Загрузка...
Книга: Курбан-роман
Назад: Мавр
На главную: Предисловие

Начало 

(Из цикла «Мыльная оперетта для писателей)

И вновь я, пытаясь начать этот рассказ, возвращаюсь к наболевшей теме. Вновь точу карандаш за карандашом, обдумывая, как оно все будет, как Родригио наконец-то встретится с Андре, как она улыбнется ему. Но карандашная стружка, замусоривая лист, делает его, негодника, ни на что не пригодным, оставляет непонятным, где стружка от удачной находки, а где вязь явно неудавшихся слов и фраз.

И, вроде, нельзя сказать, что Родригио такой беспомощный, а я такой неуклюжий. Просто при виде белого листа мы как-то теряемся, мешкаем, а проще говоря, впадаем в ступор. Белый лист для нас точная противоположность красной тряпке для быка. В такой момент мы не находим себе места, не знаем, где взять силы на новые подвиги и свершения. И нам кажется, что все предыдущие попытки, все усилия были тщетны, – впрочем, об этом позже. А сейчас нам остается лишь выкинуть лист, высыпав стружку в мусорную корзину, и все начать сначала.

Отбросив ломающиеся карандаши, я вновь собираюсь с силами, вновь хожу все вокруг да около компьютера, но потом вдруг, набрав побольше воздуха в грудь, стремительно подлетаю к клавиатуре, открывая на ходу новый файл – быстрее, быстрее, пока Андре улыбается в фантазиях Родригио, пока она благосклонна к нему; в надежде, что наконец-то Родригио пройдет свой долгий путь по освещенной улице, станет в тень дерева под окнами Андре, начинаю печатать – но, о ужас, когда уже отпечатал полстраницы, понимаю, что забыл перевести шрифт. И получилась такая абракадабра – ну, ничего не разобрать: где удачные находки, а где полнейшая чушь.

И нельзя сказать, что мы с Родригио такие уж дурачки или что нам нечего сказать Андре. Нет, нельзя сказать, что мы с Родригио совсем идиотики. Иногда у него даже появляются остроумные мысли и веселые шуточки, особенно когда он идет по весенней улице и легко жонглирует словами. И тогда я заражаюсь его остроумием и тоже начинаю жонглировать, подражая колоритному уличному сленгу. Но стоит ли смешить белых гусей, ведь мои остроумные шутки, как потерянные ими жемчужные перья, утопают в навозе пустого словоблудия.

 

Нет, я не боюсь белого листа самого по себе, я бы с легкостью шагнул в него и очутился бы на залитой солнцем весенней улице. В кармане весело бренчит монета, бряк-бряк, ударяясь о ключи, в голове скрипучей коростелью кричит музыка, в то время как капель барабанными палочками ударяется о мостовую, а мои пальцы о клавиатуру – вот он, Родригио, своей каучуковой подошвой то там, то здесь проламывает корку ломкого весеннего снега, пробиваясь к черной земле. К земле, что пахнет сеном и хлебом, отцовским сеном и материнским хлебом, как это ни пафосно звучит.

И я бы шел без оглядки вместе с Родригио, зная, что на каждом новом месте, где ступит его нога в ботинке с каучуковой подошвой, появится покоренная нами земля. И наша уверенность будет расти от шага к шагу, от слова к слову, ведь он идет не просто так, а идет к дому Андре, где встанет под сенью дерева, уставившись на белую стену дома, не в силах предпринять больше ни шага, как я не в силах вымолвить больше ни слова.

Ведь, о ужас, я дошел уже до следующего, пока еще белого листа бумаги, и нам приходится преодолевать себя заново.

 

И нельзя сказать, что мы с Родригио робкого десятка, что мы с ним молчуны или тупицы. Просто Родригио, он как-то весь робеет, съеживается, стоя под сенью дерева и смотря на белые стены и окна, ведь это все-таки дом Андре, а не хухры-мухры. И вот пока он там стоит, собираясь с силами, дрожит от холода и смотрит в теплые лучезарные окна Андре, мое сердце сжимается от негодования – ну, покажись же, Андре, помоги нашему мышонку Родригио! Видишь, с какой надеждой он уперся взглядом в твои окна – и я навожу мышь на белые окна Андре, обозначая курсором прицел влюбленных глаз Родригио.

