В квартире я не курю, потому что запах будет, а балкон весь заставлен вещами. Вот я и выхожу на лестничную площадку. На площадке воняет кошачьим дерьмом. Отвратительный запах, ни с чем не сравнить. Это всё две старухи, которые живут этажом ниже. Одна из них совсем старая, а вторая помоложе, ее дочь. У них дома кошка, и она срет где ни попадя. Старухи совсем не убирают, им дела нет до того, что в подъезде есть люди кроме них.

Старуху-дочь я пару раз встречал в подъезде. У нее красное лицо, пораженное экземой. Один раз мы вместе ехали в лифте, она что-то спрашивала про погоду. Наверняка хотела попросить денег. С деньгами у них, кажется, туго. Но на водку хватает. Бухают не просыхая. Так всегда с алкашами. Клянчат копейки у нормальных людей, но на бутылку всегда найдется. В любом случае я бы ей денег не дал. Да я толком и не поговорил с ней.

Мать ее совсем чокнутая. Однажды вышла на лестничную площадку в одних трусах. Ужасное зрелище – старческое тело. Видимо, она решила, что остальным будет интересно посмотреть. Но вонь доканывает сильнее всего. Даже от голой старухи можно отвернуться, но ведь дышать не перестанешь. Табачный дым эту вонь не перебивает.

В общем, я курил уже десятую сигарету за вечер, стоя на лестничной площадке. За окном день клонился к закату. В шахте лифта заработал подъемник. Я затушил сигарету, выкинул окурок в мусоропровод и пошел к себе. Сейчас лифт приедет сюда, из него кто-нибудь выйдет и доебется до меня. В подъездах запрещено курить, но все курят, и я это делаю. Старухам же не говорят, чтобы они наконец прибрались и помылись. Воняют себе и воняют.

Дверь одной из квартир открылась. На площадку выбежала соседка – женщина, с которой я до этого пару раз здоровался. Она увидела меня и, кажется, хотела что-то сказать. У нее было обеспокоенное лицо. Она сделала шаг по направлению ко мне. Но я сразу же забежал к себе в квартиру и закрыл за собой дверь.

Дело к вечеру. Сейчас я приготовлю ужин, поем, помоюсь, выкурю еще парочку сигарет, а потом посмотрю что-нибудь. Не бог весть что, но мне нравится. Хороший вечер, и большего я не прошу. И никто в него не вмешается. А другие люди пускай решают свои проблемы сами.

Я включил телевизор. Как всегда, показывали новости. Звонок в дверь. Не открывай, сказал себе я. Пускай даже они знают, что я дома. Почему это я должен открывать? Совсем не должен. У меня могут быть дела. Может, я сплю.

Но я все-таки открыл дверь. Вместе с соседкой на площадке стояли две медсестры. Я это понял по их лицам, униформе и чемоданчику с ампулами. Такие раскладные чемоданчики, в которые много всего помещается. Оказалось, от старух уже много дней ни ответа, ни привета. Соседка их раньше подкармливала, носила им еду.

– Может, они куда-то уехали, – сказал я.

Но соседка возразила, что это очень маловероятно, потому что они практически не выходят из квартиры и вообще с трудом передвигаются.

– Хорошо, а что вам нужно от меня? – спросил я.

Ну, и началось: со старухами что-то случилось, и нужно их спасать. Набросились на меня втроем – особенно напирали медсестры. С такими даже разговаривать бесполезно. Я пробовал протестовать, говорил, что у меня болит голова, что я занят, но все без толку. «Молодой человек, мы отнимем всего пять минут вашего времени». Что на такое отвечать? Я пошел с ними.

Дверь в квартиру старух была не заперта. Удивляюсь, как меня не стошнило прямо у порога – так там воняло. В полутемной прихожей что-то копошилось. Приглядевшись, я увидел маленькое человеческое тело. Это была старшая, старуха-мать – в грязных брюках и рваной футболке на голое тело. У нее был приплюснутый нос и глупые глаза. Она казалась похожей на большого цыпленка – старого, грязного, всклокоченного цыпленка.

– Вы кошку мою не видели? – спросила она, с любопытством глядя на нас.

– Прошу прощения, – обратилась соседка к старухе подчеркнуто дружелюбно. – Можем ли мы поговорить с Марией?

Старуха пялилась на дверную ручку. Наконец она сказала:

– Нет. Где моя кошка?

– Осмотрим квартиру, – заявили медсестры и отодвинули старуху в сторону.

Они прошли в комнаты, а я отправился на кухню.

По всей кухне были разбросаны грязные тарелки, засохшие куски хлеба, треснутые пластиковые стаканчики, обрывки старых газет. Сквозь жалюзи ее освещали лучи закатного солнца, отражавшиеся от окон панельных домов. На полу стояли пустые бутылки водки, штук двадцать, не меньше. На старом холодильнике лежала коробка конфет с надписью «Виват, Россия!» Никаких следов кошки.

В ванной комнате ее тоже не оказалось, зато на дне ванной я обнаружил россыпь каких-то личинок, а еще тряпки – грязные, мокрые и, кажется, в дерьме. Зажимая нос рукой, я прошел в комнату, где собрались остальные. Соседка стояла, закрыв рот ладонью. Старуха переминалась с ноги на ногу.

Мне на плечо села муха. В комнате был целый рой мух. Они ползали по стенам, жужжали и перелетали с места на место.

– Может быть, позвать кого-нибудь, – прошептала соседка.

– Справимся, – ответила ей медсестра и кивнула на меня.

О чем вы, на хрен, говорите, подумал я.

На диване у стены лежало тело, завернутое в простыню и облепленное мухами.

– Сколько она здесь лежит? – трясли медсестры старуху-мать.

– Она спит, – хныкала старуха. – Не будите ее.

Медсестры просунули руки под тело и перевернули его. Меня затошнило. Под телом копошились тысячи личинок, вроде тех, что я видел в ванной, только живые. Опарыши они называются, на них еще вроде рыбу ловят. Ну, на тех, которые скопились тут, можно было целое море рыбы поймать. Личинки извивались в складках постельного белья, падали в диванную щель и цеплялись за неподвижное тело.

– Необходима госпитализация, – сказали медсестры. – Помогите транспортировать.

– Мать не в себе, – шептала мне на ухо соседка, – Она не вызывала врачей. Мария так лежит уже несколько дней. Она ходила под себя. Мухи откладывали…

– Она в коме, – отрезали медсестры.

Мне объяснили, как нести тело. Старуха переминалась с ноги на ногу и бормотала что-то про кошку. На нее никто не обращал внимания. Тело замотали в одеяло, и я кое-как его поднял. От соседки и медсестер толку было мало, нес один я. Тело одеревенело и тянуло килограмм на сто. Ноги Марии волочились по полу.

– Осторожнее, – сказала одна из врачих, когда я случайно двинул Марию головой о дверной косяк.

От тела страшно воняло. Я затащил ее в лифт, а на улице мне помог водитель скорой помощи. Мы положили тело на кушетку в машине, медсестры пристегнули Марию к койке. Старуху вывели под руку. Она орала на всю улицу. Врачихи успокаивали ее, но она их не слушала. Я отошел и закурил сигарету. Мне бы не курить эту сигарету, а просто уйти домой. Но я зачем-то остался.

Вот как обстоят дела, сказали мне врачихи. Сейчас старуха-мать тоже поедет в больницу. Если ее оставить здесь одну, неизвестно, что она вытворит в таком состоянии. «Вдруг она взорвет газ!» – испуганно шептала соседка. Ее почему-то очень захватила идея, что старуха, вконец помешавшись без дочери, устроит в подъезде теракт.

План состоял в следующем: в больнице заставить мать написать добровольное заявление. Я, такая-то, уведомляю вас о том, что сошла с ума. Пожалуйста, поместите меня в психушку. Кроме старухи написать это заявление никто не мог: ее единственная родственница уперлась невидящим взглядом в потолок, а по ее лицу ползали мухи. Сама старуха точно ничего не подпишет. Поэтому кто-то съездит с ней и уговорит ее. Кем-то, разумеется, оказался я.

– Так, постойте, – сказал я. – Почему я?

Медсестры тут же стали шикать на меня. Я пробовал напомнить им, что вообще-то есть еще соседка, зачем сбрасывать ее со счетов? Соседка медленно отступала в тень, как будто ее тут не было. Она что-то пролепетала про маленьких детей, которых она не может оставить одна, и врачихи горячо поддержали ее. Суки, вот вы чертовы суки, думал я, так и знал, что у вас солидарность, выгораживаете друг друга и подставляете невинных людей. В гробу я видал обеих старух, не собираюсь я никуда ехать, пускай чокнутая бабка взрывает подъезд, если ей так взбредет в голову, но я никуда не поеду. С места не сойду.

