Загрузка...
Книга: Последнее дело Коршуна
Назад: Где оно, счастье?
Дальше: Вот он, Коршун!

Бандита придется опознавать

Полковник Иванилов заинтересовался оригиналом письма Крижача к Дубовой. Его содержание говорило о том, что еще полгода назад между Яном и Ниной Владимировной начали налаживаться интимные взаимоотношения. Но все известное о Дубовой как о человеке и коммунисте противоречило этому. Необходимо было найти опровержение письма.

Для того, чтобы разобраться во всем этом, полковнику пришлось призвать на помощь все свое умение анализировать и сводить воедино детали.

Иванилов обратил внимание на состояние бумаги. Почему она изменила свой цвет за полгода? Выцвела? Для этого ей необходимо было лежать на свету. Но оригинал письма сохранился хорошо. На нем даже не было складок. Найдено оно было в книжечке «Гражданского кодекса», которая принадлежала Дубовой. Но это еще не значило, что туда его положила Нина Владимировна. Так или этак, оригинал сохранился: значит, его оберегали. В таком случае свет на него попадать не мог, и бумага за четыре месяца пожелтеть не могла. Но она, вопреки химическим и физическим законам, пожелтела. Почему? По всей вероятности, на нее было оказано какое-то воздействие. Об этом свидетельствовала и необыкновенная хрупкость бумаги. Стоило согнуть кончик листка и пропустить сгиб между пальцами — и уголок отваливался, как отрезанный.

— Что, Иван Иванович, вы об этом думаете? — решил полковник проверить свои предположения.

— Письмо фальшивое. Его изготовили перед смертью Крижача и подсунули в книжку Дубовой. Кто его знает, не ради ли этого письма и была проделана вся комедия с самоубийством Крижача. Мол, убил Дубовую на почве ревности. Выкрал ее вещи. А вот и улики — письмо. По-моему, это письмо искупали в растворе хлора.

— Или равномерно подогревали над потоком тепла. И вы правы, Иван Иванович. Если бы мы поверили письму, то дело Дубовой можно было бы считать оконченным. Никаких политических мотивов в нем нет. Но мы с вами располагаем большим количеством фактов, которые говорят об обратном. Проверим наши предположения, сдадим оригинал письма на анализ в лабораторию.

Так они и сделали.

В ожидании результатов анализа у капитана выкроилось немного свободного времени, и он решил проведать Марию Васильевну. «Наверно, у нее опять накопились по физике вопросы. Последнее время у нее что-то ослабло желание учиться. Надо ее подбодрить. А то, гляди, бросит начатое дело».

Марии Васильевне нравилась приветливость капитана. Порой шуткой, иногда простым вопросом о самом обыденном он умел без нажима войти в круг ее интересов. Сейчас он спросил Марию Васильевну о сыне, и она радостно ответила:

— Спасибо, Иван Иванович. Недавно мои старики прислали письмо. Сообщают, что Виталий гостил в Сумах и поехал дальше. В письме не нарадуются внуком. Просила, чтобы привезли его сюда. Соскучилась. Так и слышать не хотят.

— Пусть отдыхает в деревне. Это последний беззаботный год в его жизни. А потом в школу пойдет.

Танечка выглянула в переднюю, сообщила самое главное:

— А у нас елка!

Все трое вошли в гостиную. Там действительно стояла большая, великолепно украшенная елка. Шторы на окнах были спущены, и в сумерках приятно светились разноцветные огоньки электрической гирлянды, а елочные украшения искрились и оживляли бликами пышные ветви.

— Какая красавица! — восхитился капитан. — Это что же, Мария Васильевна, уже новый год встречаете?

Она кивнула головой.

— Вы к нам в самое подходящее время зашли, Иван Иванович. Мы сегодня празднуем день рождения Игоря, без гостей, с дочкой вдвоем. А елку я всегда ставлю за неделю до этой даты. И детям забава, и мне работа.

Капитан улыбнулся.

— Замечательная елка. Я бы и то в хороводе возле такой походил.

Танечка завладела рукой Ивана Ивановича.

— Расскажите мне сказку про рыжего таракана. — Она смешно, по-детски выговаривала трудные буквы «р» и «ж».

Капитан каждый раз рассказывал ей одну и ту же сказку о том, как один таракан-великан с рыжими усами переполошил весь звериный мир и как отважный воробей взял и клюнул таракана. Танечка уже наизусть знала почти всю сказку и с видимым удовольствием заканчивала, перефразируя, по-своему наказывая полной мерой тараканью агрессию:

Вот и нету таракана!

Так ему и надо,

Усов от него не осталося.

«Зашел в дом, и будто светлее стало, — думала Мария Васильевна. — Почему обидела его судьба, отобрала у него жену и детей?» А у самой к сердцу подползла неосознанная обида на свою жизнь.

— Как здоровье Виталия Андреевича? Помогает ли лечение? — спросил ее капитан.

— Мне Виталий ничего не пишет. Вот уже две недели, как выехал, а ни ответа ни привета.

— И телеграммы не было?

— Ничего. Только и знаю о нем из письма стариков. И все. Даже не знаю, доехал ли до места.

«Что за странности? Не пойму этого Дробота. Как будто серьезный человек, а в семье…»

— А почему бы вам не запросить дирекцию санатория. Вдруг с ним что-нибудь случилось в дороге?

— Но он всегда так. Ну… Иван Иванович, за стол.

Мария Васильевна сумела настоять на своем и заставила капитана поднять рюмку.

— За здоровье и счастье моего Игоря. Не откажите, Иван Иванович.

Отказать было, действительно, невозможно. Да в этом и не было никакой нужды.

Уходя, Иван Иванович пообещал запросить санаторий о судьбе Виталия Андреевича. По пути в отдел зашел на ближайшую почту и отправил в Сочи телеграмму с уведомлением о вручении и оплаченным ответом.

* * *

Вооружившись копией дневника, добытыми адресами переписки Дубовой, майор Наливайко прибыл в Рымники.

Прежде всего он принялся за архив бывшего рымниковского гестапо и ежедневно просиживал за разбором документов, которые разоблачали гнусные дела изменников Родине. Но пока ничего путного для ведения следствия по делу Дубовой из вороха этих бумаг извлечь не мог.

Помня наставления полковника «проникать в духовный мир Дубовой», он еще и еще раз вызывал на открытый разговор Леонида Алексеевича. Однажды Наливайко показал ему копию дневника Нины Владимировны и Дробота.

Валуев «проглотил» этот документ и в тот же день попросил майора вечером зайти к нему. Майор застал его очень расстроенным.

