Загрузка...
Книга: Война теней
Назад: 25—26 июля 2008 года
Дальше: 25 июня – 17 июля 2008 года

Январь 1938 – октябрь 1941 года

В седьмом штреке прямо на земле сидели три человека. Высохшие землистые лица, сухие, с воспалёнными, раздутыми суставами руки. Грязные, потерявшие вид фуфайки в заплатах, брюки, вытертые и потерявшие цвет, с многочисленными дырами, подвязанные проволокой подошвы ботинок. Всё это свидетельствовало о том, что эти люди уже не один месяц работают на руднике. На вид каждому было лет за пятьдесят. Седые, коротко остриженные головы, опущенные согнутые плечи. Даже когда они сидели, опершись спиной на стену выработки, было видно, как горбятся их фигуры.

На глубине двухсот пятидесяти метров рудника «Удача», а в официальных документах спецлага НКВД № 1769/12, шло незапланированное совещание исполнительного комитета лагерной ячейки ВКП(б). Правда, если придерживаться документов, имеющихся в личных делах, хранящихся в сейфе спецчасти лагеря, то бывшим членом большевистской партии из троих был только один.

Член партии с 1924 года, сын потомственных рабочих – мать швея, отец революционер-путиловец, – Иван Сергеевич Маховиков вступил в партию в год смерти вождя мирового пролетариата, будучи студентом Ленинградского политехнического института. В 1928 году женился. Успешно окончив учёбу, был принят на должность мастера на автомобильный завод, где через год стал начальником цеха. В 1937 году обвинён во вредительстве. Приговорён к пятнадцати годам лагерей без права переписки.

Помыкавшись по пересылкам, в одну из зимних ночей 1938 года он, как и многие другие, был выгружен в тупике одной из сибирских станций под резкий свет фонарей и громкий лай собак охраны. Их прибыло триста человек в шести теплушках. Смысл названия этих гробов на колёсах был для зэков давно утрачен. Тепла в них было ровно столько, сколько оставалось в человеческих телах, содержащихся в этих промёрзших до звона стенках деревянных коробов, стоящих на рельсах.

Выпрыгнув на крутой откос насыпи, Маховиков покачнулся и, не удержавшись на ногах, упал – земля уходила из-под ног после двухнедельного качания в дороге – и тут же получил первый урок повиновения – удар валенком в бок.

«Хорошо зимой на этапе. Охрана в валенках, в тяжёлых тулупах. Сильно не ударит – особо не размахнёшься», – подумал он, поднимаясь и пытаясь при резком свете сориентироваться, куда следует двигаться.

Удар прикладом между лопаток послал его лицом на утоптанный снег. Несколько человек, спотыкаясь, прошли по его спине и рукам. Он не видел, как здоровенный охранник двинулся к нему, когда чьи-то руки подхватили его под мышки, а идущие следом отгородили своими спинами от дальнейшей расправы.

Через пять минут всякое движение на огороженной двумя рядами колючей проволоки площадке прекратилось. Прибывший этап стоял спиной к проволочному забору. Перед зэками располагалась охрана в длиннополых тулупах, всё в тех же валенках и ушанках. Стволы винтовок смотрели в толпу. Через одного у ног солдат сидели и скалились на людей огромные псы, кавказские овчарки с густой, не продуваемой ветром и не пропускающий мороз шерстью.

За цепь охраны шагнул человек в шинели с погонами майора НКВД. Лениво прошёлся вдоль передней шеренги зэков, повернулся и позвал:

– Похотин!

К нему тут же подскочил лейтенант в полушубке и в сапогах, начищенных до блеска.

– Порядка не вижу, – процедил сквозь зубы майор.

– Сейчас будет, – вытянувшись, ответил лейтенант и, дав отмашку, добавил: – Только стойла очистили, товарищ старший майор. Мусор сейчас подберём.

– Быстрее шевелитесь!

По взмаху лейтенанта от цепи отделилось несколько конвоиров и, прикладами винтовок выгнав из общего строя человек тридцать, повели их обратно к составу. Смысл их действий стал понятен, когда эта бригада стала выбрасывать из вагонов на откос насыпи тех, кто не смог самостоятельно покинуть продуваемые коробки товарняка. Таких набралось тридцать шесть человек, а точнее, тел, которые ровным рядом уложили за спиной цепи конвоя.

– Ваше приказание выполнено, товарищ старший майор, – доложил лейтенант, встав рядом со своим начальником, медленно перебрасывающим дымящуюся во рту папиросу из одного угла рта в другой.

– С прибытием, господа удачливые, – проговорил майор.

Строй зэков угрюмо молчал, опустив головы.