Я все еще злился, когда подъезд вместе с соседкой стал удаляться сквозь маленькое окошко скорой помощи, а затем исчез вдали. Я не переставал злиться, и когда мы выехали на шоссе. Закат превращался в сумерки, и рыжее летнее небо окрасило в свой цвет весь город.

Врачихи после того, как затащили меня с собой, совсем не обращали на меня внимания. Я вместе с бабкой отныне был мебелью, скрючился где-то в углу, пока они безуспешно спасали Марию. В скорой воняло дерьмом, и несколько мух все-таки мигрировали вместе с Марией и ее грязными тряпками. От бабки тоже воняло, хоть и не так сильно, как от Марии.

В обмен на то, что я поехал в больницу, соседка пообещала разобраться с кошкой. Когда я спросил, что с ней будет, соседка развела руками. Если старухи не вернутся, за кошкой приедут специальные службы и заберут ее. Ну что поделать, сказала она, не надо было заводить кошку, когда сами концы с концами едва сводите. Если хотите, можете сами ее забрать, добавила она. Нет, спасибо, ответил я, терпеть не могу кошек, хватит с меня и полоумной бабки.

Отличный вечер, думал я, спасибо огромное. Сидя на корточках в машине рядом со старухой, я предпринимал неловкие попытки разговорить ее, но она слышала не слова, а только звуки моего голоса. «Вам удобно сидится?» – спросил я. Старуха посмотрела на меня ошалевшим взглядом, скользнула по моему лицу и принялась пялиться в окно. Я думал, что она будет рваться к Марии и кричать, но вместо этого она без конца бубнила:

– Где моя кошка, где моя кошка, где моя кошка, где моя кошка, где моя кошка.

Я хотел ответить, что я понятия не имею, где эта ебаная кошка, и даже не знаю, как она выглядит, но меня перебила медсестра.

– С вашей кошечкой все хорошо, – сказала она неестественно ласковым голосом.

Старуха не поверила, да и никто бы на ее месте не поверил. Через пару минут она снова спросила:

– Где моя кошка?

На этот раз ей никто не ответил, и она переключилась на меня. Я считал, сколько раз она спросила меня о кошке. Двадцать семь раз. Я ей сказал: разве вы не волнуетесь о вашей дочери? Ей ведь сейчас хуже, чем кошке. Старуха с удивлением перевела взгляд на тело, лежавшее на койке. Она пялилась на тело, как будто вспоминая, кому оно принадлежит. Потом ей это надоело. Кажется, она так и не смогла вспомнить. Она снова перевела на меня свое всклокоченное птичье лицо и пропищала:

– Ты позаботишься о моей кошке?

– Да, – соврал я, и она замолчала.

Плохо помню, как скорая въехала во двор больницы, все вдруг засуетились и стали гонять меня туда-сюда. То тут я мешал, то там. Я кое-как выкарабкался и закурил сигарету. Старушонка стояла рядом, жалкая, как нахохлившийся цыпленок.

Тело на каталке повезли в больницу. Вокруг одни люди в больничных робах. Наши врачихи испарились, их место заняли новые – медсестры, медбратья, вся эта больничная масса людей с уставшими лицами. Старушонку выдернули, что-то ей дали подписать. У меня попросили номер, я оставил телефон соседки. Старуха заплакала. Она мялась с ноги на ногу, плакала и дергала меня за рукав: «Куда ее везут?» Туда, куда давно нужно было, хотел ответить я, но не стал.

Когда закрывались двери бокса, я в последний раз увидел лицо Марии. Она все так же смотрела вверх. Ее лицо застыло и теперь было похоже на маску или восковую куклу. Мгновение – и человек превратился в живого мертвеца, в котором поселилась колония мух. Дверь бокса закрылась, и Марию увезли.

Я подходил ко врачам и спрашивал, что мне делать со старухой, но они только отмахивались, говорили «Ждите» и убегали. Очень милая привычка всех в этой стране, кто наделен какой-либо властью. Никто бабку не собирался забирать, с ней был только я. Как будто она мой ребенок, а я ее отец, такой она была маленькой и нелепой. Потом ее все-таки забрали на какое-то обследование. Но очень скоро отпустили и опять сказали ждать.

В холле мы просидели часа два, но никто так и не вышел. Я думал, что делать. Вызвать такси, отвезти ее домой? Но зачем я тогда вообще поехал? Да и как ее везти, там только вонь, дерьмо и личинки. Взять ее к себе? Ну нет. Оставить ее здесь и уйти, пускай сама выбирается? А вдруг она убежит куда-нибудь и свернет шею в подворотне.

Твою мать, думал я, будь ты проклята, сердобольная соседка. Сорвала меня с места, а потом дала заднюю. Вот так и работает доброта людей – только до известного момента, а потом всё.

– Ну, что будем делать? – спросил я бабку, но она только таращила на меня глаза.

Было поздно, и почти все ушли. Кроме нас в холле остался только охранник. Он не обращал на нас внимания и разгадывал кроссворды.

Около полуночи в холл вышел врач – пузатый мужик лет пятидесяти с короткой стрижкой и прищуренными глазами. На левой руке он носил перстни – по кольцу на каждом пальце. Врач остановился и пристально посмотрел мне в глаза. Я смутился и отвел взгляд. Врач улыбнулся. Он протянул мне руку и сказал:

– Поликарп. Для тебя – Поликарпик.

Я пожал ему руку. Поликарп сел рядом и спросил, кивнув на старуху:

– Мама твоя?

Я вкратце рассказал, что произошло – о дерьме, мухах, омертвевшем теле и скорой помощи. Поликарп внимательно слушал. Когда я закончил, он шумно втянул воздух ноздрями, уставился куда-то вдаль и сказал:

– Понимаешь… Когда ты опустошен, это значит лишь, что ты заново родился.

– Ого, – сказал я. – Ну, может быть.

Мне стало неловко. Старуха сидела на кресле, как на жердочке, и качалась из стороны в сторону.

– Эй, начальник, – сказал Поликарп. – Хочешь, помогу с бабулей?

– А вы можете? – спросил я.

– Да, – ответил он. – Здесь тебе не дадут ее оставить. Но у меня везде есть нужные люди. Врубаешься?

– У меня нет денег.

– Разве я хоть слово сказал о деньгах?

– Нет.

– Ну и чего ты выдумываешь?

– Не знаю. Понимаете… Ну, вы знаете. Обычно врачи берут деньги. За услуги.

– Какая услуга? Это сострадание. Все, вставай, поехали.

Я колебался. Было бы проще, попроси он денег. Так хотя бы понятно, чего он хочет. Но, с другой стороны, денег у меня не было. Вернее, были, но я не хотел их тратить на старуху.

– Начальник, машина ждет, – торопил Поликарп. – Бери бабулю и побежали.

– Вы вызвали такси?

– Зачем такси? Личный водитель.

– У вас свой водитель?

– Ну да. Товарищ Мнемджян. Я вас познакомлю. Начальник, ноги в руки…

Так со мной всегда. Когда кто-то торопит и напирает, я паникую и поддаюсь. Мы со старухой поплелись за Поликарпом. У больницы нас ждала черная «Волга». Из нее вышел армянин в кепке и с усиками. Он вежливо поздоровался с Поликарпом. Тот представил нас и сел на переднее сиденье. Мы с бабкой сели сзади.

– А теперь полетели, – сказал Поликарп, когда закрылись двери. – Вперед, к старику Некрасову!

– К кому? – не понял я.

«Волга» тронулась.

– Николай Алексеевич Некрасов. Поэт, прозаик, классик русской литературы, – ответил Поликарп. – Не читал?

Повисла пауза. Поликарп улыбался, закрыв глаза и подставив лицо потоку воздуха из приоткрытого окна.

– Вы же сказали, мы едем в больницу, – наконец сказал я, нарушив тишину.

Но Поликарп меня не слушал.

– Ты представляешь, – рассказывал он товарищу Мнемджяну, – Вызвали тут меня на дежурство в гнойное отделение. Я все провел отлично. А потом вернулся к бригаде и выпил с мужиками коньячку. Заведующий меня к себе вызывает. Вы где были? В гнойном отделении… Что там делали? Играл в шахматы… От вас пахнет алкоголем. А что, говорю, шахматами пахнуть должно? В общем, меня сегодня уволили.

Товарищ Мнемджян засмеялся. Старуха с интересом рассматривала салон машины. Поликарп повернулся ко мне и спросил:

– Слушай, ты Антоненко знаешь?

– Нет. Поликарп, а куда конкретно мы…

– Коллега мой. Заинтубировал больного и лег под операционный стол спать. Выставил параметры и вырубился. Операция кончилась, медсестра его будит. Антоненко встает, отключает больного от ИВЛ и ложится под стол спать дальше.

