Загрузка...
Книга: Курбан-роман
Назад: Лунная белизна бумаги (Из цикла «Мыльная оперетта для писателей)
Дальше: Воз душных кошмаров (Из цикла «Заповедник для любовей»)

Баскетболисты

(Из цикла «Провинциальная солянка»)

Боря Батистов – двухметровый детина, с вытянутыми коленками щек, с ногтями, не стриженными на ногах, и обгрызенными хлеборезкой-зубодробилкой на руках, постоянно находился рядом с мамкой-нянькой. Варила ли она суп или лук, или яйца в луковой шелухе, что так похожи на трусы (белок) в стиральной машине и в кале (желток), когда они стираются вместе с носками.

– Ну, и слава Богу, – говорила мамка-нянька Бори Людмила Васильевна своей давнишней знакомой Алине Николаевне.

Они встретились на рынке, где Людмила Васильевна два раза в неделю торговала бижутерией, зазывая беззубым ртом буржуев, имеющих деньжата ещё и на косметику от «Китай-Диор» и «Инь-Янь-Лоран», и куда, скрипя своими костями, заглянула Алина Николаевна купить непригодной для чипсов картошки.

– А за все надо говорить «слава Богу». За хорошее и за плохое, – говорила Алине Николаевне Людмила Васильевна.

– Ты что! – возмущенно удивлялась соседка. – У тебя вон какое несчастье. Сын-то у тебя вон какой-сякой!

– Сын у меня, слава Богу, со мной сидит. А мне и хорошо. Старая я уже стала. А сын у меня, слава Богу, инвалид детства и в женщинах других не нуждается.

Было заметно, как после этих слов изменилось выражение лица Алины Николаевны. Словно осунулась, почернела, как нежилая изба, в которой уже давно не жила улыбка.

– Все-таки эгоистка ты, Людка, – нашла в себе силы защищаться Алина Николаевна, – твой сын, можно сказать, импотент одинокий. А ты Бога прославляешь. А Бога-то нет, это уж я точно знаю – нет его… Иначе бы не допустил он такой несправедливости для невинного душой и телом чада твоего.

Раньше та же Алина Николаевна, это Людмила Васильевна запомнила хорошо, чуть что, стоило, например, ей, Людке, подвернуть ногу или ушибить поясницу, возмущалась: что ты смеешься, что ты смеешься, тебе Богу надо молиться, а ты радуешься своему горю.

Впрочем, с того времени прошло много лет. А, как известно, время меняет взгляды людей на противоположные. Поменялись они и у Людмилы Васильевны. А потому опять друг против друга стояли женщины, взгляды которых на жизнь абсолютно не совпадали. Как у тех протестанта и католика, что обратили друг друга каждый в свою веру.

Но несмотря на всю их непохожесть, у женщин была одна общая тайна, о которой окружающие не догадывались, и которую они тщательно старались от окружающих и, похоже, даже друг от друга, скрывать.

Сыновья обеих когда-то учились в школе-интернате для слаборазвитых детей.

 

Сын Людмилы Васильевны Боря получил родовую травму и появился на свет полумертвым. Тело пепельное, как у котенка, глаза прикрыты поцелуями полурожденной смерти.

Но врачи, чтобы не удручать статистику детской смертности стали откачивать Борьку. Опускали его то в холодную, то в теплую воду. Чередовали, образно выражаясь, утюг со льдом, вызывающим ощущения острые, словно это был не лед, а нож для рубки льда.

И в конце концов они добились своего: Боря, открыв глазенки, глотнул глоток воздуха и заорал благим матом: где мамкины деньги?!. Тогда Людмила Васильевна была безмерно счастлива, как соленое теплое море, и благодарна медперсоналу, за то, что тот спас ради этого моря ее сына. Она ещё не знала, что во время клинической остановки сердца часть мозга её Бориса (Борис от слова «борись») успела атрофироваться. И что лед с утюгом будут самым легким и сладостным испытанием для её отпрыска в жизни. А самым тяжелым и мучительным будет жизнь, от которой, сами знаете, бросает то в холод, то в жар постоянно.