– Шапки снять, морды вперёд, – по-петушиному взвизгнул лейтенант из-за плеча своего начальника.

Майор недовольно поморщился.

Строй колыхнулся. Этап снял головные уборы и поднял лица, устремив взгляды на майора и цепь охраны.

– Удачливые вы трижды, – продолжал майор. – Во-первых, потому, что удачно доехали по сравнению с ними. – Майор махнул рукой себе за спину, где на снегу лежали начинавшие коченеть тела теперь уже бывших зэков. – Во-вторых, потому, что попали на прииск, именуемый местными «Удача». А в-третьих, что попали ко мне, старшему майору НКВД Потюпкину, человеку строгому, но справедливому. За господ извиняйте, конечно. Были вы господами, пока вас везли, охраняли, кормили и делать ничего не заставляли. Теперь вы никто. Понятно: никто! Знакомиться я с вами сейчас не буду, чтобы время зря не терять. Вам ещё двадцать километров до дома топать, вот с теми, кто дойдёт, и буду потом знакомиться. Лейтенант, начинай перекличку. Холодновато что-то становится. Поехал я. По прибытии доложишь.

– Слушаюсь, товарищ старший майор, – вытянувшись, козырнул летёха и, подождав, пока начальство прошло через обтянутую колючей проволокой калитку и уселось в ожидающую эмку, прокричал: – Внимание, начинаю перекличку! Названный делает шаг вперёд перед строем, громко и четко докладывает фамилию, имя, отчество, год рождения, статью, по которой осуждён, и выходит в калитку. Если кто после переклички останется на месте, спишу в неудачливые.

Он взял первую папку из рук начальника конвоя, доставившего зэков.

– Медведев, – прозвучало на морозном, пронизывающем ветру.

Когда перекличка закончилась, на снегу осталось лежать пять человек.

– Этих – к неудачникам, – лениво пнув каждое тело, проговорил лейтенант.

Трупы и едва дышащие, но не способные пошевелиться люди были вповалку погружены в две ожидавшие за колючкой полуторки.

– В колонну по трое становись! – прозвучала команда. – Двигаемся быстро, по дороге согреетесь, да и в палатках теплее сразу станет, – напутствовал лейтенант с подножки машины, накидывая на себя тулуп и захлопывая дверцу.

С той памятной для Маховикова ночи прошло больше двух лет. Тоннели золотоносного прииска разбегались вширь и уходили в глубь. Рос прииск, росли горы отработанной породы, росло и кладбище под сенью вековых сосен в паре сотен метров от колючей проволоки.

Война дышала в лицо первому государству рабочих и крестьян. Конвои стали поступать в лагерь всё чаще. Возросла добыча, но и кладбище стало расти, уходя всё дальше в тайгу. Именно в это время по лагерю начал ходить слух, что бродит по штольням и штрекам старик с белой окладистой бородой да посохом в руках. Одет в зипун, подпоясанный верёвкой, на ногах лапти, простоволос, да телом, видно, ещё крепок. Некоторые пытались догнать старика, но исчезал он в темноте тоннелей, как в воду мутную нырял, растворяясь во тьме непроглядной.

Много баек про того старика ходить по зоне начало. Одни утверждали, что бродит по штольням хозяин рудника, пригляд за своим хозяйством имеет да от своего сокровища основного, где не руда, а сплошные стены золотые, бригады старательские отводит. Другие склонялись к тому, что это старатель старый и выход с рудника на волю знает. Старается ночами помаленьку, где выход жилы побогаче. Руду уносит и промывает себе либо в ручьях подземных, либо на волюшке. Наиболее трезвые смеялись над первыми и вторыми, головы давая на отруб, что всё это глюки людские, у тех, кто по свободе стосковался да не смирился с положением своим рабским.

Естественно, всё это доходило до охраны. Много среди лагерников людишек, желающих за кусок хлеба, тайком охраной в карман сунутый, ближнего своего продать с потрохами, да тем более на шару. Говори только поболе да от себя привирай – вот он, кусок посытнее да от охраны послабление.

Но не лохи в охране лагерной, псы натасканные. Человека по слову другого в хомут обрядить да загнать туда, где Макар телят не пас, – это пожалуйста. Байкам про деда на слово не верят, факты им подавай. Да где ж те факты возьмутся? Вот самых говорливых и рассадили по карцерам, чтобы либо вспомнили всё хорошенько, либо народ в зоне не мутили. Горемык некоторых так и забыли выпустить вовремя, при порядках-то железных, да сволокли потом тоже на кладбище. Другим в пример станет.