– Поликарп, простите, но…

– …А я недавно выхожу из операционной, вижу – сидит дежурный анестезиолог, пишет историю болезни. Вдруг откидывается, и, не поверишь, по ногам у него льется моча. Выключился до спинного мозга и обоссался за рабочим столом…

Все ясно, подумал я. Он сумасшедший.

– Или вот, была недавно конференция…

– Поликарп, прошу прощения, – я не сдавался, – а куда мы конкретно едем?

– И, значит, сижу на конференции, а у меня задача – только не упасть мордой в пол, потому что я кривой напрочь… Какая-то докторша смотрит на меня и с уважением говорит: как сосредоточен… Продумывает план операции…

«Волга» неслась по шоссе. Мы выехали из города, и город остался далеко позади. Было поздно, и машин на дороге почти не осталось. Поликарп достал из бардачка полупустую бутылку коньяка и протянул старухе.

– Что вы делаете? – сказал я. – Ей не надо алкоголь. У нее и так алкоголизм.

Поликарп укоризненно посмотрел на меня.

– Обладает ли собака природой Будды? – спросил он.

Я не ответил, но Поликарп, кажется, и не ждал ответа. Он перевел взгляд с меня на старуху и задумчиво сказал:

– Зачерпни воду, и луна будет в твоих руках.

Старуха безумно уставилась на него. Подставив пальцы к голове и имитируя рога, она закричала:

– Му-у-у-у!

Поликарп, восторженно смотря на старуху, отдал ей бутылку. Она с благодарностью приняла коньяк из его рук. Поликарп сказал:

– Стучите, да отворят вам.

Он снова повернулся ко мне.

– Начальник, чему нас учит христианство?

Нужно отвечать на его бред, чтобы он не спрашивал, решил я. Главное – вести себя разумно и не провоцировать его.

– Вере в бога.

– А вот и нет. Христианство нас учит, что если человеку нужно, значит надо дать.

– Поликарп, если не секрет, куда мы все-таки едем?

– В землю обетованную…

Старуха допила коньяк и повеселела. Поликарп забрал у нее пустую бутылку и задумчиво вертел ее в руках. Я соображал, что делать. Я даже не знал, где мы. У меня были с собой только ключи от квартиры и немного денег. Телефон я забыл дома в суматохе.

– Товарищ Мнемджян, есть вероятность, что скоро нам понадобится топливо. И я сейчас не о бензине, – сказал Поликарп.

Товарищ Мнемджян затормозил у края дороги. Поликарп вылез из машины, прихватив из-под сиденья огромную кожаную куртку – такую большую, что даже он, человек не тонкий, совсем тонул в ней.

– Начальник, выходи.

Вот и все, подумал я. Сейчас он меня убьет, и свидетелями этому будут только улыбающийся водитель, знающий одно слово, и сумасшедшая старуха. Ей, скорее всего, тоже недолго осталось, они прикончат ее вслед за мной.

На ватных ногах я вылез из «Волги». Тело дрожало. Я не знал, что делать.

Идя вслед за Поликарпом, я раздумывал, не закричать ли мне, но вокруг никого не было. Завалит ли он меня прямо здесь, если позвать на помощь? Я мотал головой по сторонам в поисках хоть каких-нибудь людей. Бесполезно, мы давно выехали из города, вокруг никого. Только заброшенная церковь невдалеке, и рядом с ней какая-то покосившаяся будка, похожая на продуктовый магазин. Свет нигде не горел.

– Куда вы меня ведете? – спросил я, и голос предательски задрожал.

Поликарп не ответил.

– Поликарп, – сказал я. – Не убивайте меня, пожалуйста.

Поликарп остановился. Он пристально посмотрел мне в лицо и сказал:

– Начальник, с ума сошел? Будь здоров.

С этими словами он продолжил шагать в сторону будки.

– Постой на стреме, пожалуйста, – сказал Поликарп.

Он поднял с земли камень и разбил окно. Звон был на всю округу. Поликарп выбил оставшиеся осколки локтем и пролез внутрь. Он чуть не застрял. Я озирался по сторонам и прикидывал, не убежать ли мне прямо сейчас, пока он не видит, но отказался от этой идеи, рассудив, что в этом случае Поликарп выстрелит мне в спину.

Я совершенно не понимал, что происходит и как мне реагировать. Несся по ночной траектории, неясно куда и неясно как, с двумя – нет, даже с тремя психами! Они то ли хотели меня убить, то ли втянуть в преступление.

Поликарп, кряхтя, вылез из магазина. Спрыгнув с подоконника, он поскользнулся и с приглушенным криком «Ебаный в рот!» упал на землю. В руках у него было несколько бутылок.

– Вы их украли? – спросил я.

– Вовсе нет, – ответил он, поднимаясь. – Я никогда не беру чужое.

– Но вы…

– Начальник, – перебил Поликарп. – Будь здоров.

И он погнал меня обратно к машине. На полпути, у самой церкви, Поликарп остановился и отдал мне бутылки.

– Мне тут нужно немного пошептаться с богом, – сказал он. – Отнеси, пожалуйста.

– Вы что, верующий?

– Мы скорее друзья.

Он исчез в церкви. Я потоптался на месте, прикидывая, не сбежать ли сейчас. Но старуха оставалась в машине. Они могут увезти ее куда угодно, и если так, ее смерть будет на моей совести.

Господи, зачем я вообще открыл дверь тогда, в самом начале? Ведь я мог просто спать сейчас в теплой кровати. Проклиная все на свете, я вернулся в машину. Бабка мурлыкала какие-то песенки на заднем сиденье, товарищ Мнемджян чистил свои усы.

Поликарпа не было минут пять. Я уже думал потихоньку выскользнуть из машины и смыться – пропади оно все пропадом, все-таки ничего я старухе не должен, – когда он, пыхтя, подбежал к «Волге», рывком открыл дверь и ввалился в салон.

– Ходу, ходу, ходу, – сказал он.

«Волга» сорвалась с места.

– Беседа не задалась, – объяснил Поликарп товарищу Мнемджяну.

Мы снова летели по шоссе в темноту, с каждой секундой все дальше и дальше от города. Пора было прояснять ситуацию. Дальше это так не могло продолжаться.

– Поликарп, вы объясните наконец, что происходит? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно жестче.

– Ничего, – ответил Поликарп. – Лишь неумолимое течение наших жизней.

– Вы на моих глазах вынесли магазин, а потом ушли молиться. В самом деле, куда вы нас везете?

Поликарп повернулся и обескураженно посмотрел на меня. Он придумывал, что ответить, но так и не смог придумать. Тогда он сказал:

– Слушай, начальник, давай обойдемся без пошлостей. Ты что, следователь? Не порть всем вечер, пожалуйста.

– Вы обещали мне, что поможете…

– Разумеется, помогу. Я ведь дал слово. Но перед этим насладимся ночью, ибо нежна она. Наслаждайся ночью так, будто это последняя ночь. Знаешь, что следует за ночью, начальник? День. Товарищ Мнемджян, поставь-ка мне у-ля-ля.

Товарищ Мнемджян, неотрывно следивший за дорогой, покачал головой.

– Как, нет у-ля-ля? – Поликарп расстроился. – Уверен?

Товарищ Мнемджян пожал плечами.

– А, черт с ним, – махнул рукой Поликарп, – Лети как в последний раз.

Окей, сказал я себе, рассмотрим ситуацию со всех сторон.

Несомненно, они два психопата. Но склонности к насилию пока не демонстрировали. Главное – вовремя схватить бабку и сбежать, не привлекая внимания. Надо просто сохранять хладнокровие и ждать удобный момент. И поддерживать с ними беседу. Психам нужно грамотно заговаривать зубы.

Стоило мне взять себя в руки, как позади нас, в темноте дороги, включилась сирена. Нам на хвост села полицейская машина. Вот и все, подумал я. Спасены.

Ни Поликарп, ни товарищ Мнемджян, правда, на сирену не обращали внимания. Я кашлянул и спросил:

– Вы что, не слышите?

– Чего? – Поликарп повернулся и прислушался. – А, ты про мента на хвосте?

– Да.

– Слышим.

– Вы не хотите затормозить?

– Зачем?

– Ну… Он ведь сигналит.

– И что? Пускай сигналит.

– У вас будут проблемы.

– Знаешь кого-нибудь, кто живет без проблем?

– Факт, – сказал товарищ Мнемджян.

Поликарп ласково посмотрел на меня.

– Начальник, ну чего ты такой напряженный? – спросил он. – На, глотни коньячку.

Я отказался пить, и бутылку снова перехватила старуха.