Тогда еще Людмила Васильевна не догадывалась, что все скопленные непосильным трудом сбережения рано или поздно придется отдать чуточку чутким врачам – на лечение.

 

Мишку назвали так непонятно почему – может быть, из-за гримаски на сморщенной, как у старого ботинка, коже лица, только что просунутого в приоткрытую дверь жизни. А может быть, в честь одного из тюремных закадычных дружков отца.

Отец Мишки Нивматуллина, муж Алины Николаевны, был пьяницей и уголовником со стажем. В редкие годы, когда он пребывал дома, он часто пил и чересчур сильно ворошил своего сына по кучерявой голове, отчего мальчик рос нервным. Отказать Мишка отцу в его доброте из-за неимения силы не мог, а потому он огрызался на невинные проявления любви матери.

Стоило Алине Николаевне положить Мише руку на плечо или сказать ласковое слово, как малец, содрогаясь всей своей психикой, огрызался на мать. А стоило пожурить, убегал из дома. Хотя, может быть, Мишка рос нервным, потому что был нервнорожденным. Ведь пребывая в роддоме, Алина Николаевна все переживала, как бы чего не вышло, как бы чего не натворил её муж, пребывая дома без присмотра. Как бы соседей не затопил или квартиру не сжег. Тоже, согласитесь, эти переживания не мед с сахаром для психики маленького мальчика в маменькиной утробе.

 

Мать Бори Батистова быстро поняла, что её сын отстает в развитии от остальных детей. Он позже начал ползать, стоять и ходить. Да и то передвигался как-то странно осторожно – на цыпочках, словно котенок по парапету балкона, словно весь мир за пределами дома был для Бориса пропастью.

Людмила Васильевна вообще из-за этой манеры называла своего сына Барсиком.

Алина Николаевна отдала сына в интернат, посоветовавшись с детским невропатологом, но приняв решение сама.

Она сделала это то ли от безденежья, то ли от желания уберечь сына от неадекватных ласк отца. Ей все казалось, что они убьют друг друга, не поделив её любовь. Точнее она хотела так думать – ведь никакой любви к себе от своих домочадцев Алина Николаевна не чувствовала.

А может быть, она хотела отдалить Мишу интуитивно, все самые сильные порывы любви к мужу у неё возникали, когда тот был за тысячи верст. И она надеялась, что он тоже безумно её любит, корчась от одиночества там, в тундре или тайге. А значит, полюбит и сын.

И хотя Миша был ещё маленький, а отец Миши дома сидел не чаще, чем в тюрьме, а все больше слонялся по этапам своей беспутной жизни, Алине Николаевне казалось, что конфликта не избежать. Ей казалось, что конфликт назревал, развивался с каждым днем и что он вот-вот вспыхнет или затопит соседей.

 

Миша и Боря выделили друг друга сразу. Оба были выше других одноклассников, и поэтому на линейке или в спортзале, или в спальне перед сном они, строясь по росту, оказывались все время вместе.

Их кровати тоже оказались вместе. И по ночам Миша рассказывал Боре всяческие небылицы про то, как он однажды водил с отцом самолет, про то, что его отец геолог-разведчик на Дальнем Востоке, про то, как он принимал участие в чемпионате мира по баскетболу и т. д. Благо Боря во все верил и слушал заворожено и даже с открытым ртом – О-О-О! При этом Боря, нервно покачивая головой, поддакивал.

Миша тогда ещё не знал, что Боре не один раз вырывали через нос нарост на носоглотке, аденому, отчего череп Бори вытянулся и качался сам собой. А слушал Боря, потому что не мог выдумывать сам. Да и отца у Бори не было.