Но не успокоились псы экавэдэшные, сами в штольни полезли засады ладить, силу свою показать. Мы, мол, тут хозяева, больше некому. Ан вышло не по их. Рухнула одна из штолен, да привалило пятерых голубчиков до смерти. Шмон тут по лагерю начался. С уголовных как с гуся вода, а политическим досталось. Кое-кто и дополнительные сроки схлопотал, за вредную агитацию и пропаганду.

Маховиков те осенние промозглые ночи сорокового года хорошо запомнил. В одну из таких ночей сон странный ему приснился, будто встал он со своего топчана до ветру, из палатки вышел, а вместо сортира к штольне отправился. Спустился на третий горизонт и пошёл по давно заброшенной выработке. Идёт, удивляется, всё вокруг прекрасно видно и знакомо, но ни фонаря керосинового, ни факела в руках у него нет. А сон тот удивительный дальше продолжается. Попал он в штрек незнакомый. Что за чудеса такие? За два с лишним года везде успел побывать, а тут не был. Неожиданно огонёк впереди появился, помаргивает так весело, слепит, когда на него смотришь, вокруг тьму сгущает. Дошёл до огня, пригляделся. Малый костерок сухим деревом потрескивает, дыму не даёт. Сидит по другую его сторону старик древний, в точности такой, как в лагере о нём говорили. Простоволосый, голова – серебро, зипун да лапти в полутьме тенями от огня играют, глаза светлые на него уставил.

– …Жду я тебя, Иван Сергеевич, – говорит, – а тебя нет и нет. – А сам и рта-то не раскрыл.

– Здесь я, отче. Только сон ведь всё это, воображение воспалённого мозга моего.

– Может, да, а может, и нет, – отвечает старик. – А только скажи мне, что бы ты сейчас хотел узнать больше всего.

– А хотел бы я узнать, – отвечаю, – что с моей семьёй делается, где они и здоровы ли?

– Скрепи сердце своё, сыне, – говорит старик. – Ждут тебя известия нерадостные. Готов ли?

– Готов, – вздохнул.

Светлое пятно на стене появилось, будто экран в кинотеатре высветился, только размера малого. Увидел я на том экране отца, лежащего на нарах, да мужика рядом, кружку воды ему подающего. Отпил отец воды глоток да вроде как меня увидел. Взгляд осмысленный стал, не болезненно-лихорадочный. Посмотрел на меня да и говорит: «Держись, сын. Маховиковых судьба гнула, да сломить не могла», – с теми словами и отошёл, своему товарищу на плечо откинувшись.

Показал старик и матушкину могилку. Судя по дате на кресте, она через полгода после моего ареста умерла.

Захолонуло сердце моё. Один как перст на земле остался. Такая безысходность за душу взяла, что иди да вешайся.

Только старик мои мысли как по книге читает.

– Нельзя, – говорит, – Иван, Божий промысел нарушать. Не просто так ты на белый свет появился, судьба тебе уготована не из лёгких, для других жить, как я живу. Приходи сюда завтра, ждать буду.

Тут и пропало всё. Будто свет выключили. Открыл я глаза, головой потряс: до чего сон реальный. Сам на нарах лежу, храп, стоны, кто-то во сне разговаривает. На старой брезентухе над головой капли, как обычно, собираются. Встал, вышел из палатки, руки трясутся. Самокрутку кое-как свернул, закурил. В голове всё крутится: правду ли старик сказал, или вещие сны – россказни бабкины? Так до утра без сна с боку на бок и промаялся. Но недолго я в сомнениях находился. Утром в администрацию лагеря вызывают, и объявляет мне репа откормленная, что отец мой – враг народа, скончался в больнице спецлага №… ну и так далее, августа числа восемнадцатого года сорокового.

– И ты бы тут не задерживался, – на прощание репа желает.

Ох, как ответить хотелось, да не было мне сегодня дороги в карцер, в незнакомый штрек была, а в карцер – нет.

Не помню, как день тот пережил, перемучился, а после отбоя, когда угомонились все, встал до ветру сходить. Всё, как во сне, повторилось, только дорога теперь знакомая, и знаю я, где тот проход невидимый, что в ранее незнакомую мне штольню привёл, и костерок, как вчера, потрескивает, и старик сидит, будто со вчерашнего дня и не двигался.

– Ну, здравствуй, сыне, – говорит, голос глубокий, ласковый. – Присаживайся, в ногах правды нет.

Сел я на камень, как для меня приготовленный, а у самого думка в голове крутится, не сон ли это. Так и хочется старца потрогать. А он как мысли мои читает:

– Не сон это, Иван, не сон, – и руку мне над костерком протягивает.

