы хотите посмотреть на веб-сайт?
Она делает жест в сторону компьютера, который тихонько жужжит.
– Пожалуйста, не надо, – отмахивается он. – Я ничего не понимаю в компьютерах. Драго может делать какие угодно копии, мне все равно. Я просто хочу получить обратно оригиналы. Оригинальные снимки. Те, которых касалась рука Фошери.
– Оригиналы. – Внезапно она улыбается, довольно добродушно, словно до нее доходит: раз он не разбирается в компьютерах и в том, что такое оригинал, то он настаивает на своем не из упрямства, а потому что дурак. – О'кей. Когда Драго придет домой, я спрошу у него про оригиналы. – Она делает паузу. – Элизабет, – продолжает она, – она живет теперь с вами?
– Нет, у нас нет таких планов.
Она все еще улыбается.
– Но, может быть, хорошая идея. Тогда вы не один, когда случится… ну, знаете… несчастный случай.
Она снова делает паузу, и в это время до него доходит, что, наверное, она привела его наверх не только для того, чтобы показать картинки Драго.
– Вы хороший человек, мистер Реймент.
– Пол.
– Вы хороший человек. Пол. Но вам слишком одиноко в вашей квартире, вы знаете, что я имею в виду. Мне тоже было одиноко в Кубер-Пиди, перед тем как мы приехали в Аделаиду, так что я знаю, я знаю. Сидишь дома весь день, дети в школе, только бэби и я – Люба была тогда бэби, – и у вас, знаете, негатив. Так, может быть, у вас тоже негатив в вашей квартире. Ни детей, никого. Очень…
– Очень мрачно?
Она качает головой.
– Я не знаю это – что вы говорите. Вы хватаете. Хватаете что угодно. – Одной рукой она показывает, как хватают.
– Цепляюсь за соломинку, – предполагает он.
Она впервые дала понять, что ее английский недостаточен, чтобы выразить все, что она думает. Если бы только он говорил по-хорватски! Возможно, по-хорватски он смог бы петь от сердца. Слишком поздно учиться? Может ли он найти учителя здесь, в Аделаиде? Урок первый: глагол «любить».
– Во всяком случае, Элизабет может жить с вами, тогда вы забываете Марияну. Забываете также крестного отца. Это нехорошая идея, крестный отец, не реалистичная. Потому что где же он живет, этот крестный отец? Вы хотите, чтобы крестный отец приехал жить в Наррапинга-клоуз? Не реалистично – вы понимаете?
– Я никогда не просил о том, чтобы приехать к вам жить.
– Вы приходите тут жить, где вы тогда спите? Вы спите в кровати Драго? Где спит Драго? Или вы хотите спать со мной и Мэлом – два мужчины, одна женщина? – Она прыскает со смеху. – Вы этого хотите?
Он не может засмеяться. У него пересохло в горле.
– Я бы мог жить у вас во дворе, за домом, – шепчет он. – Я мог бы построить сарай. Я мог бы жить в сарае у вас во дворе и наблюдать за вами. За всеми вами.
– О'кей, – поспешно произносит она, – довольно разговоров. Элизабет приходит жить с вами, она все устроит, прогонит мгу.
– Мглу.
– Мглу. Смешное слово. В Хорватии мы говорим: ovaj glumi; это не означает мглу, не означает, что он мрачный, нет, означает, что он притворяется, он не по-настоящему. Но вы не притворяетесь, нет?
– Нет.
– Да, я это знаю. – И, к его удивлению, а возможно, и к своему собственному, она поднимается на цыпочки и целует его, два раза, по разу в каждую щеку. – Давайте, теперь мы идем вниз.
Назад: Глава 28
Дальше: Глава 30