 

Миша Нивматуллин был самым сообразительным мальчиком в классе. Учился почти на одни четверки. Родители других детей удивлялись: что он вообще делает в этом заведении, – ведь он вполне нормальный, хотя и чересчур живенький.

А Людмила Васильевна, сравнивая Мишу с собственным сыном, переживала, вот ведь дал Бог нормального ребенка, так они его запекли в дурдом, креста на них нет.

Боря же до сих пор не мог освоить счет даже в пределах первого десятка. До сих пор читал только по буквам, почему-то пропуская гласные звуки, только ы, э, а и о у него получались отменно.

 

Когда за выкидывание какого-нибудь коленца Мишу выставляли из класса, он не успокаивался и начинал дудеть в замочную скважину, передразнивая учителей и воспитателей.

– У-У-У, – кричал Миша, передразнивая паровоз.

– Ы-Ы-Ы, – гоготал Боря вместе с другими ребятами в классе.

И тогда учитель почему-то срывался именно на него:

– А ты-то чего гогочешь, дылда?! Тебе ли смеяться. Вон какой лось вымахал, а ума кот наплакал. А ну, прикрой варежку, тупица!

После таких выпадов учителя «русского языка» Боря начинал очень волноваться и лицо его, принимая серьезное выражение, ещё более удлинялось, а рот вытягивался буквой – О.

– О-О-О, – пытался сказать что-то Боря в свое оправдание.

 

Мише часто попадало за его выкрутасы и выкидоны. Впрочем, переносил он побои легко. И даже, показывая характер, просил ещё.

– Ну, что? Получил? – спрашивал его, задохнувшись, воспитатель-надзиратель.

– Да, спасибо, – издеваясь не по годам, надменным тоном отвечал Миша, – а теперь я вас больше не задерживаю.

У Бори Батистова был панический страх побоев. Может быть, потому, что в детстве ему, как самому большому и безобразному доставалось больше всего. Для жестоких воспитателей он являлся орудием устрашения всех других нашкодивших одноклассников, точнее, не орудием, а грушей, за которой прятались более смышленые.

Стоило только воспитателю или кому из школьников-салаг замахнуться на Верзилу Борю, как Верзила Боря весь зажимался, закрывал голову руками, не оказывая абсолютно никакого сопротивления даже малышне. И это при росте два метра двадцать сантиметров.

 

Конечно же, матери знали, что их детей бьют, или догадывались, но ничего не могли поделать. Или не хотели.

Сначала, когда интернат находился в Починках, мать Бори Людмила Васильевна ездила редко – примерно один раз в месяц. А потом, когда интернат перевели поближе, в Попово, – каждую неделю.

А к Мише его мать, даже когда интернат перевели поближе к городу, продолжала по-прежнему ездить раз в месяц. Оно и понятно. Алине Николаевне надо было ещё и мужа навешать.

 

Миша обижался и тайно завидовал Боре. Во-первых, у того была более заботливая мать, во-вторых, она привозила Боре в передачках не только голые яблоки, как самому Мише, но ещё и пористые апельсины, и подгнившие мягкие груши, и главное, темное кофейное печенье.

А в-третьих, Боря был ростом выше Миши сначала на десять, потом на двадцать, а потом и на тридцать сантиметров, и это разница увеличивалась год от года. За это, как казалось Мише, Боре и дали кличку «Баскетболист». Это сильно раздражало Мишу, потому что баскетбол он очень уважал.

Тогда ещё Миша не знал, что пацаны кличку «Баскетболист» дали Боре за совсем другую анатомическую особенность. Кто же дает клички, тем более иностранные, составные из двух стильных забугорных слов, за качество, которым другой превосходит себе подобных? У самого же Миши кличка была незатейливая – «Мини» – от первых букв имени и фамилии.

 

– Дурак ты, – говорил Миша, – ну, чего ты всего боишься, даже мяча? – если бы у меня был такой рост, я бы сбежал отсюда в спортивный интернат.