– Но погодите, – сказал я, – давайте все-таки…

– Ох, какой же ты формалист, – Поликарп схватился за волосы. – У тебя чудеса в жизни вообще случаются?

Так мы и ехали по ночному шоссе: впереди мы, сзади полицейский с сиреной. Поликарп вздохнул.

– Ладно, – сказал он Мнемджяну. – Притормози.

Товарищ Мнемджян дал по тормозам, и Поликарп открыл дверцу. Выходя, он прихватил две бутылки коньяка. Вот чудик, думал я, он ими что, откупиться хочет? Да какой полицейский берет взятки краденным коньяком из придорожной забегаловки?

Прильнув к заднему стеклу, я видел, как Поликарп идет к полицейской машине. Из нее лениво выбрался полицейский. Сейчас он проверит документы, подойдет осмотреть «Волгу», увидит нас с бабкой, и я скажу, что нас похитили. Поликарпа и Мнемджяна повяжут, а потом посадят в тюрьму. Бабку отправят в сумасшедший дом, а я наконец-то пойду спать.

Но все вышло иначе. Поравнявшись с полицейским, Поликарп с размаху ударил его в челюсть. Тот упал. Поликарп забрал пистолет, висевший у полицейского на поясе, и сунул себе в карман куртки. Полицейский схватил Поликарпа за воротник, завязалась борьба. Поликарп всем весом навалился на полицейского и двинул ему по носу, вырвал у него рацию и выбросил ее в кусты.

В этот момент я отчетливо осознал, что боюсь смерти. Теперь остается только молиться. Он точно вернется и убьет нас. Убежать? Один я еще смогу выбраться. Но бабка-то вряд ли побежит. Она икала и что-то пищала себе под нос. Товарищ Мнемджян, откинувшись в кресле, невозмутимо наблюдал за схваткой через зеркало заднего вида.

Поликарп бил полицейского по носу, тот только закрывался руками. Я открыл дверь и закричал:

– Остановитесь! Что вы делаете?! Не убивайте его!

Поликарп, сидя верхом на избитом полицейском и тяжело дыша, посмотрел на меня, помахал мне рукой и сказал:

– Начальник… Ну ты странный… В самом деле… Человек, – он отдышался и ударил полицейского еще пару раз, – Не собирается никто никого убивать.

Он вытащил из кармана бутылку, сорвал пробку, засунул горлышко полицейскому в рот и приподнял его голову. Полицейский судорожно дергался, но Поликарп крепко держал его.

– Тихо, маленький мой, тихо, – шептал он. – За маму, за папу и за верховного главнокомандующего.

Полицейский дергался и кашлял, захлебываясь. Когда бутылка закончилась, Поликарп выкинул ее в кусты вслед за рацией. Затем достал вторую и так же влил ее в горло полицейскому. Тот стонал, в его горле булькало и клокотало, но он уже не сопротивлялся.

Когда полицейский затих, Поликарп бережно положил его голову на землю, встал и принялся делать гимнастические упражнения. Закончив разминаться, он посадил полицейского в машину, отогнал ее в кусты на обочине и выключил сирену.

– Кто-то будет видеть сегодня интересные сны, – сказал Поликарп, возвращаясь к «Волге». – Пошли. Ты чего там высматриваешь?

Я ошарашено глядел туда, где только что лежал избитый полицейский. Поликарп встал рядом со мной и посмотрел туда же. Потом он похлопал меня по плечу и сказал:

– Слушай, если ты думаешь, что он нас сдаст, то ты ошибаешься. Вряд ли он завтра вспомнит, как зовут его маму. Вообще, я сначала хотел взять три бутылки, но потом понял, что это перебор. Так можно и дуба дать. К тому же, если бы я взял три, то у нас самих осталась бы всего две. А по пути к Некрасову я магазинов больше не помню…

– Вы ебнутые, – прошептал я. – Вы же напрочь ебнутые.

– Пошли в машину, начальник. Чего тут стоять.

– Помогите! – закричал я. – На помощь!

Но никто меня не услышал. Только полицейский глухо стонал в кустах. Поликарп укоризненно посмотрел на меня и вздохнул.

– Начальник, пойдем в машину, ехать пора.

Я не двигался с места.

– Ладно, на все твоя воля. Если не хочешь, не надо, – сказал Поликарп. – Только имей в виду, пожалуйста, что мы не сможем тебя подвезти. Но если пойдешь по шоссе, то через пару часов дойдешь до города. Если повезет, поймаешь попутку. Будь здоров.

Он вернулся в машину. Стоя на шоссе, я слышал, как они внутри о чем-то говорят с Мнемджяном. Я огляделся. Только темнота, лес по обе стороны дороги и тусклые фонари. Ни одной машины. Где мы были, я понятия не имел.

Дверь «Волги» снова открылась. Поликарп вылез и, не обращая на меня внимания, вывел старуху за руку. Господи, они все-таки собрались кончить ее, подумал я. Сейчас отведет в кусты и расстреляет из пистолета.

Но Поликарп только приговаривал:

– А я все думаю, откуда так несет…

Он снял со старухи штаны, и я увидел, что ее трусы и ноги перепачканы. Поликарп достал из багажника канистру с водой, сбегал к полицейской машине и вернулся оттуда с полицейскими брюками.

– Не дело, не дело… – шептал он. – К Некрасову так нельзя. Не пустят…

Поликарп снял со старухи трусы, так что она осталась в одной майке, и принялся обмывать ей ноги и задницу. Старуха повизгивала. Поликарп вымыл ее, надел брюки и застегнул на ней ремень.

– Ну вот, – сказал он. – Другое дело. Теперь можно ехать.

Старуха залезла обратно в машину, и Поликарп закрыл за ней дверь.

– Поликарп, постойте! – крикнул я.

Он обернулся.

– Чего, начальник? Ты же домой собирался.

– Я подумал. Не могу оставить ее одну… Я все-таки пообещал ее отвезти до больницы. Да и машин тут совсем нет, до города не доберусь.

– Ну залезай, поехали. Плеснешь мне на руки?

Я взял канистру и полил воду ему на ладони.

Вернувшись в «Волгу», я сел рядом со старухой. Она с любопытством рассматривала свои новые штаны.

– Вы не боитесь, что они пошлют погоню? – спросил я Поликарпа, когда «Волга» поехала по шоссе.

– А чего за нами гнаться?

– Вы напали на полицейского.

– Начальник, опять ты…

– За нами пошлют наряд.

– Не пошлют никого, начальник, я тебя умоляю. Кореша его сейчас сидят бухают в отделении.

Поликарп открыл окно, закрыл глаза и наслаждался тем, как ветер развевает его волосы.

– Поликарп… А как ваша фамилия? – спросил я.

– Поликарпов.

– Вас зовут Поликарп Поликарпов?

– Да.

– Это правда ваше имя?

– Творческий псевдоним.

– А как тогда ваше настоящее имя?

– Миямото Мусаси.

– Серьезно?

– Начальник, родной, – Поликарп повернулся, – ну зачем эти имена? Не разрушай магию ночи. Бери пример с этой чудесной женщины. Она не задается надоедливыми и никому не нужными вопросами, которые напрочь убивают радость жизни. Будь здоров.

Старухе и правда было хорошо. Она мотала головой по сторонам, смотрела в окно и трогала Поликарпа за воротник его куртки. Поликарп не возражал и добродушно пожимал ей руку. Он щурился и улыбался ветру. Коньяк стоял рядом с ним, и в бутылке не было половины.

– Кто такой старик Некрасов? – спросил я.

– Это великий гений, – с уважением сказал Поликарп. – Жду, когда вы познакомитесь.

– Это правда тот Некрасов, который «Кому на Руси жить хорошо» написал?

– А ты другого Некрасова знаешь?

– Но ведь ему сейчас должно быть двести лет.

– Ты лучше подумай: старик Некрасов написал такую большую книгу в свое время. А ведь можно было одним словом ответить. Всегда думаю об этом и удивляюсь. Но пути гения неисповедимы, что уж тут говорить.

– И какое это слово?

– Чего, начальник?

– Вы сказали, что на вопрос, который поставил старик Некрасов, можно ответить одним словом.

– А ты сам попробуй ответь.

– Наверное, «никому».

– Чего никому?

– Никому не хорошо жить.

– А! Ну, видать, старик Некрасов думал так же. Я вот думаю, что у каждого слово свое. Спроси у него сам, когда приедем, – Поликарп зевнул. – По секрету скажу, я даже не читал то занудство о крестьянах, которое он написал. Сдох после первой страницы. Но, говорят, важная вещь.

Поликарп вдруг ударил себя по коленям.

– Совсем я забыл. У меня же есть у-ля-ля, – он порылся в карманах и обратился ко мне. – Начальник, ты Бигги любишь?

– Кого?

– Бигги Смолза.