Я бы и сам с радостью помог ему, с радостью шагнул бы на белый лист, да хотя бы прямо так, прямо в домашнем халате и носках на холодный безмолвный снег, так напоминающий кожу на лице Андре, чтобы подбодрить парня, хлопнуть его по плечу, – мол, соберись с духом, Родригио, – ну же, дружище, вперед, – она ждет тебя.

Да сделай же что-нибудь, наконец. Возьми хотя бы камешек и брось его в окно. Ну же, вынь булыжничек из мостовой. На тебе булыжничек, у меня их столько под рукой, этих непригодных ни для чего каменных плиток клавиатуры, хочешь – кинь в безмолвное светлое окно Андре букву Х. Или букву У.

А лучше всего самую главную букву, А – Андре. А ты, Андре, что же ты не появляешься? Покажись, улыбнись нам своей лучезарной улыбкой. Ну, покажись хоть на секунду. А ты, Родригио, чего же ты стоишь, вперед, на штурм новых высот!

 

Я бы сам с удовольствием вместе с ним бросился на эту стену, лез бы рядом с ним, цепляясь за кирпичи, вверх и вверх к светящемуся окну и лицу Андре. Я бы не жалел своих рук, исцарапал бы в кровь все пальцы, цепляясь ими за кирпичики клавиатуры, лишь бы история продвигалась вперед, хоть как-нибудь, любыми способами, здесь уж не до щепетильности, здесь все средства хороши; но я не могу. И нельзя сказать, что мы с Родригио лежебоки или трусы, когда дело касается любви. Нельзя сказать, что Родригио пожалеет себя в ответственную минуту. Нет, он бы рад умереть за Андре, он бы с легкостью отдал за Андре жизнь, лишь бы она была к нему хоть чуть более благосклонна.

И вновь я хожу вокруг дома Андре кругами, ища брешь в стене ее крепости. А потом сажусь на шатающийся табурет с подпиленными ножками и начинаю судорожно точить карандаш, так похожий своей жесткостью на единственную неподпиленную ножку табурета. Не знаю, сработает ли это, но мне кажется, я придумал для Родригио одну такую фишку, нашел такую удачную фразу – ну просто на загляденье, ну просто “мп-па” какое-то, которое Андре ну точно не сможет не заметить. А потому я точу карандаш, и стружка веревкой сползает к листу бумаги и движется вдоль белой стены дома Андре прямо к носу Родригио.

На же, Родригио, – хватайся, ползи. И я притягиваю эту фразу за уши, как притягиваю за уши к окну Андре Родригио. А чтобы штурм получился наверняка, я с ловкостью циркача-акробата выскакиваю на белый снег прямо в носках в розовую полоску и халате в голубую клеточку, ну ни дать ни взять клоун из цирка “Медрано”. Хотя одновременно я, словно портовый грузчик, сгибаясь в три погибели у экрана монитора, корчусь, пытаясь подсадить Родригио, тужась из последних сил, аж спина трещит и не хочет разгибаться, подсаживая Родригио, – вперед, дружище, к новым вершинам литературной любви.

Ну, быстрей же, дружище, к светящемуся окну Андре. Ударь по нему кулаком, как я сейчас бью по затормозившему компьютеру, скорее, скорее. Не бойся, пусть пойдет кровь. Ударь по этому желтому окну, похожему на подсолнух Ван-Гога.

Просунь туда голову, не боясь поранить ухо. Ведь Ван-Гог не пожалел своего уха. Ухо за ухо – требую я от Родригио и от себя, представляя себя уже новым Ван-Гогом. Залезаю сам вместе с Родригио в открытое окно файла, залезаю вместе с ушами и носом в мерцающий экран монитора – и проваливаюсь внутрь, на страницы дома Андре.