Так, Миша, обладавший карликовым для баскетболистов ростом – метр восемьдесят пять, мечтал утереть нос отцу и что-то доказать матери, не понимая, что приносит она ему голые яблоки от бедности, отрывая их от себя.

Впрочем, Боря, чья койка находилась рядом с Мишиной – у стены (у них были специальные удлиненные кровати), часто и охотно делился со своим голодным тайным завистником сначала провиантом (апельсинами), затем провизией (грушами), а уж под конец неприкосновенным запасом (кофейным печеньем), который съедался за одно прикосновение и в одну ночь.

 

Кормили в интернате плохо, и ребята даже дрались меж собой за право разгружать молоко в бидонах и хлеб в мешках, а также картофель, морковь и свеклу, норовя умыкнуть припасы.

Ну, и конечно, самую тяжелую ношу таскал баскетболист Боря. А Миша, частенько жертвуя сладкой морковью и острым чесноком, предпочитал разгрузке машин другую повинность: он просил, чтобы его назначали убираться у охранников – это когда по телевизору передавали баскетбол.

 

Однажды воспитатели пожаловались Людмиле Васильевне на лакейскую сущность её сына.

– Ну, что он все время носит портфель за Мишей Нивматуллиным? Что он ему раб, что ли?

Людмила Васильевна, проявив педагогическую чуткость, решила поговорить с Мишей.

– Ну, как тебе не стыдно, Миша. Вот ты сейчас хорошо устроился, нашел себе слугу. А что ты будешь делать, когда закончишь учиться? Кто тебе тогда будет таскать портфель? Как ты вообще будешь жить самостоятельно, если ты уже сейчас эксплуатируешь других? Кто на тебя тогда работать станет, если ты такой лентяй? Ведь эксплуататоров в нашей советской стране нет и не будет.

Миша, привыкший плевать на безотказно действующее на других убеждение кулаком, вдруг прислушался к материнскому слову: а правда, как я докажу своей матери, что я не пустое место, – подумал он, – если я уже сейчас не способен на каждодневный труд, – и перестал просить Борю таскать за собой портфель.

 

Впрочем, его место занял Коля Березин, по кличке «Колобок», самый зверский тип, какого только видел интернат. Коренастый, плотного телосложения, он не знал себе равных в физической силе.

Впрочем, Мише было наплевать.

– Мама сшила мне штаны из березовой коры, чтобы жопа не чесалась, не кусались комары, – дразнил Миша по ночам Колю веселой песенкой на радость другим, не любившим Березина, или ещё чем-нибудь в этом роде.

– Ы-Ы-Ы, – тихо смеялся в подушку Боря, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не услышал. Ведь если ты в душе трус, то этого уже не исправить.

Но доставалось почему-то от взбесившегося Коли всех больше опять Батистову. Во-первых, Мини было плевать на тумаки, и Березин мог вполне подорвать свой авторитет в глазах однокашников, выдохшись физически и психологически. А во-вторых, кто же даст потом Коле списывать домашнее задание?

 

Когда детишки подросли, подросла в них и жестокость. Зверства стали более изощренными.

Самым обычным делом было, если в постель Баскетболиста выливался посреди ночи таз ледяной воды. Не брезговали изверги и огнем – поджаривая спичками пальцы на ногах и руках ветерана пыток. Но, пожалуй, самым излюбленным и веселым делом было навалиться посреди ночи скопом и отхлестать членами по лицу и голове. Это дело у них называлось околачиванием груши и сопровождалось, как и водится, несусветным визгом и гоготом. Может быть, потому, что красные семейные трусы Бори были в грушах сорта дюшес.

 

Но как-то так вышло, что эта вакханалия сильно задела Мишу Нивматуллина. Его разбудили громким смехом как раз в тот самый момент, когда ему снилась обнаженная женщина, чертами напоминавшая чем-то воспитательницу Римму Александровну. А сперматозоиды скопом подкрадывались к голове.