– Не знаю.

– Не знаешь Бигги Смолза?

– Да.

– То есть Некрасова знаешь, а Бигги Смолза нет?

– Бигги Смолза не проходят в школе.

– А Некрасова проходят, что ли?

– Да.

– Ого. Ну и странный у них репертуар.

Поликарп достал мобильник.

– Ладно, послушай его песню. Называется «Ты никто, пока тебя не грохнули».

Мобильник был с кнопками и допотопными динамиками. Проигрывая музыку, он шипел и кряхтел, но Поликарп кайфовал. В начале песни чей-то голос по-английски зачитывал строчки из Библии. Поликарп читал вместе с ним, но отрывками и по-русски.

– Хоть я и иду долиной смертной тени, да не убоюсь я зла. Потому что ты со мной. Твой жезл и твой посох утешают меня… Бля, начальник, знаешь, вот это правда великий гений, да не обидится на меня старик Некрасов. Он, конечно, тоже гений, спорить не буду. Но все-таки сравнивать его с Бигги Смолзом…

– А Бигги Смолза случайно не будет там, куда мы едем?

– Не, Бигги умер давно. Застрелили.

Второй голос читал что-то о гангстерской жизни. Это, кажется, был сам Бигги Смолз. Я не понимал ни слова из того, что он говорит. Поликарп раскачивался в кресле в такт песни.

– …Я большой и опасный, ты лишь мелкий и злобный… Трое моих мертвы, ничего не поделаешь… Ты никто, пока тебя не грохнули… Начальник, знаешь, что это? Это же, на хрен, путь бусидо.

– Что? – не понял я.

Поликарп укоризненно посмотрел на меня.

– Ты не знаешь, что такое путь бусидо?

– Это как-то связано с самураями?

– Да… Их уже не осталось, правда. Вымерли все, как динозавры. Но путь бусидо еще существует.

Я не знал, как поддержать этот разговор.

– Вы поэтому на полицейского напали?

– Конечно. Он хотел навредить тебе, и я его остановил.

– Зачем ему вредить мне? Он же полицейский.

Товарищ Мнемджян расхохотался.

– Путь бусидо прерывист и непостоянен, – рассказывал Поликарп, не обращая внимания. – Он – долина смертной тени, и надо обладать смелостью, чтобы пойти по нему. Идти им способен не каждый.

– Вы им идете?

– Стараюсь.

– Вы что, самурай, получается?

– Самурай скромен, и он тебе не ответит. Спроси лучше товарища Мнемджяна. Товарищ Мнемджян, я самурай?

– Факт, – сказал товарищ Мнемджян.

– Вот видишь, начальник.

– По-моему, вы не очень похожи на самурая.

– Это почему же?

– Вы нападаете на людей и крадете бухло из магазинов.

– Кто же я, если не самурай?

– Скорее гангстер.

– По-твоему, гангстер – это тот, кто нападает на людей и крадет бухло?

– Ну да.

– Начальник, гангстер – это тот, кто ебет всех в рот. В том числе самого себя. В первую очередь самого себя.

– Как скажете.

Поликарп продолжал:

– Однажды ты сделаешь что-то такое, чего сам от себя не ожидал. Я это вижу в тебе, иначе бы ты не сидел здесь. И все. Вот ты уже идешь путем бусидо. Познав же путь, ты увидишь его во всем.

– Поликарп, вы меня простите, но это все стремно звучит. Вы, наверное, очень приятный мужик и так далее, но пятнадцать минут назад я вообще думал, что вы хотите меня убить.

– Это разрывает мне сердце, начальник. Что я сделал, чтобы заставить тебя так думать?

– Да вы творите какие-то жуткие вещи. Напоили и избили человека, обнесли магазин, похитили нас и увезли в какую-то глушь, и я понятия не имею, что вы собираетесь с нами делать. А когда я хоть что-то пытаюсь узнать, вы отвечаете мне метафорами.

– Начальник, побойся бога. То был не человек, а мусор человеческий. Во-вторых, все, что я делаю, – лишь принимаю дары, которые подарила мне ночь. Я наслаждаюсь ночью, ведь она скоро кончится. А когда она кончится, наступит следующий день. Ну и в-третьих, начальник, ты не задумывался, что, быть может, я искал тебя всю свою долгую несчастную жизнь?

– Я очень рад, – перебил его я. – Но я-то вас не искал. Я просто хочу спать! – я указал на старуху. – Мне просто нужно было отвезти ее в больницу, и все.

– Начальник, ты прости меня, но ты вообще задумывался, что с ней будет в больнице?

– Ей помогут, вы же сами сказали.

– Разреши, я тебе расскажу, как это происходит. В больнице, где я вас встретил, ее должен был принять психиатр. И он бы ее принял, если бы я вас там не перехватил. Он, можешь мне поверить, засвидетельствовал бы, что у нее не все дома, что, безусловно, не так далеко от правды. После этого собралась бы медицинская комиссия, и ее с немалой вероятностью поместили бы в психоневрологический интернат. Что-нибудь слышал об интернатах?

– Это место, куда и должны попадать сумасшедшие, разве нет?

– Не обижайся, начальник, но патологическое отсутствие любопытства к жизни – одна из главных бед этой несчастной страны. Я раньше думал, что у новых поколений с любопытством получше, но ты пока меня убеждаешь в обратном. Психоневрологический интернат – ад на земле. К людям там относятся хуже, чем к животным. Их избивают, изолируют, насилуют, кастрируют, превращают таблетками в овощей, держат в собственном дерьме, морят голодом, отбирают все личные вещи и оставляют замерзать. Все это происходит прямо под носом у благовоспитанных граждан, живущих обычной жизнью. Ты, например, знал об этом?

– Нет.

– Конечно, нет. Почему? Да потому что тебе не до этого. Потому что запрещено по закону. Все, что происходит в интернате, остается в интернате. А теперь угадай, что происходит с санитарами, которые каждый день должны ухаживать за сумасшедшими бабками, пускающими слюни, орущими и срущимися себе в штаны, и все это за семью крепостными стенами, куда не пускают сторонних наблюдателей?

Я пожал плечами.

– Наверное, эти санитары преисполняются заботой и стараются сделать уходящие дни этих бабок чуть лучше, подумаешь ты, ведь так должно быть. Вот только ничего подобного. Когда дементная старуха в очередной раз измажет говном пол, ты, уставший и озлобленный от серости, безнадеги и грошовой зарплаты, не вымоешь это дерьмо, а просто макнешь ее лицом и заставишь жрать. Когда человеку дается неограниченная власть над слабым, он дичает и начинает слабого ненавидеть, бояться и мучать. Так что, когда твоя бабуля попадет туда, все, что с ней было раньше, будет чихом по сравнению с тем, что упадет на ее долю там. Это страшнее тюрьмы. Все еще уверен, что ей там будет лучше? Тебе будет лучше, начальник, не ей.

Я не знал, что ответить на эту тираду. Было похоже, что Поликарп заготовил ее давно и даже успел отрепетировать, так уверенно он говорил. Он совсем задавил меня своим напором, и я затих. Поликарп заметил это, прищурился и окинул меня внимательным взглядом.

– Что нужно сделать, когда падаешь прямо на дно ущелья?

Опять загадки и метафоры. Я пожал плечами:

– Что.

– Осмотреться! – они с Мнемджяном безумно, дьявольски захохотали.

Смеялись несколько минут, пока наконец Поликарп, вытерев слезы, выступившие на глазах, не сказал:

– Если хочешь идти путем бусидо, запомни эти слова.

– Да не хочу я идти путем бусидо, – сказал я. – Я хочу просто домой.

– И что ты там будешь делать?

– Спать в своей кровати.

– Ничего, начальник, еще выспишься.

– Я сейчас как будто в каком-то сумасшедшем фильме.

– Может, так и есть. Кто знает?

– Вряд ли. Я посреди ночи еду куда-то в «Волге» с тремя незнакомыми людьми.

– Древние верили, что жизнь – это сон. А я считаю, что кино – это сон. Вот и получается, что жизнь – это кино. Получается, мы с тобой просто персонажи фильма. Так чего ты волнуешься? Мало кому везет, как тебе. Ну а если все-таки этот фильм тебе не нравится, представляй, что спишь.

– Знаете, а возможно это неплохая идея. Буду представлять, что я сплю, раз уж нормально поспать не получается.

– Только в этом случае я должен буду тебя попросить кое о чем.

– О чем?

– Проснись, когда сон закончится.

– Как скажете.

– Когда твое собственное сердце спросит – вот тайный принцип всего.

– Знаете, я заметил, что вы очень любите говорить какими-то туманными загадками.

– А я заметил, что ты боишься нового.

– Факт, – сказал товарищ Мнемджян и дал по тормозам.