— Если бы ты знал, Сергей Петрович, как эти записки разбередили мое сердце! Опять я Нину Владимировну вижу как живую. И опять пережил весь ужас ее потери и отчаяния от собственной бесхарактерности.

— Да. Может быть, став твоей женой, она и не погибла бы.

— Все не хватало смелости сказать ей о самом главном. Но она постоянно меня останавливала, откладывала разговор.

— Может быть, она кого-нибудь любила?

Валуев понурил голову. Его серые глаза потухли, и на лбу собрались складки.

— Я же тебе говорил, что в ней перегорала любовь к Дроботу. Я и ждал, надеялся, что со временем Нина ответит на мое чувство.

— А может быть, тут был виною другой, не Дробот? Говорят, к ней кто-то приезжал из Пылкова, — майор с надеждой ждал ответа.

— Приезжал? Не знаю. Нина последние полгода была со мною довольно откровенна. Бывал у нее Дробот. Однажды летом приезжал бывший сокурсник по институту. Он просил помочь найти для него работу.

— А этот сокурсник не мог быть твоим соперником?

Валуев мрачно усмехнулся.

— Нет. Ты просто не знаешь его. Нина дала ему довольно точную характеристику: «мразь сопливая». Она даже отказалась помочь ему найти работу. Нет. Она не могла заинтересоваться таким типом.

Все было ясно. Наливайко радовался, что еще раз подтвердились предположения относительно морального облика Нины Владимировны. «Письмо Крижача к ней — фальшивое. Его пытались подсунуть. Ради этого и совершили убийство агента. Сам он писать не мог. Это по существу был для него смертный приговор. Значит, почерк подделан. Но тогда его могли подделать и на телеграфном бланке и на предсмертной записке». Выводы были неприятные. Они грозили опять свести на нет все усилия чекистов, всю деятельность десятков людей, которые занимались делом Дубовой, помогали работникам органов.

Домой майор возвращался уже за полночь. Размышления приводили его все к тому же: верно ли его последнее предположение?

Улица Василия Стефаника длинная и темная. Газовые фонари освещают только номера домов.

Еще при повороте на эту улицу Сергей Петрович заметил впереди себя мужские фигуры. Они шли средним шагом, не приближаясь и не удаляясь. Чутье оперативного работника подсказало ему что-то недоброе. Пройдя несколько домов, он заметил и позади себя две фигуры. Один из идущих был детиной огромного роста.

В темноте и за поднятыми воротниками лиц идущих рассмотреть было невозможно.

«Ловушка!» — мелькнуло у него в голове.

Передние шли под руку, загораживая собой почти весь тротуар. Лучшим выходом из подобного положения было бы улизнуть в какую-нибудь подворотню. Но все было заперто.

За майором, должно быть, наблюдали так же внимательно, как и он. Расстояние между прохожими и им начало сокращаться.

Наливайко хотел выйти на дорогу, где было больше простора. Нападать первому было нельзя. «Если просто грабители, то один вид пистолета должен отрезвить их. А если не грабители?!»

Идущие впереди остановились. Один из них сделал два шага в сторону майора.

— Простите, — обратился он к Сергею Петровичу, — я не найду у вас спички прикурить?

Способ нападения был довольно старый; майор уже знал, что́ последует дальше. Но сделать он ничего не успел. На голову обрушился ошеломляющий удар. В глазах все поплыло, задвоилось. Огромным усилием воли собрал он все силы и, не дожидаясь, пока подоспеют идущие сзади, сильным крюком ударил в челюсть одного из бандитов, — ему даже показалось, что под его кулаком что-то хрустнуло. В то же время левая рука выхватила из кобуры пистолет.

Выстрела Сергей Петрович не слыхал, но по неуловимым признакам почувствовал, что бандит как-то осел. Майор выстрелил и инстинктивно нагнулся, уходя от повторного удара. Это спасло ему жизнь. Одна пуля тоненько пискнула возле левого уха, а вторая впилась в грудь.

Наливайко собрал последние силы и прыгнул за угол ближайшей подворотни. Раздалось еще несколько выстрелов, — должно быть, ему вслед. Он выбросил из-за угла руку и, не целясь, наугад выстрелил еще два раза. Дома́ вдруг встали вверх ногами. Серая мостовая и черное небо запрыгали в неестественной пляске. Майор чувствовал, что теряет сознание.

«Нельзя», — подсказало ему что-то внутри.

Он сполз по стене и рухнул на колени. Еще одно усилие воли! Выглянул из-за угла и выстрелил по двум темным фигурам. Они повернулись и побежали вдоль улицы.

Последнее, что Сергей Петрович заметил, — это двое лежащих людей на тротуаре против него. «В одного я стрелял, а второй почему валяется? От моего удара или от шальной пули?»

Очнулся майор в незнакомом помещении. Он лежал на кровати, оголенный до пояса, но в сапогах, и пожилая женщина перевязывала ему рану. В комнате находилось еще несколько человек, среди них двое милиционеров.

Вспомнив о тех, что остались на улице, Наливайко рванулся с места:

— Скорее! Дайте одеться! — но тут же осел. В глазах запрыгали светлячки.

— Не беспокойтесь, товарищ майор, — успокоил его милиционер-старшина. — Вы так и не дали ограбить этого человека.

— Какого? — не понял Сергей Петрович, заранее холодея от предчувствия недоброго.

— Да за которого заступились. Два грабителя успели скрыться, пока мы подоспели на выстрелы, а одного вы убили наповал. Того человека, которого грабили, бандиты порядком покалечили. Выбили зубы. Он еле поднялся с земли. Мы составили протокол, записали домашний адрес и телефон.

Майор опять рванулся с постели. «Ушел! Ушел бандит, который должен был раскрыть тайну!»

— Эх вы, старшина… — не мог удержать досады Наливайко. — Не милиционер, а… Никого я не спасал. И все четверо были диверсанты.

Оба милиционера застыли от неожиданности.

— Значит, я отпустил бандита? — ужаснулся старшина. — Вы, товарищ майор, подождите здесь. Сейчас подъедет скорая помощь и вас отвезут в больницу, а я побегу позвоню дежурному в отделение милиции. Может быть, и задержим того подбитого. Я его запомнил в лицо: глаза маленькие и зуб выбит.

Грудь Сергею Петровичу перевязали. Рука действовала: шевелились пальцы и сгибался локоть. «Должно быть, кость не задело», — обрадовался он, но подняться с постели не мог. Болела голова. Бандит ударил его каким-то тупым предметом, может быть, специальной свинчаткой. Наливайко подозвал к себе оставшегося милиционера.

— Где убитый?

— В подворотню затащили. Его там охраняет наш сотрудник. Сейчас подъедет машина, и мы его заберем.