Только в реальности эти сперматозоиды оказались однокашниками. Взбешенный тем, что прерван приятный сон, Миша вмиг вскочил и начал раскидывать собравшуюся вокруг них с Баскетболистом ватагу.

– Суки, – кричал Миша, – вы дадите мне когда-нибудь выспаться? Чтобы я больше вас здесь не видел! Кто ещё хоть раз ступит ногой между моей и соседней кроватью, тот ответит за это свое вторжение кровью.

С психом, как за глаза называли Мишу, никто, разумеется, связываться не захотел.

 

Но когда все утихли, не мог успокоиться только он один – Мишка. Он все представлял и представлял себе картинки из сна.

– Не спишь? – обратился он к чересчур затаившемуся соседу.

– Не-а, – закачал нервно головой тот.

– Знаешь, я вчера куда ходил? – вздохнув, сказал Миша.

– Куда?

– К одной женщине! – и Миша, развивая свой сон, рассказал ничего не понимающему Боре о своей фантазии – на этот раз не приключенческой, а эротической. Ну, кто бы ещё, кроме Бори, стал слушать и, главное, верить эротическим похождениям все время находившегося в интернате Миши.

– Эй, вы, – тихо подкрался к комнате надзиратель. – О чем вы там шепчетесь? Составляете план побега?

– Мы с Батистовым баскетбольную команду будем создавать, Евгений Степанович, – отшучиваясь, ответил Миша, – и я объясняю ему функции, – тут Мишка чуть не сказал фрикции, – хорошего центрового.

– А ну тихо, спать сейчас же!

 

Пору полового созревания сына Людмила Васильевна ожидала с особым страхом. Ведь с половым созреванием, как им объяснял интернатский невропатолог, у мальчиков появляется агрессия. А что ж я буду делать, если у моего верзилы вдруг проснется агрессия? Он ведь и на меня напасть может, – с непередаваемым страхом, а иногда с неизвестно откуда берущейся и смешивающейся со страхом сладкой истомой, думала Людмила Васильевна. Она и не подозревала, что в агрессии и в половом созревании её сын сильно отставал от сверстников, как он отставал вообще во всем развитии. Позднее других Баскетболист начал играть в баскетбол, кататься на санках или на пузе с горы и заглядываться на толстобедрых воспитательниц.

 

Но однажды она все-таки об этом догадалась. К тому времени ребята достигли, как любят говорить педагоги, сознательного возраста, а проще говоря, были достаточно умны, чтоб их отпускать на выходные домой.

И вот её сын каждые субботу-воскресенье стал выбираться к мамке. Приезжали они вместе с Мишкой Нивматуллиным – все-таки из одного города, думала Людмила Васильевна.

Мишка же, сам не понимая почему, уже успел привязаться к Баскетболисту Батистову. Завидовать он ему перестал. Как можно завидовать человеку, рост которого два метра двадцать сантиметров, когда лицо его вытянуто, координация нарушена и ногти не стрижены?

Миша с удовольствием гостил в семье Батистовых. И однажды в субботу даже остался на ночь. Ему не хотелось видеть пьяного отца.

 

На следующее утро, убирая постель, Людмила Васильевна обнаружила на простыне Миша Нивматуллина характерные пятна, которых она никогда не замечала на простыне своего сына.

За завтраком она, дрожа коленками, стала принюхиваться к Мише, но унюхала лишь запах пошехонского сыра не первой свежести вперемешку с запахом сгнившей в пиве селедки.

– Как тебе не стыдно, Миша, – возмутилась Людмила Васильевна, – ладно, мой ещё не соображает, но ты-то уже взрослый парень, должен уже следить за собой, мыться. Пахнет же от тебя несусветно.

Говорила это Людмила Васильевна от злости, в отместку за своего сына.

Но Миша, смутившись и не найдя, чем ответить, быстро собрался и ушел.