Мы остановились где-то в глуши.

– Ну все, приехали, – сказал Поликарп. – Встречайте землю обетованную.

Земля обетованная оказалась суши-баром.

Не сказать, чтобы она сильно впечатляла. Грязные стены, рядом припарковано несколько машин. Где-то вдалеке шумела река. Над входом виднелась поблекшая вывеска. На ней было написано стилизованными под иероглифы буквами: «Доккодо».

В дверях забегаловки появился человек, лысый и с усами. Он обнял Поликарпа, а потом товарища Мнемджяна.

– Это, – сказал Поликарп, – Николай Алексеевич Некрасов.

Некрасов хихикнул и помахал нам со старухой.

– Я так понимаю, – сказал он Поликарпу, – столик на четверых?

Внутри стояла полутьма, а на стенах висели электрические гирлянды. Вдоль одной из стен тянулась длинная барная стойка, а столы были покрыты скатертями черного цвета. За столами сидели какие-то мутные типы бандитского вида. Все они были в нитриловых перчатках, такими еще едят бургеры. Такие же перчатки Некрасов выдал и нам. Я не хотел их надевать, но Поликарп положил мне руку на плечо и сказал:

– Правило заведения.

Некрасов выкатил из подсобки круглый столик и поставил его в углу специально для нас. Мы сели, Некрасов поставил пять рюмок и вытащил из-за спины бутылку. Поликарп разлил по рюмкам. Старуха тут же ухлопала свою.

– За ночь, – сказал Поликарп и выпил, а Мнемджян сказал:

– Факт.

Потом Поликарп сразу же разлил всем еще, и старику Некрасову тоже. Некрасов отказывался, но Поликарп сказал «Уважь меня», и Некрасов остался, улыбаясь в усы.

– За добрых и хороших людей, – сказал Поликарп и выпил, и Мнемджян снова сказал:

– Факт.

Поликарп в третий раз наполнил рюмки, и всем пришлось пить, но никто не был против. Даже мне стало веселее. Товарищ Мнемджян пил коньяк так, словно это вода, его лицо не менялось, а глаза оставались спокойными. Некрасов морщился, но с каждой рюмкой все больше расслаблялся и веселел. Поликарп просто был Поликарпом, не думаю, что алкоголь вообще на него действовал. Старуха пила коньяк маленькими глоточками, болтала ногами и хихикала.

Поликарп хлопал ее по плечу и о чем-то любовно шептался с ней. Некрасов приносил ей с кухни суши. Старуха давилась и чавкала, и я вдруг понял, что она давно голодает. Закончив есть, она пищала и насвистывала какие-то мелодии себе под нос. Я поймал себя на мысли, что она уже давно не вспоминала про кошку.

Краем уха я слушал, что говорят лысые типы за соседним столом. Слова разбирать мне было сложно, их разговор был больше похож на вой гиен. Но, если я правильно понял, они обсуждали, кого им замочить или что-то вроде того. Иногда они посматривали на нас. Поликарп им очень не нравился. Они много пили, и чем больше пили, тем сильнее распалялись.

– Кто эти ребята? – спросил я негромко.

– Какие-то местные бандюки, – пожал плечами Поликарп.

– Бандюки и есть, – шепотом подтвердил Некрасов. – Часто приходят в последнее время. Сидят до утра.

Я наклонился к Поликарпу.

– Они тоже, по-вашему, идут путем бусидо?

– Познакомимся поближе и выясним.

– Выглядят они довольно воинственно.

Поликарп вздохнул.

– Начальник, боюсь, у тебя возникло превратное представление о пути бусидо. Я же сказал, путь – это не про то, чтобы врезать кому-то. Это про долину смертной тени, которую нужно перейти. Для этого вовсе не обязательно кого-то замочить. Долина лежит в тебе.

– Вы сами только и делаете, что бухаете и мочите кого-то.

– Ты очень ко мне несправедлив. И вообще я врач. Мы каждый день идем путем бусидо. Знаешь, я могу тебе рассказать одну историю. Чтобы ты лучше понял, что путь – это не про насилие.

Поликарп кашлянул.

– Короче, жил давным-давно один мужик. Он был крутым доктором, но ему не давали развиваться в нашей замечательной стране. Тогда он уехал в Индию, где бушевала эпидемия холеры. Он несколько лет пахал как проклятый и создал вакцину. Но создать вакцину мало, надо испытать ее на человеке. Ну, он недолго думая взял да и испытал ее на себе. А после этого вакцину запустили в производство, и она спасла десятки тысяч жизней. Ее, кстати, все еще производят. Тебя когда-нибудь прививали от холеры?

– Нет.

– Ну и ладно. В общем, холерой дело не кончилось. Дело в том, что в Индии также свирепствовала чума, от которой померла толпа народу. Поражаюсь, как они вообще там жили. В общем, этот мужик решил сделать вакцину и от чумы тоже. Работал по 13 часов в день. Все его ассистенты не выдержали такой нагрузки и разбежались. Но он никуда не убежал. И все-таки доделал вакцину. Ее снова нужно было испытать на человеке. Думаю, ты уже догадался, что он сделал дальше.

– Испытал на себе?

– Ага. Заразил специально себя чумой и вколол вакцину. Появляются первые признаки. Все думают: ну все, кранты парню, хороший был доктор. А он берет и выздоравливает. Вакцина-то работает, представляешь? Ну а дальше все как и в первый раз. Ее запускают в производство, она спасает десятки тысяч жизней, индусы называют его Махатмой. Это как…

– Ганди.

– Ну да. Великая душа, на их языке значит. Всех подряд так не называют. Я просто хочу, чтобы ты понимал, начальник: самурай, гангстер, Махатма – называть можно как угодно, суть же одна. Как думаешь, что чувствует человек, который ради эксперимента дважды заражает себя смертельной болезнью? Вот это и есть долина смертной тени, начальник, вот это, бля, она и есть. Бусидо говорит нам, что самурай каждую секунду должен быть готов столкнуться со смертью. Знаешь, начальник, скажу тебе по секрету, многое из этой самурайской херни давно устарело, ты прав. Но это не устареет никогда. Живи так, будто в следующий миг ты можешь умереть, и не забывай просыпаться.

Он осушил стакан. Товарищ Мнемджян чистил усы щеточкой.

– А кстати, – спросил Поликарп Некрасова, – работает у тебя у-ля-ля?

Некрасов кивнул и указал рукой куда-то в противоположный угол. Там стоял музыкальный автомат с пластинками. Поликарп подбежал к нему, поставил пластинку, и из автомата на весь бар полилась музыка. Поликарп вернулся к столику, протянул руку бабке и сказал:

– Мадам, а позвольте с вами повальсировать.

Старуха испуганно забегала глазами по сторонам, но Поликарп потянул ее за собой, и она поддалась. Поликарп подхватил ее, взял за талию, положил ее руку себе на плечо и закружил в медленном танце. Сначала она не понимала, что происходит, но скоро освоилась и старалась не отставать от Поликарпа. Так они и танцевали: Поликарп в своей кожанке и больничных тапках и старушонка в ментовских штанах на несколько размеров больше. Товарищ Мнемджян громко и восторженно хлопал, а старик Некрасов даже пустил слезу.

– Великий человек… – всхлипывая, говорил он. – Жаль, что такой ураган.

С этими словами он уткнулся мне в плечо, но быстро вытер слезы, налил две рюмки и сунул мне одну в руку.

– Скажи тост, – сказал он мне.

– Я не знаю тостов, – сказал я.

– Все равно скажи.

– За пробуждение, – сказал я первое, что пришло в голову.

– Чего? – спросил Некрасов, но все равно выпил.

Поликарп закидывал в автомат мелочь и ставил пластинки. Он звал меня танцевать, но я отказался.

– Начальник, это-то и есть самое ценное! – орал Поликарп на весь зал, кружа старуху по залу. – Это-то, бля, и есть самое ценное!

Мутные типы вышли покурить, за столом остались только двое. Один из них, лысый, смотрел на Поликарпа волчьими глазами, сплевывал на пол и о чем-то переговаривался со вторым. Но Поликарп их не замечал, будто их не существовало. И тогда я тоже решил не обращать на них внимание.

– А ведь я давно с ним знаком… – сказал мне Некрасов. – Налей еще. Давно знаком, да…

– Его правда зовут Поликарп Поликарпов? – спросил я.

– Не знаю… Никогда не спрашивал…

– Я думал, вы друзья.

– Так и есть.

– Что за друзья не знают имен друг друга?

– А почему бы и нет.

– А вы точно Николай Алексеевич Некрасов?

– Кто знает…

– Вы написали «Кому на Руси жить хорошо»?

– Да.

Я не удержался и спросил:

– Так кому же на Руси жить хорошо?