 

И вдруг, проникнув в квартиру Андре, сталкиваюсь с ним – с мужиком. Он такой страшный, наверное, облитый тремя бутылками растительного масла «Золотая семечка». Волосы сальные, глаза мало того что рыбьи, так они еще плавают в рыбьем жиру, заправленном петрушкой. Щеки – трясущаяся ветчина, губы – филе щуки.

На это мы с Родригио не рассчитывали. Что это вообще за крендель: отец, муж, сын Андре, а может быть, сам Ван-Гог, что показывает трясущимся от негодования истертым пальцем на пораненное ухо Родригио. А потом вдруг ни с того ни с сего разражается – ГО-ГО-ГО – громким смехом Ван-Гога.

Неужели у Андре есть муж? – охватывает нас с ног до головы паническая мысль. Муж – и это в тот самый момент, когда Родригио решился на проникновение в чужой дом, а я решил написать ей письмо-рассказ, которое влюбленный в Андре Родригио должен передать ей устно – из уст в уста.

Мы в панике. Я смотрю то на проделанный путь, то на лицо Ван-Гога. Родригио смотрит то на меня, то, опять же, на Ван-Гога. И вдруг до меня доходит, что это мое собственное отражение в экране мониторе. И что это на меня нашло, как я мог так перепутать-перепугаться? Должно быть, от недосыпания. Ведь я уже не могу спать, мне не лезет кусок в горло. И не могу спокойно мыться, и все от переживаний за Родригио, так по-детски безнадежно влюбленного в Андре.

 

– Ну-ну, – подбадриваю его я, – не плачь, не трясись. Видишь, все уже позади. Я и сам сильно перепугался, столкнувшись с этим мужиком, не столько за свой рассудок, сколько за твою, Родригио, любовь к Андре. Впрочем, все самое страшное уже позади, и тебе стоит поспешить дальше. Видишь: солнце, так похожее на подсолнух Ван-Гога и, какой образ, на светлое окно Андре, к которому ты, кажется, стремился, с черными семечками-дырами букв, которые выбивал я, заходит. И тебе надо поторопиться, ведь вместе с солнцем закончится этот день. Он канет в небытие вместе со всеми удачами-неудачами, а главное, переживаниями, и вместе с ним в небытие канет и эта страница. И тебе все придется начинать сначала.

 

И не то что бы Родригио был уж очень медлительным. Нет, он даже исполнял роль крайнего левого за университетскую команду, перекрывая всю бровку. Просто когда он видит недоуменно вздернутую в раздражении бровь Андре, он весь как-то теряется. Стоит ему приблизиться к Андре, как он начинает тушеваться, что-то мямлить, растягивать слова, словно оттягивая миг долгожданного свидания. И чем ближе он приближается к Андре, тем длиннее и неуклюжее его речи. Длиннее и неуклюжее его ноги и руки.

Вы уж меня простите за эту неуклюжесть образа. И похвалите за мою прозорливость. Ведь я как в воду глядел. Снова передо мной белое мерцание экрана, потому что дом Андре, как дом любой юной чувствительной девушки, окрашен и оклеен в светлые тона – во что-нибудь розовенькое или голубенькое, как мерцающий по ночам экран монитора или телевизора. Здесь очень много обоев различных оттенков белого, от голубоватого до розоватого, в зависимости от степени освещенности экраном телевизора или компьютера, – но где же наша Андре?

 

Дом слишком большой – десятки комнат и дверей. И мне кажется, что Родригио специально плутает, чтобы оттянуть миг встречи с Андре. Или чтобы получше подготовиться к ней, собраться с духом. А может быть, он просто хочет узнать Андре через ее вещи, узнать все слабые и сильные стороны Андре. Узнать: а что там скопилось за все эти годы в головке у этой бестии.