— Его срочно надо обыскать. Идите. Доло́жите о результатах.

Майор остался с хозяйкой один и, чувствуя, что теряет сознание, старался не закрывать глаз. Хозяйка квартиры подала ему какой-то предмет:

— Пуля. Возьмите на память. В вас же стреляли. Из шинели вывалилась.

Пуля была нужна майору отнюдь не для коллекции. Это была существенная улика. Маленькая, в прошлом никелированная пулька поблескивала в руках женщины. «Калибр меньше, чем 7,62. Не из такого ли пистолета стреляли в Дубовую?» Мысль была простая, но вместе с тем существенная, так как связывала воедино начало дела Дубовой с настоящим событием.

Вскоре вернулся милиционер, который обыскивал труп, и доложил, что документов при убитом не обнаружено. Вещей, кроме пистолета, никаких нет.

«Придется опознавать».

* * *

Иванилова вызвал начальник управления генерал-майор Сагалов и сообщил, что полковника желает видеть секретарь обкома.

— Он вас ждет в семнадцать двадцать.

Точно в назначенный срок Иванилов сидел в кабинете Степана Васильевича.

— Вы возглавляете отдел, который занимается делом Дубовой. У меня есть сведения, имеющие к этому делу некоторое отношение. Я начну с вопросов. Каково ваше мнение о Виталии Андреевиче Дроботе?

— Я несколько раз говорил с ним. Впечатления самые противоречивые. Умный, наблюдательный. Прошел суровую школу войны. Отзывы о нем людей, знавших его по партизанскому отряду, — лестные. Человек с большим самомнением. Внешне обаятельный. Внутренне неприятный. На работе — почти бюрократ. Но авторитетный. В семье — «хозяин» с какими-то домостроевскими замашками.

Полковник не успел докончить характеристики Виталия Андреевича. Секретарь обкома достал из папки на столе серо-зеленый конверт, а из него — листок бумаги.

— Ко мне пришло вот это письмо. Автор его — директор Пустовлянского районного Дома культуры. Прочитайте и скажите свое мнение.

Иванилов развернул листок.

«Я, Шурыкин Степан Яковлевич, коммунист с 1947 года, используя право, данное мне Уставом партии, обращаюсь, товарищ секретарь обкома, прямо к вам.

Я работаю директором районного Дома культуры, и по долгу службы мне положено отчитываться перед областным Домом народного творчества по вопросам моей работы. Несколько месяцев тому назад из областного Дома народного творчества пришел длинный список вопросов, на которые требовали ответа. Ответить полностью на эти вопросы — значит раскрыть специфику экономики района как в целом, так и по отдельным предприятиям. А это составляет одну из государственных тайн.

Директор областного Дома народного творчества, который подписал эти вопросы, — человек известный, с большим авторитетом. Я не мог заподозрить его в каких-то черных намерениях. Думал, что вопросы эти (я их посылаю вам) — одна из бюрократических бумаг, и ответил ему, что дать ответы на них не имею права.

Мне за это попало, но я продолжаю считать, что этот вопросник ни с какой стороны не касается культмассовой работы.

Я прошу вас обратить внимание на такое положение.

Коммунист С. Шурыкин».

— Степан Васильевич, вас генерал, должно быть, поставил в известность о том, что в наши руки попал годовой отчет шпионской организации?

— Письмо Шурыкина я вам передаю безотносительно к тому отчету. Но рекомендую еще раз проверить все дело Дубовой от начала до конца.

— Мы уже проверяли. Компрометирующих данных на Дробота нет.

— Я его ни в чем не обвиняю, — спокойно сказал секретарь обкома. — Между прочим, могу указать вам человека, который учился с ним в Харьковском педучилище.

Из кабинета секретаря обкома полковник вышел с чувством, с каким бегун подходит к финишу.

Бандита, которого убил майор, не опознали. И, хотя новых данных из покушения на Сергея Петровича извлечь не удалось, сам факт попытки убить Наливайко говорил, что расследование дела Дубовой стоит на правильном пути.

Раненный в грудь навылет, Сергей Петрович лежал в госпитале. Но работу, начатую им в Рымниках, бросать было нельзя. Полковник Иванилов предложил капитану Долотову заменить выбывшего из строя майора. Иван Иванович стал готовиться к отъезду. Для этого необходимо было усвоить все то, что уже удалось расследовать майору. На передачу дела полковник выделил капитану сутки. Побывав в госпитале у раненого, Иван Иванович возвратился в управление. Полковник его уже ждал.

— Лейтенант Сокол принес письмо, которое пришло в адрес Калинович.

Взглянув на письмо, Долотов увидел, что оно возвратное. Бумажный ярлычок с широкой печатью города Ворошилова говорил, что адресат выбыл. Но содержание письма было более чем примечательно.

«Соня, родная! Ты мне так давно не писала, что я не знаю, что с тобой, как ты живешь. И все-таки я тебе пишу… не с кем поделиться мыслями… Ты меня поймешь.

У нас с тобой жизнь была несладка. И, когда я вышла замуж, ты позавидовала мне. Как же! У меня своя семья… свои хлопоты… Мне было двадцать четыре, мужу сорок четыре. Но он был хорошим человеком. Потом началась война… Ах, как тяжело мне было во время войны… И голод, и ужас, и позор… Все было… все ушло. Нет… не ушло. Теперь мне не легче, чем тогда. Вот я и хочу по-бабьи выплакать все перед тобой.

Так вот, о любви.

Муж с войны не вернулся… А ты знаешь, что за мной всегда ухаживали. Ну и…

В общем в последнее время я работала в одной областной организации. Мой начальник… Ты давно уехала из наших краев, но, может быть, читала книгу „Дорогою подвига“. Это написано о нем. Храбрец, партизан. На работе серьезен, подтянут, деловит. И при этом молод, красив, рыцарски вежлив.

Какие мы, бабы, глупые! У него семья — жена и двое детей. Вдруг он начал ухаживать за мной. Я кокетничала, — конечно, в меру. Что мне от его ухаживаний! Но его отношение, внимательность, его молчание, и редкие слова нежности, будто сорвавшиеся случайно, и глаза, договаривающие все остальное… Год тому назад… Ну, ты сама понимаешь… Пусть меня упрекают, чернят, проклинают. Но я была по-настоящему счастлива с ним…

А сейчас…

Соня! Дорогая, как обидно чувствовать, что ты старуха и… никому не нужна…

Неделю его нет. Ждешь, тоскуешь. От злости и обиды кусаешь кулаки. Пусть он уж совсем не приходит! А пришел он… Шутит… Дурачится как ребенок. Ласков. Влюблен. И, хотя видишь, что это ложь, что он играет тобой, как куклой, — делаешь вид, что веришь. И попробуй его упрекнуть! Нахмурится, тонкие губы сжаты от гнева, обескровлены. Настоящий артист. „Я не хочу бросать тень на твое доброе имя“. Ему нужно мое доброе имя! Лжет.