 

Он шел домой и со злостью, и со стыдом вспоминал тот случай, когда ребята принесли и бросили у дверей в спальню кусок кала. А потом ночная воспитательница, дородная сильная женщина Римма Александровна, вляпавшись в это говно, заставила всех показать свои трусы. Конечно же, запачканными трусы были у Бори Батистова. И ему пришлось убирать говно.

– А там бумаги нет! – оправдывался, заикаясь, Боря под смех других.

– Ты что, не можешь листок из старой тетради вырвать? – ругала его воспитательница, не принимая оправданий – не самой же убирать в конце концов.

И ни один среди хихикающих одноклассников, в том числе и он, Нивматуллин, не подал голоса в защиту своего центрового. А Коля Березин еще и подначивал, задыхаясь от смеха: «Тоже мне, Баскетболист, в кольцо унитаза попасть не может».

После этого воспоминания Мише было уже как-то не по себе оправдываться ледяной водой, которая одна лишь и течет зимой из крана в их школе-интернате.

 

Конечно же, Людмила Васильевна знала о нечистоплотности собственного сына, ведь ей приходилось стирать Борины трусы. И не только стирать, но и подшивать резинками снизу.

Однажды в воскресенье её сын, находясь в ванной и уже раздевшись догола, позвал: «Мам!»

Ну, не умел он стричь ногти на руках, а то, что он уже успел раздеться, Боря сообразил слишком поздно, когда Людмила Васильевна уже входила в ванную комнату со словами: «Чего тебе, Барсик?»

Конечно, Боря быстро, насколько ему позволяла сообразительность и координация, прикрылся, но мать все равно увидела, что у её сына крошечный член на фоне огромной, отвисшей почти до колен, мошонки. Так Людмила Васильевна узнала, что её сын несостоятелен как мужчина, что её Барсик «изначально кастрирован», и её эротические страхи развеялись сами собой раз и навсегда.

 

Тут следует сказать, что кличку «Баскетболист» её Барсику дали как раз за огромные, как баскетбольные мячи, яйца. А не отвечал Батистов на побои, потому что уж слишком болезненным и незащищенным местом была его мошонка – это он ощутил с детства. И еще, больше Миша Нивматуллин не заходил домой к Батистовым. Наверное, сильно стеснялся.

 

Конечно, потом они помирились. Помирились, как это бывает, встретившись однажды на улице и обрадовавшись друг другу.

Это было уже после окончания школы. Миша тогда был в длинном черном пальто, что подчеркивало его рост под два метра и черную шевелюру. Выглядел он просто сногсшибательно.

Миша рассказал Людмиле Васильевне, что устроился охранником в банк.

– Какой ты молодец, Мишка! – восхищалась Людмила Васильевна, любуясь красотой щеголеватого юноши. – Как, наверное, тобой мать гордится. Какая она, наверно, счастливая!

– Не без этого, – смеясь заметил Мишка, – ну, а как там Борис?

– Как Борис… Ты же его знаешь. Устроился тут помощником каменщика на кладбище, но проработал недолго.

– Что так?

– Себе дороже. Знаешь же, на его пятьдесят второй размер обуви не напасешься, да и спецовку надо… Да ты хотя бы позвонил ему, а то он все дома сидит, будто не молодой парень.

– Не вопрос, – заметил Миша и, достав из кармана пальто сотовый, набрал номер приятеля.

 

– Здоров, сидячий? – бодрым голосом поздоровался со школьным приятелем Мишка.

– Кто это? – раздалось в трубке тревожное мычание Бориса Батистова. Людмила Васильевна слышала голос сына.

– Да это Мишка Нивматуллин!

– Миша, здорово! Ты где? Заглянул бы, а? – радостно засмеялся Борька, и вместе с ним смеялась его мать.

– Слушай, давай лучше на баскетбол сходим, у меня тут лишний билетик есть.