Открыв шкаф, Родригио вытаскивает из-под длинных платьев и пелерин Андре коробку с ее детскими книжками и игрушками. Интересно – а чем Андре увлекалась в детстве? Так – книжки Туве Янссон, плюшевые игрушки: мумми-тролли и снусмумрики в колпаках. Ага, здесь даже и плюшевый мяч есть – неужели Андре в детстве играла в футбол? – вот будет о чем поговорить! Только очень жаль, что мяч Андре совершенно белый. На нем не собраны автографы Зидана, Рауля, Роберто Карлоса, Йерро, как на мячах у нас с Родригио. Мяч Андре совсем белый и чистенький, как будто арбитр только что вынес его под мышкой в центр поля. Так что нам вновь приходится начинать все сначала. Копаться в плюшевых игрушках и бусинках на нитках, выискивая сверкающие неподдельные слова и образы среди запыленного хлама.

И нельзя сказать, что Родригио любитель всех этих женских штучек, всех этих сюсюканий, иначе стали бы с ним дружить мы с Хорхито. И нельзя сказать, что он излишне сентиментален, просто, когда он прикасается к вещам Андре, все внутри него содрогается, и он прямо здесь, в длинном коридоре, готов разыграть корриду с плюшевым быком или футбольный матч с горбатой обезьянкой, лишь бы ударить наконец ногой по плюшевому мячу Андре.

 

Но не играть же мы сюда пришли, Родригио. Пора нам двигаться дальше. Должны же мы побольше узнать об Андре. Вперед, Родригио, на кухню, на кухню, к шкафам со всеми этими банками-склянками, коробками-торбами. Укроп, розмарин, эстрагон, шафран, кардамон, мускатный орех, душистый перец, гвоздика, мята, петрушка, тимьян, чабер, хмели-сунели. И самые полезные в хозяйстве соль и сахар. Хотя и непонятно, где соль, а где сахар и о чем думает Андре. Ведь белый цвет он и есть белый цвет. А новая страница она и есть новая страница – и приходится все начинать заново.

И зная это, Родригио опускает палец в банку с белым порошком, как я сейчас опускаю перо в чернильницу. Иногда я прибегаю к старым письменным принадлежностям, особенно когда пишу не об Андре и Родригио, а о Достоевском и Толстом, но сейчас, к сожалению, у меня на уме не Достоевский и Толстой, а Родригио, который вынимает палец из банки, нюхает, а потом и пробует на язык белый порошок – ну, дружище, это ты уже, мягко выражаясь, переборщил. Хотя я и сам сейчас готов понюхать и попробовать белый лист бумаги на вкус – а не вдохновит ли это меня?

 

Видите, от отсутствия нужных мыслей и слов я уже начал заговариваться, начал прибегать к недопустимым в литературе приемам. Мне просто необходима небольшая передышка-пауза. Не зная, что еще сказать, я плетусь за Родригио на кухню, ставлю на плиту чайник, оставляя в покое свой письменный стол. А все-таки мы сильно проголодались с Родригио от всех этих переживаний – не мешало бы взбодриться чашкой крепкого горячего кофе, особенно на кухне Андре, где наверняка есть ее любимый кофе, который она пьет по утрам, и где на полках стоят ее любимые кофейные чашечки, к которым она прикасалась губами. И где можно, сделав паузу, скушать Твикс – как, вам еще не надоела эта реклама? А мне так все уже порядком осточертело, но особенно мне осточертел своей нерешительностью этот Родригио. Неужели он и правда думает, что, пообщавшись с вещами Андре, он станет ближе к ней? Или он специально нарезает лимон все вокруг да около моей чашки, долго в раздумье бродит ложкой по белому дну белой чашечки Андре, забыв сыпануть туда растворимый кофе, – и все приходится предпринимать заново.

И чтобы с чего-то начать, как-то собраться с мыслями и с силой духа, мы ведем с Родригио задушевную беседу, заглатывая большими глотками горячий густой кофе и слова, разводясь с ним на кофе и на слова. Мы пытаемся разобраться в наших чувствах, пытаемся найти нужный подход и наилучшее решение. В общем, обычная мужская философия на тему сладкой парочки Андре и Родригио. И он, Родригио, изливает мне в чашку свою душу, забыв сыпануть туда еще и сахарку.

– Она такая особенная, – говорит он, – никто, кроме нее, меня не интересует. Я готов любоваться ею весь день, – и все в таком банальном роде.