Теперь он крутит голову своей секретарше. Надо ее видеть. Никакой фигуры. Коротышка, а нога 38-й номер.

На Октябрьские праздники мы гуляли в одной компании. Виталий вначале ухаживал за мной, а когда я захмелела, переключился на эту толстоногую… Что было потом, помню смутно. Знаю одно. Он не отходил от нее ни на шаг, в разгар веселья увел ее куда-то чуть ли не на час. Должно быть, в своей машине по городу катал.

Соня! Тебе, наверно, смешно. А может быть, и противно… Но ты пойми меня. Я одна… всю жизнь одна… Мужа я не любила. Была еще глупа, а потом… в мои годы хочется опереться на твердую мужскую руку.

Эх, ничего путного я сегодня написать не могу. Все он и он. Прости меня, Соня, за глупое письмо.

Целую тебя, родная. Привет твоему мужу и дочке. Прислала бы фотографию, ведь обещала.

Твоя Вероника».

Прочтя это письмо, капитан чуть не свистнул. Выходил чуть ли не на час? Когда? В какое время? Или она что-нибудь перепутала? Письмо написано Калинович незадолго до ее отъезда в Киев. Чуть не до самого последнего времени Дробот был близок с Калинович. И вместе с тем — близким другом Нины Владимировны… А бандитам подсказал подход тоже «близкий друг».

Иван Иванович поспешил на квартиру к Дроботу. Теперь в сознании капитана стали восстанавливаться детали личной жизни Виталия Андреевича и складывалось мнение отнюдь не в его пользу. «Неужели?.. Участник Отечественной войны, герой книги. И вдруг… пособник банды». Хотелось верить в лучшее, но мысли все время возвращались к фактам.

Мария Васильевна долго не открывала дверь. А когда вышла навстречу гостю, глаза ее были красны от слез. Капитан понял, что у нее какая-то неприятность.

— Что с вами, Мария Васильевна?

Вместо ответа она протянула ему две телеграммы. Одна из них была ответом из санатория на запрос капитана, который он сделал для Марии Васильевны еще в предыдущее посещение. Она гласила:

«Дробот В. А. в санаторий не прибыл. Срок путевки истекает 23 января.

Директор санатория Ищенко».

Вторая телеграмма была от самого Дробота из Сочи:

«Здоровье не улучшилось. Остаюсь на дополнительное лечение после истечения срока путевки. Подробности письмом. За деньгами обратись Сергейчуку.

Целую, Виталий».

Ситуация получалась головоломной, как в сказке: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Дробот был в Сочи, и одновременно его там не было.

— Иван Иванович, тут что-то неладно. Но пока я в этом ничего не понимаю. Помогите мне разобраться.

Раньше такие мысли не пришли бы в голову Марии Васильевне. Но теперь она была уже не та, что полтора месяца назад.

— А что, Мария Васильевна, вы сами думаете обо всем этом?

— Я… — матовое лицо женщины залилось краской стыда. — Я думаю, что он опять мне изменяет.

— Почему «опять»?

У Марии Васильевны много накопилось на сердце со времени памятного столкновения с Виталием. Однажды она уже изливала свою душу перед Иваном Ивановичем, и он отнесся к ее исповеди с таким тактом, что женщина не сожалела о беседе. И сейчас она отважилась рассказать ему все.

Из этого мужественного рассказа для капитана окончательно прояснилось моральное лицо Дробота. «Да и эта Куренева тоже хороша птица!»

— По-товарищески, Мария Васильевна, я вам должен сказать, что поведение вашего мужа не заслуживает уважения.

— А что же мне делать? У меня двое детей… И я без определенной специальности…

— Главное — не отчаиваться. Вы теперь выходите на верный путь. Двигайтесь по нему, и у вас будет специальность.

После непродолжительной беседы Долотов собрался уходить.

— Разрешите мне, Мария Васильевна, взять эти бумажки с собой, — кивнул он на телеграммы. — Потом я вам их верну.

— Пожалуйста, Иван Иванович.

Пересилив волнение, Мария Васильевна как-то неожиданно для самой себя проговорила:

— Иван Иванович, я чувствую, что на меня надвигается страшная беда. Я пока еще не вижу ее, но чувствую. Вы мне помогли найти дорогу в жизнь. Прошу вас, не оставляйте меня одну в моей беде. Поддержите… Иначе я погибну вместе с детьми!

Капитан взглянул на Танечку, жавшуюся к ногам матери, и с уважением поцеловал руку Марии Васильевне.

— Вы всегда можете рассчитывать на мое дружеское участие.

А сам подумал: «В советском обществе человек погибнуть не может, если сам он не опускается в яму с такой быстротой, что его невозможно подхватить и спасти. Ошибся — у нас поправят, подадут руку, помогут. Нет, вам не дадут погибнуть, Мария Васильевна».

По совету секретаря обкома полковник встретился с соучеником Дробота по педучилищу. Оказалось, что Дробот в комсомоле никогда не был, его и принять не могли. Отец его — бандпособник. Одно время, правда, помогал в разгроме своей же банды, но потом ушел в Сибирь «на золото» и там убит при попытке ограбить приисковую кассу. Семья не знала о судьбе отца. Но это не помешало Виталию пойти по стопам родителя. На втором курсе его поймали на краже мелких вещей у товарищей. Но не исключили из училища: пожалели мать, которая из кожи лезла, тянула в люди своего сына. Окончив педучилище, Дробот в село по назначению не поехал — счел за лучшее торговать газированной водой. Во время призыва в армию пробовал уклониться, ссылаясь на потерю зрения.

Второй задачей полковника после отъезда Долотова в Рымники была проверка алиби Дробота. Обычный опрос свидетелей ничего нового дать не мог. Все восемнадцать человек, которые присутствовали на праздничном вечере, повторяли старое: «Виталий Андреевич был вместе со всеми всю ночь». Иванилов решил, что лучше всего алиби Дробота проверить со стороны Куреневой.

Бросился в глаза такой факт: как только что-то случается, так Куренева меняет работу. 9 ноября убили Дубовую — 13 ноября Дробот подписал приказ: «Уволить З. П. Куреневу по собственному желанию». 18 декабря арестовали директора коммерческого магазина, 20-го Куренева подает заявление об уходе и 23 ноября получает путевку в Лобаново.