Взял я руку его. Жёсткая рука, мозолистая, только тепло и уверенность после того прикосновения по всему телу разлилось, силой неведомой наполнившись.

– Зови меня отцом Филаретом. А за сон вещий прости, хотя за правду прощение просить грех, но за боль душевную. Времена сейчас на Руси невесёлые, но впереди тьма ещё более страшная, и нужно мне из этих мест уходить, в другом месте службу нести. Оставить свой приход без преемника не могу. Знай, из архангельских волхвов мы, и ты – внук Митяя, друга и единоверца моего, чекистами в святой обители расстрелянного. Не для того говорю, чтобы злобу и месть в твоей душе породить, а для знания правды и способности прощать, что душу исконно русскую крепит. Знаю, много вопросов у тебя, только вот времени у нас с тобой нет. Вот здесь, – приложил он руку к стене, – ведун-камень находится. Он тебе и советчиком, и наставником будет. Что можно, покажет, а когда и подскажет, не обессудь, то мной велено. Отрок ты ещё, но сила правды в тебе. Людям помогай осторожно, будто всё само собой делается. Крепок должен быть человек душой, сам по сути своей, иначе гибель народу русскому. Ну да сам поймёшь, не зря камень-ведун признал тебя.

Вспыхнул тут костерок ослепительно-ярким пламенем и потух, а когда вновь слегка затеплился, не стало в штольне отца Филарета.

С тех пор воды немало утекло. Содрогнулась Россия от удара коварного, но выстояла. Сколько уж душ невинных с той поры, как волхв Филарет с этих мест ушёл, сохранено, сам не знаю. Вот только подлость и жадность человеческая ещё явственнее передо мной встала. Камень-ведун нет-нет да покажет приказ секретный, что на стол майору Потюпкину доставили. Или сон вещий приснится, что на дальней заимке женский лагерь организован. Майор с присными своими там полным зверем становится, баб терзая. Купил он вагон женщин у подельничка своего, иначе и не назовёшь. Списаны те женщины вчистую в спецлаге полковника Долгопятова. Умерли на работах от простуд и другой хвори. Потюпкин полковнику спецкурьера направлял, золотым песком ворованным за женщин расплачивался. В лагере том всякие станки, дыбы да кресла понапридумывал. Мало ему, что отказу нет, так надо перед этим делом ещё над телом девичьим поиздеваться.

Сидим мы тут втроём, приговор майору вынесли, и двое думу думают, как бы сподручнее майора в расход пустить, чтобы вины на лагерниках не было. Пусть думают, только я знаю точно, что взбесится завтра пёс майора, охранник его четвероногий, и загрызёт хозяина, что кровавой медвежатиной его выкармливал, когда люди с голоду пухли. Другая у меня дума. Приказ у майора на столе лежит, не объявит он его, не успеет. Кто-то из присных на лагерной поверке позже петухом прокричит. В приказе том воля Верховного главнокомандующего, товарища Сталина. Все желающие искупить свою вину кровью могут в армию идти отечество родное от ворога коварного защищать.

Формируют из нашего брата штрафные батальоны, и ежели ты выживешь, врага атакуя, да при этом ранен будешь, то все твои грехи перед советской властью тебе прощаются. Становишься ты полноправным гражданином страны советской, и члены твоей семьи, что по лагерям да ссылкам, домой вернутся.

Вот и приспело моё времечко. Волхв из меня никакой, а солдат, думаю, получится. Уж много злости во мне накопилось, да и жизнь свою в грош не ставлю, то всему лагерю ведомо, когда с уголовной братвой схлестнулся. Если государство родное мне только пятнадцать лет определило, за вредительство, якобы мной совершённое, то воровской сходняк смертный приговор вынес. Жалобу кассационную не подашь, не примут. Решение окончательное. Обжалованию не подлежит.

Уйду я с батальоном. Митрича вот, что справа от меня сидит, за себя оставлю. Лагерник тёртый, жизнь понимает. Расскажу, как с учётчиком себя вести, как Ваське-вертухаю хвост маленько прижать, чтобы облегчение людишкам в карцерах было. Про пахана нашего, зоновского Гуляя, есть что замолвить. Про заначку Потюпкина, в тайге захороненную. расскажу. Прóклятое то золото. С кровью оно. Перелить его надо в чаши церковные да кресты нательные. Решено, уйду.

Подождёт ведун-камень. Не меня, так другого дождётся. Сила земли Русской, веками копившаяся, и без меня не пропадёт. Найдутся руки достойные, что на правое дело её применят.

Назад: 25—26 июля 2008 года
Дальше: 25 июня – 17 июля 2008 года

Загрузка...