И чтобы хоть как-то поддержать разговор, я вспоминаю о своей Урсоле.

– А кто такая Урсола? – спрашивает меня Родригио с загоревшимися глазами.

– А это тебя не касается, это уже совсем другая история, дружище.

– Да, блин, о чем я таком говорю? Мне ведь нужна только Андре.

– Точно, и ты должен добиться ее сегодня или никогда, – подбадриваю я Родригио, хлопая его по плечу, – иначе будешь потом жалеть всю жизнь, поверь мне, бывалому ловеласу.

– Но как мне к ней подступиться? – вздыхает Родригио.

– Запомни, дружище, больше всего об Андре тебе сможет рассказать ее вванная комната, – и я тащу Родригио туда, взяв с собой банный халат и пару листов бумаги. Мне очень хочется помыться, а ванная комната, к тому же, частенько вдохновляет меня, не то что этот придурок Родригио. Надо же было явиться в дом к Андре с засаленным воротником.

В ванной Андре, как и в моей ванной, белый кафель и белые вафельные полотенца на крючках. Здесь просто кругом эти белые прямоугольные листы плитки, так и зовущие меня. Неужели все это придется запачкать своими идиотскими экспериментами-экскрементами. И зачем я только решился стать писателем?

 

Хотя, погружаясь с головой в белоснежную ванну, я будто погружаюсь в блаженство и забываю обо всем на свете. Как я все-таки давно не мылся! Ну к черту эту неуступчивую Андре и этого мямлю Родригио. Мне с высоты моего возраста просто смешны их юношеские хлюпанья. Пошли они все к черту со своими спазмами гордости и трусости – я растягиваюсь в ванной и открываю краны на полную катушку.

Но Родригио, который, сидя на стиральной машине, болтает ногами так же часто, как языком, не дает мне расслабиться.

– Как ты думаешь, что это за аромат? – берет он с полки, где склянки и пузырьки, духи с запахом Андре.

– Дай-ка сюда, – протягиваю я руку с видом знатока, и в следующую секунду на меня наплывают воспоминания об Урсоле. Ведь это духи, которые я подарил когда-то Урсоле. И теперь уже я изливаю Родригио душу. Учу его, как надо общаться с женщиной, как взять её покрепче в кулак. И для наглядности я сжимаю в кулак белое банное душистое мыло Андре, которое, может быть, только пару часов назад прикасалось к ее телу, которое, может быть, сама скользкая сущность всех женщин Мехико. Но мыло выскальзывает у меня из рук и ударяется о белую эмаль ванны, падая прямо между волосатых ног. А это уже следующая страница, где отношения Родригио и Андре должны наконец-то получить развязку.

Решительно я поднимаюсь в полный рост, разбрызгивая по кафельным и вафельным квадратикам мыльную воду. Расправляю плечи и любуюсь в зеркало.

И вовсе ты не некрасив, Родригио, подбадриваю я своего персонажа. А этот огромный прыщ на подбородке… можно выдать его за пулевое отверстие неразделенной любви. Теперь, когда ты поел, отдохнул и все хорошенько обдумал, теперь, когда ты чист и причесан, я думаю, ты можешь смело идти в набедренной повязке прямо в спальню к Андре, где я тебя поддержу всеми доступными мне выразительными средствами.

Ну же, дружище, побольше первобытной мужественности, будь порезче и погрубее, – и резко выскочив из ванной, я бегу в спальню, где установлен компьютер с фото обнаженной «предположительно Андре» и полуобнаженной Урсолы, сохранившееся с нашей памятной поездки на пикник в «Пикапе». Но с вдохновленного разбега натыкаюсь на белую дверь спальни – которая опять заставляет нас начинать все сначала.

 

А спальня Андре – это уже не просто новая белая страница, это целое белое пятно в истории взаимоотношений Андре и Родригио. Вы только представьте себе огромную двуспальную тахту, застеленную белыми простынями, а на ней юную белокожую Андре в белой пижаме, в коротких белых штанишках. А еще побледневшее, сначала от страха, а потом и от волнения, лицо Андре.