На корешке путевки стояла старательная, разборчивая подпись: «Куренева». Очень похоже на руку Куреневой, и ничего общего с почерком Дробота. Но путевку вручили Дроботу. Невероятно.

Для того чтобы поближе познакомиться с жизнью Зиночки, Аркадий Илларионович взял ее автобиографию.

Куренева Зинаида Платоновна, 1928 года рождения. Кончила десятилетку в 1946 году в городе Кирове. Отец — пекарь одной из городских булочных, умер. У Куреневых была большая семья, но сейчас из девяти человек в живых остались всего брат и сестра. Зиночка жила с матерью в Пылкове с 1947 года, куда приехала поступать в институт, но не прошла по конкурсу. С 1948 года по 12 ноября 1952 года работала в областном Доме народного творчества.

«На какие же деньги поехала Куренева отдыхать? Может быть, ее обеспечивает Дробот?» Полковник решил проведать мать Куреневой, а заодно посмотреть обстановку, в которой жила Зиночка.

Пелагее Зиновьевне он представился по всем правилам военной чести.

— Я к вам на две-три минуты, Пелагея Зиновьевна.

— Пожалуйста, пожалуйста. Мне Зина когда-то рассказывала о вас.

Лицо пожилой женщины было простое, доброе. Она провела гостя в свою комнатушку и усадила как можно удобнее.

— Мне хотелось бы еще разок поговорить с Зинаидой Платоновной.

— Нет ее. На курорт уехала, — сразу изменилось выражение лица у матери.

«Должно быть, недовольна таким положением дел», — решил Аркадий Илларионович.

— Жаль. Ну что же, пусть поправляется. А она что, заболела?

— Какое заболела, — отмахнулась Пелагея Зиновьевна. — Лучше бы заболела…

Не желая показывать гостю своего волнения, она встала и пошла к тумбочке взять недовязанный чулок.

— Что же с ней такое случилось? Я ее всегда считал хорошим человеком.

— Она и была хорошей, я-то свою дочь знаю. Да испортили ее.

Аркадий Илларионович видел, что попал на правильный путь:

— Кто же ее испортил?

Пелагея Зиновьевна бросила на стол чулок. Руки ее дрожали. Вязать она не могла.

— Я вам расскажу все. Вы на своей работе — как учитель и поймете мое материнское горе.

Она всхлипнула. Полковник ждал, давая ей возможность успокоиться и собраться с мыслями.

— Пропала она. Непутевая стала. Связалась с этим своим… Виталием Андреевичем. Она у меня еще глупенькая, а он вскружил ей голову. Ну и… все пропало.

«Оказывается, Вероника Антоновна была права!» — вспомнил полковник письмо Калинович к подруге Софье.

— И любит его?

— Как безумная. На все готова. Не видит, что он прохвост… Попользуется и бросит, тогда от срама хоть в могилу заживо.

— Что же… он ей деньги дает? Покупает подарки?

— Было и такое. Как старый купец любовнице, приносил. Но я запретила. Сказала, что из дома совсем уйду, если еще увижу. Но вот совсем развести их не смогла. Не сумела. Уж больно она влюбилась, — как бы извиняясь за свою слабость, дрогнувшим голосом докончила мать. — Но на этот распроклятый курорт она поехала за свои деньги. Копили целых два года. Набралось на сберкнижке тысяча пятьсот пятьдесят пять рублей. Думала, куплю ей, дурехе, зимнее пальто, сошью костюм. А она, — пожалуйста, на курорт укатила. Ну и пропали четыреста рублей. Для нас это большие деньги.

Теперь Иванилову необходимо было проведать Куреневу в Лобанове.

Директор курорта произвел на Аркадия Илларионовича неприятное впечатление. У Сидорова было перевязано лицо, будто бы ему на левую щеку наложили согревающий компресс. В его чрезмерной предупредительности было что-то угодливое, скользкое.

Познакомившись с документами на имя Куреневой (путевка, история болезни и т. д.), Иванилов попросил:

— Пригласите сюда Куреневу.

Зиночка в это время, ни о чем не подозревая, готовилась улизнуть «в самоволку», как принято было на курорте называть отлучки в село.

Она торопилась к Виталию. Он куда-то уезжал, и они не виделись целых пять дней. Зиночка собиралась порадовать его тем, что за эти дни побывала в Пылкове и отнесла его письмо по тому адресу, который он дал ей заучить. А самое главное… Зиночка соскучилась по своему Виталию…

Но вошла дежурная и разбила все ее планы.

— Куреневу вызывает к себе директор.

«Неужели Виталий опять куда-нибудь уехал?»

Когда Зиночка отворила тяжелую дверь в кабинет, то без труда узнала полковника Иванилова, хотя он был в гражданском костюме. «Зачем он приехал?» — екнуло у нее сердце.

— Здравствуйте, Зинаида Платоновна, — приветствовал ее Аркадий Илларионович.

— Здравствуйте.

Полковник обратил внимание на то, что на свежем когда-то личике этой девушки теперь легли широкие синеватые круги, а вокруг зеленых прищуренных глаз застыла легкая зыбь морщин.

— Люди на курорте поправляются, а вы худеете, — заметил он.

— Мне и нужно похудеть, товарищ полковник, а то я так растолстела, что самой стыдно было на себя глянуть.

После пятиминутного разговора, в котором Сидоров принял самое деятельное участие, полковник пригласил Зиночку прогуляться:

— Все отдыхают после обеда, и нас никто не потревожит. А у меня есть к вам два-три незначительных вопроса.

У Зиночки похолодело в груди: «А как же Виталий! Он будет меня ждать!»

— Пойдемте, — ответила она сдержанно, — я только оденусь.

Через минутку Зиночка вышла на широкое крыльцо. Полковник ждал ее, прислонившись к одной из колонн, которые поддерживали веранду. Он взял женщину под руку и повел по липовой аллее, которая, несмотря на свой зимний вид, продолжала оставаться величественной. Снег запорошил ветки, придавил их своей блестящей красотой, и они слегка пригнулись. С дерева на дерево порхали мохнатые воробьи и длиннохвостые сороки. Садясь на ветку, они стряхивали сухой снег, и он мелкими искринками, как елочный блеск, оседал на землю, играя в лучах солнца желтыми, фиолетовыми, красноватыми, голубыми искрами.

— Зинаида Платоновна, для вас, должно быть, не секрет, что я пришел к вам поговорить о Нине Владимировне Дубовой.

— Но я же, товарищ полковник, ничего не знаю.

— Совершенно верно. Но нам сейчас о Нине Владимировне важно знать все. Даже мелочи. А вам Виталий Андреевич, наверное, много рассказывал о ней.

— Очень много, — обрадовалась Зиночка, что хоть чем-то может помочь в большом и важном деле.