– Давай, давай, – быстро соглашался Борис, и в такт ему кивала головой довольная Людмила Васильевна.

– Вот спасибо тебе, Мишенька. А то для сына моего, для Борьки-то, вся жизнь, весь мир за пределами квартиры – словно пропасть, в которую он, Барсик, очень боится упасть со своего подоконника-порога.

 

Вот таким макаром, Борис и Миша пришли к огромному новехонькому, сверкающему затемненным стеклом «Баскетхоллу». Шла финальная серия «Уникса» и «Урал-грейта». Купив с рук незаметно от друга «лишний» билет, Мишка провел Борю в сектор номер 4. Игра уже началась под страшный рев и свист трибун. Боря воочию увидел, как такие же нескладешные верзилы, как он, играют, не обращая внимания на улюлюканье, свист и оскорбления собравшихся. Этот травящий рев-визг, особенно в адрес центрового Энсти, когда тот промахивался, напомнил Боре самые неприятные мгновения его жизни.

Боря не знал, куда деться от страха. Но тут, к его счастью, первая часть игры закончилась. Зрители потянулись в фойе, и Миша тоже вдруг рванулся с места в карьер, схватив Бориса за руку: «Пойдем!»

И уже спустя пару секунд – Борис боялся отстать от Мишки и затеряться – они оказались на площадке под сводами красавца дворца в окружении сотни глаз.

– Подойди поближе и бросай в кольцо, – сказал Миша после того, как ведущий протянул Боре мяч.

– Я?

– Да, ты.

– А что будет, если я промахнусь? – испуганно спросил Боря.

– Подойди поближе и ты не промахнешься.

Боря так и сделал, и впервые в жизни после третьего броска получил порцию оваций, а не тумаков. А когда Миша забил три штрафных броска из трех, им подарили цветной японский телевизор.

– Это кому, нам? – не веря, спросил Боря.

– Не нам, а тебе. Его дают первому, кто забросил мяч в корзину.

– Но ты попал три раза и издалека. А я только один и тот с близи.

– Зато ты попал первый. Давай, давай, не тушуйся. У вас же нет телевизора. Вот и будет подарок твоей маме к Новому Году.

– Он такой большой! Как мы его донесем?..

 

Но недолго Алина Николаевна радовалась и гордилась успехами сына. Мишка Нивматуллин, находясь по делам банка в Москве, заболел гриппом и ангиной.

Люди рассказывали Люде, что перед смертью Миша позвонил уже не чаявшей в нем души матери и признался, что чувствует себя неважно.

Через пару дней горло Миши Нивматуллина загноилось, непоседливое сердце не выдержало высокой температуры. Это была смерть из тех нелепых глупых смертей, которая случается одна на миллион. И вместе с которой вновь сел на диван сын Людмилы Васильевны Борис.

 

А женщины по-прежнему суетились, старались выжить. И вот теперь причудливая жизнь столкнула их нос к носу на рынке. Алина Николаевна шла среди торговых рядов сгорбившаяся. Второй горб – пучок длинных волос. Шла с рассеянным взглядом, рассеянно размахивая сумкой – подарок сына. Как-то неестественно на ней, измученной жизнью женщине, выглядела модная кожаная куртка – тоже подарок сына.

Людмила Васильевна сразу заметила и окликнула свою давнишнюю знакомую, потому что была женщиной видной, высокой. Носила солидные в толстой оправе очки, через которые замечала почти всех и вся, как в молодости. Она окликнула Алину Николаевну еще и потому, что давно хотела поговорить со старой знакомой, считая своим долгом высказать ей свои соболезнования. Но разговор их как-то не заклеился, потек не по тому руслу.

– Мой сын, хотя больной, но зато при мне, – несколько раз повторила Людмила Васильевна, а потом, увидев вдруг на глазах Алины Николаевны наворачивающуюся слезу, опомнилась.

– Дура, я, дура. Алин, ты прости меня, Алин, за дурь мою, за дурь, которую творю и говорю. Ведь сын твой единственным товарищем сыну моему был.