– Ему, – Некрасов показал пальцем на Поликарпа.

Тот вальсировал с бабкой по залу, никого не замечая, а товарищ Мнемджян хлопал в ладоши.

– Поликарп сказал мне, что идет путем бусидо.

Некрасов фыркнул и махнул рукой. Вместо ответа он наполнил рюмки и дал мне одну.

– Не забивай голову. Лучше выпьем.

Выпив, он опять всплакнул, вытер слезы и сказал:

– Я не знаю его имени, потому что не знаю имен никого из тех, кто здесь сидит. Имена все сразу портят… Сюда приходят разные люди… Все, что здесь происходит, остается здесь. И если ты не хочешь, никто не узнает, что ты здесь был.

– Как будто этого места не существует?

– Вроде того.

– Поликарп сказал мне, что жизнь – это сон. И еще, что жизнь – это кино.

– А мне кажется, жизнь вполне может оказаться книгой…

Один из типов – лысый – поднялся, подошел к автомату и выключил его из розетки. Поликарп и бабка замерли. В зале повисла тишина.

Поликарп выпрямился и твердым шагом направился к лысому. Лысый сунул правую руку в карман куртки. Поликарп остановился и спросил:

– Полагаю, вас чем-то не устроило мое у-ля-ля?

Лысый выглядел сбитым с толку. Он сказал:

– Ты хули несешь?

Поликарп невозмутимо повторил:

– Я спрашиваю, вас чем-то не устроило мое у-ля-ля?

– Какое, нахуй, ля-ля?

– Милостивый государь, – сказал Поликарп, сдерживая гнев. – Если вы и дальше будете говорить со мной в таком тоне, мне придется преподать вам урок вежливости.

– Хули преподать? Ты кто, преподаватель? Гуляй отсюда, жирдяй, пока не разгандошили.

Старуха, оставшись одна, танцевала без музыки. Некрасов встал между лысым и Поликарпом:

– Джентльмены, обойдемся без конфликтов…

– То есть вы считаете, что джаз Западного побережья не подходит для того, чтобы звучать в этом баре? – спрашивал Поликарп. – Я правильно понимаю?

– Какого, бля, побережья… Что я считаю, тебя ебать не должно. На место садись и не смотри в мою сторону.

– Давайте не будем ссориться… – призывал Некрасов.

Старуха тянула Поликарпа за рукав.

– Зайчушкин, – прищурившись, сказал Поликарп лысому. – Единственная причина, по которой я не заставлю тебя хавать землю, заключается в моих спутниках, с которыми мы сегодня делим эту нежную ночь. Скажи спасибо этой замечательной женщине, чей танец ты только что прервал, и юноше, который сидит за тем столом, – он поклонился лысому. – Будь здоров, иди пей чай.

Поликарп с достоинством подал руку старухе и продолжил танцевать без музыки. Лысый переводил взгляд с него на старуху и ничего не понимал. Некрасов удерживал его и приговаривал:

– Разойдемся без суеты…

– Вали давай и мандогу свою вонючую забери! – крикнул лысый и бросил в старуху пустую пивную банку.

Банка попала старухе в лоб, отскочила и упала на пол. Старуха очень удивилась. Поликарп замер. В зале повисла тишина.

Старик Некрасов вздохнул, отпустил лысого и маленькими шажками отступил за барную стойку. Товарищ Мнемджян приподнялся на стуле, держа руку в кармане. Лысый смеялся, он был пьян.

Поликарп развернулся на каблуках и подошел к лысому вплотную.

– Дорогой, – сказал он, – браво. Должен признаться, это было находчиво и уморительно.

Он стоял в открытую, опустив руки и глядя лысому в глаза. Лысый был на голову выше и в два раза шире в плечах.

– А теперь, – сказал Поликарп, – позволь пожать тебе руку.

Лысый медлил, но видя, что Поликарп не отступает, вытащил правую руку из кармана и подал. Поликарп сжал его ладонь и долго смотрел ему в глаза. Потом он улыбнулся, левой рукой вытащил из кармана пистолет, приставил к паху лысого и нажал на спусковой крючок. Лысый закричал и упал на колени.

Его друг вскочил и бросился к Поликарпу. Товарищ Мнемджян прыгнул ему наперерез, в его руке блеснуло лезвие. Друг лысого, схватившись за горло и хрипя, рухнул на пол.

Лысый визжал, извиваясь на полу и держась за окровавленные брюки.

Снаружи бара слышался топот ног. Поликарп наклонился и прислонил дуло пистолета к затылку лысого. Дверь бара открылась, Поликарп нажал на спусковой крючок. Мозги лысого забрызгали ботинки вбежавших с улицы.

Товарищ Мнемджян опрокинул стол.

– Ложись, – скомандовал Поликарп.

Я схватил старуху, и мы вдвоем упали на пол. Товарищ Мнемджян открыл огонь. Друзья лысого, спрятавшись за дверью, отстреливались. Вокруг свистели пули и билась посуда.

– Начальник, сзади, за туалетом, есть черный ход, – сказал, наклонившись, Поликарп. – Он закрыт на щеколду. Бери эту достойную женщину и беги отсюда.

Я не мог опомниться и что-то лепетал.

– Начальник, пожалуйста, просто сделай сейчас то, что я говорю, – сказал Поликарп. – Уходите через черный вход. Они сейчас вернутся.

– А как же вы?

– Нам и здесь комфортно, правда, товарищ Мнемджян?

– Факт, – сказал товарищ Мнемджян, целясь в дверь.

– Некрасов в подсобке спрятался, но там места мало, не влезете. – сказал Поликарп, оглядевшись, – Да и не надо там прятаться; если они найдут, то не поздоровится. Некрасов все-таки живой классик, ему ничего не грозит…

– Погодите, Поликарп, о чем вы…

– Начальник, если бы это был фильм, то, к сожалению, мы уже в той части, где все фильмы похожи друг на друга. Как ты помнишь, я дал слово, – он хлопнул меня по плечу. – Когда я досчитаю до четырех, вы выйдете в ту дверь и будете бежать так быстро, как сможете. Там будет река. Пойдете вдоль нее и будете в безопасности.

– Но…

– Никаких но, начальник, нет времени. Когда досчитаю до четырех, ты схватишь бабулю и побежишь. Ты сделаешь это для нас?

– Да.

– Раз…

Он навел пистолет на входную дверь.

– Два…

За дверью кричали люди.

– Три… начальник, запомнишь, о чем я говорил? Не забывай просыпаться.

Дверь вновь открылась, и на пороге показались люди с пистолетами. Они целились в нас, их глаза были искажены страхом.

– Четыре, – сказал Поликарп и выстрелил.

Первый из нападавших упал, остальные укрылись за стойкой. Я схватил бабку и побежал.

Есть такой термин – туннельное зрение. Говорят, оно бывает у бойцов, когда они выходят на поединок. Я не боец, но в тот момент я узнал, что это такое. Я ничего не видел, только дорогу перед собой, и знал лишь одно: нужно добежать до конца и дотащить бабку. Я бежал так, будто это стометровка на Олимпиаде. Старуха не успевала, я взвалил ее на руки и бежал дальше. Она почти ничего не весила, или я просто не чувствовал ее веса.

В дверях мы споткнулись. Я вскочил и потащил ее дальше. Она кое-как поднялась и, крича, побежала вместе со мной. В этот момент я успел в последний раз обернуться.

Поликарп палил, высунувшись из-за стола. Товарищ Мнемджян, выпрямившись во весь рост, стоял рядом с ним и тоже стрелял. Пуля попала ему в плечо, и он вскрикнул, но переложил пистолет в другую руку и продолжил стрелять – вот и все, что я увидел.

Мы со старухой бежали по полю через какие-то кусты и траву. Мы бежали туда, куда сказал Поликарп, не оглядываясь, бежали и бежали. Прошло много минут, прежде чем мы остановились. Земля обетованная скрылась вдали, и выстрелов почти не было слышно, только тихие хлопки где-то далеко, а потом и они стихли.

Мы были у реки.

Я задыхался, все горло жгло, а тело стало тяжелым. Старуха, ковыляя, подошла к воде. Я упал на колени. Теперь нужно перевести дыхание и идти вдоль реки, как сказал Поликарп. Уже начинало светать, на горизонте небо из черного превращалось в голубое, и я мог разглядеть, куда идет река – там были дамбы, я видел их вдалеке.

– Эй, ну вы как там, – крикнул я старухе. – Надо уходить отсюда. Пойдем вдоль реки.

Старуха повернулась ко мне, и я увидел, что она держится за живот, а под ее руками расползается пятно.