— Виталий Андреевич мог бы нам сейчас оказать неоценимую услугу, если бы не уехал.

Зиночка готова была крикнуть: «Здесь он! Здесь, только позовите!» Но, вспомнив строжайший наказ Виталия при любых обстоятельствах молчать о его местопребывании, прикусила язык.

От внимания полковника не ускользнуло ее замешательство, и он воспользовался им.

— А вам Виталий Андреевич что пишет?

— Мне? Н-нет… Он мне не пишет. А что?

— К слову пришлось. Будьте добры, Зинаида Платоновна, припомните праздничный вечер до мельчайших подробностей, начиная со сборов и кончая возвращением.

— За мной приехал Виталий Андреевич с нашими работниками. Я собралась, и мы поехали…

— Нет, Зинаида Платоновна. Подробней. Как вы приготовлялись, как к вам пришли, как вы из дома выходили. Все, все. Вплоть до ваших мыслей и жестов приехавших.

Они медленно шли вдоль величественной аллеи, которая была присыпана тонким слоем снега. Под ним лежали морская галька и гравий. По временам нога попадала на плоский камень и соскальзывала вместе со снегом. Зиночка от волнения плохо следила за тем, куда ступает, и поэтому несколько раз спотыкалась и оступалась.

Пересилив себя, она вновь начала рассказ.

— Когда в дверь постучали, я была еще неодета и убежала из кухни в комнату. Отворила мама. Потом… потом… я вышла в кухню. Вероника Антоновна разговаривала с мамой, а Виталий Андреевич и Сергейчук курили. Я надела пальто, и все вместе пошли к машине.

— Расскажите, Зинаида Платоновна, во что вы были одеты и как одевались.

Это еще больше озадачило Зиночку, и она неуверенно начала:

— На мне было серое шелковое платье. На ногах капрон и лаковые туфли. Виталий Андреевич помог мне надеть вот это пальто, что на мне сейчас. На голову я сама накинула вязаную косынку. Потом вышли.

— И уехали? — переспросил полковник.

Память Зиночки цепко держала все подробности памятного вечера.

— Нет, мы уехали не сразу. Был дождь, и Виталий Андреевич посоветовал мне взять боты.

— И вы надели?

— Да. А потом совсем уехали.

Иванилов оглянулся и кивнул спутнице на ближайшую скамейку:

— Присядем, Зинаида Платоновна. Говорят, в ногах правды нет.

Усевшись, она продолжала:

— На вечере мы танцевали, пели. Потом Виталий Андреевич рассказывал о том, как бежал из плена и попал в отряд к Нине Владимировне. Это она его спасла. Потом опять танцевали, до самого утра.

— А в перерыве между танцами и пением с кем-нибудь из гостей ничего не случалось?

— Нет, ничего… А, да… Виталию Андреевичу стало плохо, и он вышел на улицу.

— Один?

— Один. Я хотела его проводить, но он мне не разрешил. Неудобно, говорит, будет, если заметят хозяева.

Зиночка подошла к тому моменту, с которого у них с Виталием начиналась интимная близость. И ей очень не хотелось рассказывать всех подробностей. Но она чувствовала, что полковнику действительно нужно каждое ее слово.

— А вы не сможете вспомнить, сколько времени он был на улице?

— Минут двадцать-тридцать.

— А может быть, больше?

— Не помню; может быть, и больше.

— Он вышел около двенадцати? — в категорической форме спросил полковник.

— Н-не помню… — Зиночка удивленно раскрыла глаза. Но в тот же момент вспыхнула. — Вы… вы… товарищ полковник, ничего плохого о Виталии Андреевиче не думайте!

Иванилов ее успокоил:

— Я ничего не думаю. Напрасно вы волнуетесь, Зинаида Платоновна.

Но про себя он отметил такую нервозность. «Она о чем-то догадывается. Логика событий натолкнула ее на неприятный вывод».

Зиночка смутилась.

— Ой, простите, товарищ полковник! Это у меня так вырвалось. Какая я смешная! Правда?

И, хотя она дальше старалась говорить в бодром тоне, в действительности у нее на душе кошки скребли.

Аркадий Илларионович, облокотившись на колени, внимательно присматривался к ногам собеседницы. На них были новые боты шестого размера. Невольно вспомнилось письмо Вероники Антоновны — «коротышка, а нога 38-й номер». Иванилов уже не мог сдерживать своего волнения. Достал из кармана мундштук, собираясь закурить. Мундштук выпал из озябших рук в снег. Нагнувшись за ним, полковник тщательно рассмотрел боты. Правый сапожок был вулканизирован.

— Новые боты, а пришлось уже заливать, — заметил он.

Зиночка невольно одернула на себе подол платья, стараясь натянуть его подальше за колени.

— Лопнули. Это на праздники. Должно быть, резина прелая попалась.

«Неужели их порвал Дробот, сунув в них свою ножищу?» — невольно подумал Аркадий Илларионович.

— Что вы еще можете мне рассказать?

— Больше я ничего не помню.

— Ну что же, Зинаида Платоновна, — хлопнул Иванилов ладонью по колену и поднялся со скамейки, — придется вам поехать со мною в Пылков и там повторить свой рассказ. Знаю, что у вас нет времени, вы отдыхаете, но это нужно, и я вас очень прошу.

Зиночка вся обмякла, и новая волна тревоги поднялась в ее сердце.

— Если нужно, я поеду.

Сборы были недолги. Она пошла вместе с полковником к директору курорта и предупредила его, что уезжает на день-два.

Когда Аркадий Илларионович и Зиночка проходили мимо гипсовых львов, охраняющих вход в парк, они встретились с группой отдыхающих.

— Зиночка, наябедничаю вашему мужу о том, что прогуливаетесь с посторонними, — пошутил один из них.

Она не ответила. А когда миновали территорию курорта, полковник спросил:

— Вы, Зинаида Платоновна, замуж вышли?

— Нет, — замялась она. — Это так просто… шутят.

Прибыв с Зиночкой в отдел, полковник принялся за протокол. Во время допроса Зиночка припомнила еще несколько деталей того злополучного вечера, с которого начались ее несчастье и позор.

— Зинаида Платоновна, вот вы говорили, что хотели выйти на улицу вслед за Дроботом, но не смогли. Что же вас удержало?

Зиночка с беспокойством напрягала память, стараясь припомнить почему она не вышла на улицу вслед за Виталием.

— Не знаю, товарищ полковник. Мне чего-то не хватало. На вечере я была одета по-летнему и, кажется, побоялась дождя. Не помню точно.

— А почему вы не оделись? С Дроботом могло случиться несчастье. Подгулявший человек вышел на улицу, а вы не присмотрели за ним.