– Да чего уж там? – испугалась Алина Николаевна. Она как можно реже старалась вспоминать Мишку, чтобы не делать жизнь свою ещё горше.

– Виновата я перед тобой, – не унималась Людмила Васильевна, – и сына я твоего нехорошо однажды обидела. Глупая я, Алинк, прости ты меня. Сказала я ему как-то, что пахнет от него.

– Да ладно, чему быть, того не миновать, все в прошлом, – пыталась уйти от разговора о сыне Алина Николаевна.

– Слушай, ты бы сказала, где могилка Мишкина, а то мой Борька ходил несколько раз на ваше кладбище. Да не нашел там, да расстроился.

– Да что ты, – отмахнулась сумкой Алина Николаевна, мол, чур-чур тебя, – теперь уже есть, теперь плита там уже есть и ограда.

– А то три года уже прошло с Мишкиной смерти, а могилки все нет. Борька уж больно расстраивается: нет, говорит, Мишкиной могилки. Не может быть, чтоб Мишка так просто канул под землю. Не поднялся бы из-под земли глыбой. Ведь он какой высокий красавец был, в своем пальто – как сейчас помню.

– Нет, теперь уже все нормально, – как бы оправдываясь, твердила своё Алина Николаевна, – теперячи я денег с пенсии накопила и поставила ему памятник. Хороший памятник, большой.

 

Эти слова подействовали на Людмилу Васильевну умиротворяюще. Потому что теперь она уже знала, что скажет, придя домой, первым делом своему сыну. Впервые за многие дни Людмиле Васильевне хотелось бежать домой.

– Ну, чего ты здесь расселся, Барсик? – скажет Людмила Васильевна первым делом.

– Куда мне идти, ма? – промычит её сын, не в силах оторваться от телевизионной картинки, ведь его уже давно ничего не интересовало, кроме смерти, которую он, впрочем, при этом очень боялся. Ведь что будет, если вдруг все кругом погаснет. Если вдруг погаснет телевизор и не будет видно белого света. Ведь тогда ему не будет видно даже чемпионата мира по баскетболу.

– Сходил бы погулял, подышал свежим воздухом. А хотя бы и на кладбище. У Мишки-то теперь могилка есть. Сходил бы, навестил друга. А то сидишь целыми днями дома. А доктор, слышал, что говорил: часто телевизор смотреть и совсем никуда не ходить – вредно для здоровья. Доктор, он зря говорить не будет. А Мишка, он ведь другом тебе все-таки был. Помнишь, ты ему портфель носил… А потом вы еще на баскетбол с ним ходили, когда он из Москвы приезжал?

 

Услышав про могилку Мини, Боря вздрогнул. Он, конечно же, помнил и тяжелый портфель и Мишку Нивматуллина. Ведь для него баскетбол, как и вся жизнь, ассоциировался, с одной стороны, с огромной пропастью унижений и побоев, а с другой стороны, с самым великим достижением в жизни – завоеванным телевизором, равных которому не было ни у кого в поселке. Телевизор, по которому так любила смотреть сериалы его мать, положив на колени и ласково поглаживая рукой голову своего Барсика.

Нет, как он мог забыть самого великого баскетболиста мира Мишку Нивматуллина. Мишку, который в тот памятный день так легко и непринужденно, схватив его за руку, спустился на самое дно раскаленной арены – в глубокую пропасть ада. Спустился ничего и никого не боясь, чтобы потом, расправив плечи и руки, освободив их от тяжести баскетбольного мяча, взлететь вместе с ним, Борей Батистовым, на самую большую в жизни (для друга) и заоблачную (для себя) высоту…

Назад: Лунная белизна бумаги (Из цикла «Мыльная оперетта для писателей)
Дальше: Воз душных кошмаров (Из цикла «Заповедник для любовей»)

Загрузка...