– Зачем ты пришел? – побелев, вопрошает, оказавшись в погранично-пижамной ситуации, Андре.

Тут уж Родригио приходится подбирать нужные слова о любви самому – потому что я пас. И еще эта ее вздернутая в яростном недоумении бровь. Ну же, погладь ее большим пальцем, дружище, только и могу я дать совет исподтишка.

– Если пришел заняться со мной любовью, – не дождавшись ответа Родригио, восклицает Андре, – то давай снимай свои портки!

И это говорила ему она, его ненаглядная Андре, так похожая своей красотой если уж не на непорочно зачавшую донну-мадонну, то наверняка на непорочно зачавшую Бритни Спирс.

– Давай лучше поговорим, Андре, – смущенно предлагает Родригио, – мне это сегодня больше по душе.

 

И нельзя сказать, что Родригио такой забывчивый – забыл, зачем пришел, и нельзя подумать, что он, не заблудившись в стенах огромного дома, запутался в своих мыслях и желаниях, когда увидел полуобнаженную Андре так близко. Просто он очень засмущался: как и все влюбленные юноши, он, оторвавшись от реальности, витал в облаках. И хотел затащить Андре вовсе не в постель, а поближе к себе – то есть опять же на небеса. Ведь разве влюбленные юноши не склонны идеализировать своих избранниц и романтизировать отношения с ними? Хотя эти избранницы в конце, а иногда и вначале предлагают свою постель. Которая такая белая-белая, пушистая-пушистая. И никак не вяжется в голове Родригио с сексом. Отчего лицо Андре еще больше побледнело, теперь уже от возмущения – мол, зачем тогда ты пришел?..

– Чтобы поговорить, – с ничего не понимающим видом дурачка произнес наш герой.

И они проболтали всю ночь. Говорил в основном Родригио, пытаясь все-таки объяснить, зачем он пришел, говорил неуклюже и часто повторяясь о том, как они играли в футбол с Хорхито, и о том, как он однажды упал в лужу, поскользнувшись на мяче, когда впервые увидел девочку в белом воскресном платье, представляешь, Андре… Будто ей это интересно. Он говорил и говорил, пока под самое утро совершенно изнеможенная и недовольная от усталости Андре, некрасиво зевнув, не сказала:

– Какой же ты все-таки, Родригио, занудный.

– Но я вовсе не об этом хотел сказать… – спохватился было Родригио.

– Ничего не знаю, – сказала Андре. – Я буду спать, а ты лучше уходи домой. – И повернулась к нему белой спиной.

Так Родриго не успел сказать самого главного – о своей любви, а может быть, и не решился, не нашел нужных слов для Андре, как когда-то не нашел их я для Урсолы.

Я не нахожу их и сейчас, чтобы передать через Родригио и Андре Урсоле. И нельзя сказать, что у нас с Родригио страх перед белым листом, самим по себе. Просто белый лист у нас ассоциируется с возмущенным бледным лицом Урсолы-Андре. И с бледными стенами дома, откуда мы с ним хотели побыстрее выбраться.

 

И прошу вас, не судите строго моего Родригио, как не судите строго и меня самого за то, что я так долго тянул эту историю за нос, так и не приведя ее к сексу. Когда Родриго тем утром выбрался на улицу, огромные хлопья сырого весеннего снега обрушились ему ни с того ни с сего на голову. Хлопья такие большие и белые – аж глаза заломило от этой белизны.

И, конечно, я тоже не мог этого не заметить. Потому что из-за перебоев электричества на секунду отключили свет. И я оказался один на один с темным окном монитора. А потом компьютер загорелся вновь ярко-белым пустым файлом.

И мне ничего не оставалось, как помахать облепленному липким белым снегом с ног до головы Родригио рукой – мол, прости меня, дружище. Нам с тобой еще предстоит учиться общаться с женщинами и добиваться их. Как в реальном мире, так и в литературе. Нам с тобой еще предстоит все начинать сначала.

Назад: Мавр
На главную: Предисловие

Загрузка...