И тут Зиночка нашла в своей памяти то, что так упорно искала.

— Мне нечего было надеть на ноги. Я тогда не смогла найти моих бот и, пожалев туфли, вернулась.

Иванилов не подал вида, что услыхал интересную новость.

— Так что же, боты так потом и не нашлись?

— Нет. Их никто не трогал. Когда я через час вышла в прихожую, то они так и стояли около дверей, где я их поставила. Правда, смешной случай, товарищ полковник? — обратилась она к собеседнику, ища сочувствия. — Это было наваждение от выпитого вина.

— Очень забавный случай, — серьезно согласился тот.

«В чем они его подозревают?» — не давала Зиночке покоя надоедливая мысль.

— Вы, товарищ полковник, ничего плохого о Виталии Андреевиче не думайте, — пробовала она оправдать Виталия так же, как оправдывала его днем в Лобанове.

— Не беспокойтесь, Зинаида Платоновна. — Выдержав паузу, полковник спросил: — Кстати, почему вы все-таки перешли на другую работу?

— А?.. По семейным обстоятельствам. В комиссионном магазине я получала на сто рублей больше. А для нас с мамой это большие деньги.

— А почему вы пошли именно в этот магазин, а не в другое место? Что, вам кто-нибудь сообщил, что там нужна машинистка?

— Да. Виталий Андреевич.

— А откуда он мог знать?

— Он сказал, что слыхал от Мирослава Стефановича, что ему нужна машинистка.

— А они были хорошими знакомыми?

— Не-ет. Виталий Андреевич говорил, что он вместе с Николаем Севастьяновичем встречал Мирослава Стефановича в ресторане.

— А как вас встретил директор?

Зиночка на минуту задумалась, вспоминая свой первый рабочий день в магазине. От встречи с Мирославом Стефановичем еще и сейчас у нее в душе оставался неприятный осадок.

— Он сказал, что Виталия Андреевича не знает, и вообще… принял меня неприветливо. И потом вроде бы недолюбливал.

«Дробот и Выря были знакомы между собой, но скрывали это. Зачем? Дробот, должно быть, заранее договорился с Вырей о работе для Куреневой. Почему он убрал ее от себя? Почему послал ее именно к Выре? Не потому ли, что директор магазина был своим человеком, которому можно доверять?» — думал Иванилов.

— Чем же вы теперь думаете заняться, Зинаида Платоновна?

— У меня скоро кончается срок путевки. Вернусь и буду устраиваться на работу… а то мама и так уже ругается.

— Ну что же, это хорошо. Идите отдыхайте. Но помните, что об этом разговоре со мной вы не должны говорить никому. И лучше всего послушайтесь моего совета: забирайте с этого курорта свои вещички и скорее устраивайтесь на работу. Вы сами видите, куда вас завело неправильное поведение.

— Я уже сама об этом думала, — покраснела Зиночка до корней волос.

Итак, было уточнено, что Дробот отсутствовал на вечере минут тридцать-сорок. Необходимо было проверить, что можно сделать за эти тридцать-сорок минут. Для того чтобы условия проверки приблизить к идеальным, полковник начал свою работу в двенадцать часов ночи. Уличное движение в основном прекратилось. Пешеходы и те попадались редко.

От дома Мазурука до вокзала «Победа» на предельной скорости домчалась за семь минут. С вокзала до улицы Романюка, где был обнаружен труп, за пять минут. С улицы Романюка опять на улицу Козака восемь минут. Итого двадцать. В запасе остается минут пятнадцать.

Выходит, что Дробот мог участвовать в убийстве Нины Владимировны. Но чем Дубовая была для него опасна? Где искать ответ на этот вопрос? Если предположить, что Выря — член шпионской организации, то он мог бы дать нужные для работников госбезопасности сведения. А что за человек этот Выря?

* * *

В Рымниках Долотов продолжал дело, начатое майором. Десятки раз проверив и проанализировав все данные, которые были в его распоряжении, он вновь принялся штудировать дневник. Вчитываясь в строчки, капитан размышлял.

По всей вероятности, слова, написанные Дубовой, — «Неужели это К.? А я любила!» — хотя бы косвенно, но все же связаны с содержанием тех страничек дневника, которые вырваны. Иначе она написала бы это в другом месте.

Перечитывая дневник, капитан искал ответа за каждым уцелевшим словом. Ясно было одно: Дубовая в эту фразу вложила не только гражданский гнев, но и личные скорбь и отвращение, отяжеленные ненавистью. Но кого и за что она так возненавидела?

Странички, окружающие вырванную середину, рассказывали о том, что последнее время в отряде полковника Сидорчука участились неудачные операции, как будто невидимая рука направляла фашистов на более слабые места партизанского соединения. Подробно, но довольно сбивчиво было записано о том, что пойман офицер здолбуновского отделения гестапо, который сообщил, что к ним в соединение заброшен шпион и провокатор, неизвестный этому гестаповцу ни по внешности, ни по фамилии, так как этот шпион — очень крупная птица и находится в ведении специального отдела стратегической разведки.

Потом шли вырванные странички. А уцелевшие за ними продолжали сожалеть, что дела в отряде не улучшились, хотя командир взвода разведки и расстрелял двух бойцов, охранявших основную зимнюю базу соединения и уснувших на посту.

В каждой строчке, в каждом слове жила огромная тревога за большое и важное дело партизанского соединения и кипела святая ненависть к предателям.

На этом записи Дубовой обрывались. Далее шли наблюдения Дробота. Их открывала страничка, повествующая о новой трагедии в партизанской среде. Однажды большая группа штабных работников соединения во главе с начальником политотдела попала в засаду бандитского отряда. Партизаны пали смертью храбрых в неравном бою. Среди них была и Нина Дубовая. Впоследствии ни оружия, ни документов, ни трупов погибших обнаружить не удалось.

Горячую, благородную ненависть Дубовой к предателям, которые старались изнутри подорвать боеспособность партизанского отряда, Иван Иванович связал с темой ее кандидатской диссертации «Советское право в борьбе против врагов народа».

Обосновывая необходимость своей работы, Дубовая в предисловии писала:

«Гуманность советского народа не может распространяться на врагов Отечества. Подрывая устои социалистического общества, они не только вредят нашему государству в целом, но и распространяют вокруг себя тлетворное влияние.

Во время войны советского народа за свою независимость как в 1918–20, так и в 1941–45 годах они старались ударить ножом в спину.

Теперь некоторые из них прикрываются маской сверхпатриотизма, до хрипоты кричат „ура“ и превозносят советский строй, тем самым усыпляя нашу бдительность.