У нее было напряженное и обиженное лицо, как у ребенка, который впервые столкнулся с болью и не понимает, как реагировать. Она отошла от берега вглубь реки, и теперь вода доходила ей до бедер. Я хотел закричать, но не смог, крик застрял у меня в горле. Я оцепенел и схватил руками воздух, пытаясь поймать ее, но она уже была далеко. Старуха посмотрела на меня – ее лицо в этот момент напоминало лицо ее дочери, когда за той закрывались двери бокса – и ушла под воду. Секунду я думал, что она будет барахтаться и кричать, но ничего не было. Река просто подхватила ее и унесла в сторону дамб. А я остался один.

Я плохо помню, как ночь превращалась в утро. Еще до того, как солнце показалось из-за горизонта, я доковылял до дороги. Пока шел, успел высохнуть. Никто за мной больше не гнался. Я вылез на дорогу и сел у обочины. У меня были какие-то деньги, но я понятия не имел, где нахожусь. В конце концов меня подобрал какой-то дальнобойщик. Наверно, ему было скучно ехать, и он все пытался завязать разговор, но я отвечал односложно. Он, слава богу, не задавал мне вопросов, просто подкинул до города. Там я поблагодарил его и пересел на автобус, который довез меня до дома.

Солнце уже встало, и по улицам дети бежали в школу. Когда я зашел в свою квартиру, работал телевизор, показывали новости. Видимо, я забыл его выключить, и он работал всю ночь.

Я выпил стакан воды, сел за стол и много минут смотрел телевизор. Там говорили о ценах на нефть, футбольных матчах, подготовке к дню города и баллистических ракетах. В самом конце шла рубрика с происшествиями, сюжет назывался «Ночной беспредел».

– Похищение женщины, нападение на полицейского, кровавая перестрелка в областном баре – и все в одну ночь, – говорила ведущая. – Что же все-таки произошло и кто в этом замешан? Подробности – в нашем сюжете.

Показали суши-бар «Доккодо», пулевые отверстия в стенах и гильзы от пуль на полу. Потом на экране появился какой-то старый толстый мент с официальным заявлением.

– …Поводом происшествия стал конфликт на бытовой почве между посетителями заведения, переросший в вооруженное столкновение с применением нарезного и гладкоствольного огнестрельного оружия… – бубнил он. – Сотрудники правоохранительных органов, приехавшие на место преступления, не обнаружили признаков вооруженного сопротивления… Число погибших в ходе перестрелки составило семь человек… Нескольких участников потасовки удалось опознать, они принадлежат к преступной группировке, занимающейся рэкетом и разбойными нападениями на областные объекты инфраструктуры… Баллистическая экспертиза показала…

Дальше шла перебивка с трупами на полу. Лица и кровь замазали, но я все равно узнал Мнемджяна и Поликарпа в его черной кожанке.

Я отвернулся от телевизора. Прислонившись к оконному стеклу, я наблюдал, как утреннее солнце отражается в окнах домов напротив. Люди спешили на работу, кто-то выгуливал собак.

– Владелец бара, полный тезка великого российского писателя Николая Алексеевича Некрасова, при перестрелке не пострадал. Также в реке недалеко от заведения было найдено тело пожилой женщины с огнестрельным ранением. Как уточняют в городской больнице, накануне она наблюдалась в психдиспансере, но исчезла из отделения…

На экране показали портрет старухи.

– Как рассказали очевидцы, нашедшие тело, погибшая частично была одета в полицейскую форму. Следствие пока отказывается от комментариев, связано ли это с другим происшествием, имевшим место тем же вечером…

Я налил себе еще стакан воды.

– Напоминаем, минувшей ночью старший сержант полиции подвергся разбойному нападению на трассе во время дежурства. По словам потерпевшего, в полном соответствии с протоколом он остановил автомобиль «Волга», значительно превышавший установленную скорость движения и ехавший без включенных фар. Правоохранитель подвергся избиению и алкогольной интоксикации, злоумышленники насильно заставили его выпить дозу алкоголя, близкую к летальной. Потерпевший находится в больнице. По словам врачей, в настоящий момент его здоровью ничего не угрожает…

Они показали этого беднягу, он еле говорил, только что-то лепетал на камеру. Его дали впроброс, а затем корреспондент с микрофоном в руке затараторил:

– Установить точно, что же все-таки стало причиной конфликта, пока возможным не представляется: именно в этот вечер камеры в питейном заведении не работали, а на месте преступления, как ни странно, практически нет отпечатков пальцев. На месте работают эксперты, рассматривается вопрос о возбуждении уголовного дела. Установлена личность одного из посетителей бара, вступившего в конфликт с членами преступной группировки. Это 61-летний мужчина по имени Поликарп Поликарпов, накануне уволенный из больницы, где обследовалась погибшая. Поликарпов и его подельник, чья личность пока не установлена, скончались от огнестрельных ранений. По версии следствия, Поликарпов с подельником привезли погибшую на автомобиле «Волга», предварительно похитив ее…

И все в таком духе. Мое имя не упоминалось. Я выключил телевизор.

В дверь позвонили. Я открыл; за дверью стояла соседка.

– Доброе утро, – сказала она. – Вы видели новости?

– Да.

– Подумать только. Ужасно, правда?

Я ничего не ответил.

– Как она там оказалась? – говорила соседка, прислонив ладонь ко рту. – Ведь только вчера мы отвезли ее… Господи, какой ужас. Вы видели этого человека, который ее украл?

– Да, – ответил я. – Он обещал мне, что позаботится о ней.

– Какой ужас, какой ужас. Подумать только, в наших больницах работают такие психопаты… – соседка изменила тон. – Я пришла сказать, что мне позвонили из больницы. Ужасная новость, ужасная новость. Мария умерла вчера ночью, так и не придя в сознание.

Она выдержала паузу, видимо, ожидая, что я что-нибудь скажу, но я ничего не сказал. Тогда она продолжила.

– Будем надеяться, они там разберутся со всем этим бардаком… Спасибо вам, не только от меня, от всего дома… Ох, ужасно, ужасно… И я вас в это втянула… Но кто знает, что бы стало, если бы она осталась здесь. Престарелая женщина, не вполне в себе, и тут еще такая трагедия, любой бы… С вами все в порядке? На вас лица нет.

– Извините, я еще немного сплю.

Она смутилась.

– Ох, простите, мне так неловко, я ведь боялась, что вас разбужу, но хотела вас известить перед тем, как уйду на работу… Да, кстати. С кошкой я разобралась, не волнуйтесь. Сегодня приедут и заберут… Квартира не заперта, так что думаю, сами справятся, я их предупредила.

Она смотрела куда-то мимо меня.

– Усыпят, вероятнее всего. Ну а что делать? Жалко, конечно, но что поделать… Будем надеяться, что обойдется… Но ведь никто не может ее забрать, не оставлять же ее в подъезде, от этого запах… Вы ведь не можете ее забрать? Хотя простите, я уже спрашивала. Вам и так досталось ни за что ни про что. В общем не волнуйтесь, разберутся. Они скоро должны приехать, сказали, что успеют до обеда… Ну, мне пора бежать.

Соседка ушла. Я остался один. Выпил еще стакан воды, а потом лег на кровать и закрыл глаза. Я лежал и прокручивал у себя в голове картины минувшей ночи, а потом со мной произошло что-то вроде бреда наяву. Я задремал, и перед моими глазами проносились видения.

Я видел Марию, и по лицу ее ползали мухи. Одна из мух засмеялась, взлетела и превратилась в старуху. У старухи были маленькие крылышки, она летала по комнате и болтала ножками в ментовских штанах. Потом она снова превратилась в муху и улетела, а ее место занял товарищ Мнемджян, равнявший усы складным ножом. Закончив с усами, товарищ Мнемджян сел в «Волгу». «Волга» погрузилась в воду и уплыла, как подводная лодка. На водной глади из ниоткуда возникло гигантское лицо Поликарпа, которое смеялось и повторяло: «Ты никто, пока тебя не грохнули, начальник». Рядом с ним почему-то был Бигги Смоллз, хоть я и не знаю, как он выглядит. Поликарп с Бигги жонглировали пустыми бутылками, а потом оба что-то прошептали мне одними губами, и я открыл глаза.

– Знаете что, – сказал я. – А я, блядь, так и сделаю.

Я нащупал в кармане пачку сигарет, вытащил одну и закурил. Дым уходил в потолок. Я разглядывал кольца дыма под потолком, курил эту сигарету, лежа на диване, и чувствовал себя очень странно.

Когда сигарета потухла, я встал с кровати, взял первую попавшуюся футболку, облил ее дезодорантом и вышел из квартиры.

Солнечный свет заливал лестничную площадку. Я спустился на этаж ниже.

У старух воняло так же, как вчера. Я намотал футболку на лицо, протянул руку и открыл дверь их квартиры.