С добродушной улыбкой они влезают в душу доверчивых людей и топчутся в ней грязными ногами, развращая податливых как духовно, так и физически.

Поэтому тайных и явных врагов нашего народа, растлителей человеческого сознания, советское право во имя мира и человеколюбия должно карать высшей мерой наказания — смертью».

Гневом необычайной силы и пламенной коммунистической страстью была пронизана вся работа Дубовой.

Капитан невольно вспомнил Крижача и Анну Заяц. «Как права Нина Владимировна. Именно духовные и физические растлители. А сколько еще невыявленных крижачей и тех, кто за ними кроется, направляет их, контролирует?»

Теперь для Ивана Ивановича ожили броские слова: «Неужели это К.? А я любила!» Человек такого высокого патриотизма и человеколюбия мог любить и любил всепоглощающе, страстно, упорно.

И как глубоко ошибались те, которые утверждали, что Дубовой «некогда любить», что она «отлюбила».

Но вдруг человек, которого она облагораживала в своих мечтах — а может быть, и преклонялась перед ним, — вдруг этот человек оказался подлецом! Что Дубовая может сказать? Одно: «Неужели это К.? А я любила!» («К.» могло быть началом интимно-ласкательного слова, которое бытовало между нею и этим человеком).

Но почему у Нины Владимировны возникли эти потрясающие мысли: «Неужели это К.?» По всей вероятности потому, что она наткнулась на какие-то сведения при разборе архива бывшего рымниковского гестапо. Но почему она не заявила об этом сразу? Почему поехала в Пылков?

Иван Иванович продолжал начатый Сергеем Петровичем разбор архива. Копаясь в черных делах предателей и провокаторов, агентов фашистской разведки, он ощутил ту силу, которая вдохновляла Дубовую на острую, изобличающую работу. Капитан чувствовал, что его охватывает волнение, предшествующее концу большой и сложной работы. Он понимал, что еще одно маленькое усилие (на этот раз действительно последнее) — и он раскроет тайну, над которой он и его товарищи бились три месяца.

Разбирая документы, повествующие о страшном облике предателей, он наткнулся на тоненькую папку, в углу которой стояло два черных нуля, что обозначало «совершенно секретно». Дело было потрепано, из него исчезла бо́льшая часть листов. Вкладыш в эту папку гласил, что в ведение рымниковской службы «СД» поступает для «более оперативной связи» агент стратегической разведки.

По обрывкам, которые сохранились, можно было понять, что он завербован в лагере № 125, прошел «штеттинский курс» и направляется в сферу действия «Е-1». Кое-что можно было узнать и о его деятельности, которая оказалась довольно активной. За умелую организацию совместной операции взвода «СС» и отряда «УПА» (бандеровские головорезы) по уничтожению руководства «Е-1» и за личный расстрел комиссара Коршуну присвоено звание штурмфюрера и на его имя положено в Национальный банк десять тысяч марок.

Перед Иваном Ивановичем раскрылась страничка страшного предательства.

Коршун. Годовой отчет о шпионско-диверсионной работе, который был захвачен в селе Чернява, подписан той же кличкой Коршун! Выходит, Коршун, засланный в «Е-1» (по всей вероятности, один из партизанских отрядов), цел до сих пор. Но и не удивительно. Опытный провокатор и шпион.

Дробот! «Неужели это К(оршун)? А я любила!» Так вот почему Дубовая скорбит о своей растоптанной любви!

Имея за плечами «партизанскую славу», Коршун прикинулся советским патриотом, пролез в партию, стал видным человеком, отлично замаскировав все следы своей преступной деятельности в прошлом. Казалось бы, все концы в воду. Разоблачить его мог только тот человек, который на себе испытал всю подлость его предательства, знал его прошлое, ознакомился с папкой, на обложке которой, в правом верхнем углу, зловеще чернели два нуля, вчитался в те скупые данные, которые уцелели: «Организовал уничтожение руководства „Е-1“, расстрелял комиссара».

Таким человеком была Нина Владимировна. Но и она, по всей вероятности, не сразу сообразила, что к чему, и долго вынашивала в сердце смутную боль. Вспоминала, выверяла свои чувства. Нелегко обвинить в предательстве человека, которому ты веришь как себе, обвинить только по одним смутным предположениям. Вспоминая прошлое и перечитывая дневник, она постепенно приходит к верной мысли: «Неужели этот партизан, которого я любила, которого все уважают, — Коршун?»

Есть над чем призадуматься. Но и после этого сердце отказывается верить.

Перед праздником Нина Владимировна безвыездно находилась в селе Грабове. Возможно, что все это время вынашивала в сердце страшную догадку, собирала в своей памяти крохи событий, которые укрепили в ней эту уверенность. Решалась судьба прошлого, настоящего и будущего. И тут она пишет надсадное и полное смятения «Неужели это К.?» Но логика вещей побеждает силу чувства. Нина Владимировна едет в Пылков, желая перед тем, как вынести смертный приговор своей любви, еще раз взглянуть в глаза этому человеку.

А может быть, Дубовая, поняв, что Коршун — матерый шпион и диверсант, опасалась, что он улизнет. Поэтому и спешила туда, где он находился в данный момент, ведь она очень хорошо знала полковника, с которым была знакома еще со времени Отечественной войны.

Сейчас, когда уже почти все стало ясно, было уже несущественным, что́ думала Дубовая в то время и почему она поехала в Пылков, а не пошла в Рымниковское отделение госбезопасности.

Дробот утверждает, что дневник прислала ему Дубовая. Действительно, он получил бандероль из Рымник, отправленную 5 ноября. Но Валуев как-то мельком сообщил майору, что пятого они только вечером вернулись с Ниной Владимировной из поездки. Проверить, что Нина Владимировна никому не поручала отправить бандероль, было делом нескольких минут.

Теперь ясно, каким образом дневник попал к Дроботу. Он забрал его у убитой и вырвал компрометирующие странички, надеясь, что сам дневник уликой послужить не может.

Иван Иванович понял и другое. В 1952 году Коршун докончил то подлое дело, которое он начал в 1943 году. Он еще тогда устроил покушение на Дубовую. А скольких человек он убил, как Дубовую, развратил, как Куреневу?

Но это должно быть последнее дело хищника. Теперь он будет пойман, и когти коршуна будут обломаны.

Поймать Коршуна! Но где он?

На требование арестовать Дробота в санатории из Сочи ответили, что такого нет не только в санатории, но и вообще в городе. И на этот раз Коршун предупредил действия органов госбезопасности. Оставалось произвести обыск на квартире Дробота и начинать его поиски.

Назад: Где оно, счастье?
Дальше: Вот он, Коршун!

Загрузка...