Корабль, который пел
Роман

Рождение едва не обрекло ее на смерть: она появилась на свет физически неполноценной. Последний шанс – контрольная энцефалограмма, тест, которому подвергались все новорожденные. Ведь всегда оставалась надежда, что в жалком тельце таится полноценный разум, что, несмотря на недоразвитые органы чувств, мозг обладает цепкостью и восприимчивостью.

Энцефалограмма оказалась неожиданно благоприятной, и эту новость поспешили сообщить ожидающим в печали родителям. Теперь от них зависело последнее, решающее слово – подвергнуть младенца умерщвлению или предоставить ему возможность стать заключенным в капсулу «мозгом», ведущим элементом сложнейшей системы управления – из тех, которые применялись в совершенно особых сферах деятельности. В этом качестве их отпрыску предстояло на протяжении нескольких веков вести безболезненное и даже вполне комфортное существование в металлической оболочке, неся свою необычную службу на благо Федерации Центральных миров.

Она осталась жить и получила имя Хельва. Три первых молочных месяца малютка размахивала скрюченными ручонками и слабо сучила обрубками ножек, как и все младенцы, наслаждаясь жизнью. Она была не одинока – в специальных яслях большого города подрастало еще три таких же ребенка.

Прошло некоторое время, и всех их перевели в Центральный Институт Экспериментальной Медицины, где для них началась череда постепенных тонких превращений.

Один младенец погиб в процессе первой же пересадки, но семнадцать малышей из группы Хельвы продолжали расти и развиваться в своих металлических капсулах. Теперь Хельва уже не сучила ножками – ее нервные импульсы вращали колеса – и не размахивала кулачками, а приводила в движение механические манипуляторы. По мере того, как девочка росла, все больше нервных синапсов включалось в управление механизмами, осуществляющими разнообразные функции пилотирования и эксплуатации космического корабля, ибо Хельве было суждено стать его неподвижной, «мозговой» половиной; роль же подвижной половины, или «мускулу», отводилась ее напарнику – мужчине или женщине, которого ей предстоит избрать самой, когда придет срок. Хельве повезло: она попала в высшую элиту себе подобных. Ее интеллектуальные тесты с самого начала давали результаты, превышающие средний уровень, а коэффициент адаптации был чрезвычайно высок. Поскольку ее развитие в капсуле протекало как нельзя лучше и операция на гипофизе не дала нежелательных осложнений, Хельву ожидала захватывающая, богатая событиями, неординарная жизнь, которая, как небо от земли, отличалась от той участи, что была бы ей уготована, уродись она обычным, «нормальным» человеком.

Однако ни диаграмма активности мозга, ни ранние показатели коэффициента умственного развития не обнаружили некоторых скрытых особенностей характера Хельвы. О них Центральным мирам еще предстояло узнать, раньше или позже, пока же оставалось одно – выжидать, уповая на то, что массированные дозы психологии капсульников пошли им на пользу, сформировав надежную защиту, способную выдержать как бремя пожизненного заключения в оболочке, так и тяготы необычной профессии. Ведь нельзя допустить, чтобы корабль, управляемый человеческим мозгом, ударился в бега или потерял рассудок: слишком огромны были материальные и энергетические ресурсы, вложенные в него мирами.

Разумеется, мыслящие корабли давно миновали стадию экспериментального освоения. Большинство младенцев благополучно переносили доведенную до высочайшего совершенства операцию на гипофизе, вследствие которой их тела прекращали расти, что исключало необходимость последовательных пересадок из меньших капсул в бо́льшие. И лишь ничтожный процент погибал в процессе окончательного присоединения к пульту управления космическим кораблем или сложнейшим промышленным агрегатом. Ростом капсульник, сохранявший все свои врожденные уродства, был не выше взрослого карлика, однако самое безупречное тело во Вселенной не могло бы соперничать в совершенстве с его мозгом – продуктом планомерного и целенаправленного развития.

Итак, несколько безмятежных лет Хельва разъезжала в своей скорлупе вместе с одноклассниками, играла с ними в особые игры («Срыв потока», «Утечка энергии»), изучала космические маршруты, ракетные двигатели, вычислительную технику, логистику, психогигиену, основы инопланетной психологии, филологию, историю космонавтики, право, организацию межпланетных сообщений, коды – словом, все те премудрости, которые полагалось усвоить разумному, логично мыслящему, эрудированному гражданину Федерации. Незаметно для себя и к радости своих учителей, Хельва усваивала знания так же легко и непринужденно, как питательную жидкость. Когда-нибудь она с благодарностью вспомнит терпеливые, монотонные наставления, которые на подсознательном уровне впечатывали в ее память необходимые сведения.

Цивилизация, к которой принадлежала Хельва, не обходилась без хлопотливых благотворительных организаций, целью которых была защита обитателей Земли и других планет от бесчеловечного обращения. Одна из таких групп – Общество защиты интересов разумных меньшинств – как-то подняла шумиху вокруг детей-капсульников. Хельве в ту пору только-только миновал четырнадцатый год. Под давлением общественности Центральные миры были вынуждены организовать для ОЗИРМ экскурсию по Институту Экспериментальной Медицины. Начали ее весьма эффектно – с демонстрации историй болезни, дополненных фотоматериалами. Очень немногие из проверяющих пошли дальше первых снимков. Большинство их первоначальных возражений по поводу несчастных пленников было сметено волной облегчения: какое счастье, что эти отвратительные тела милосердно убрали с глаз долой!

В тот день в классе Хельвы шел урок изобразительного искусства – факультативный предмет в перегруженной учебной программе. Девочка работала с набором микроскопических инструментов. Позже ей предстояло использовать их для мелкого ремонта деталей пульта управления. Задача перед ней стояла сложнейшая: выполнить копию «Тайной вечери». Полотно было совсем крохотным – головка малюсенького болта. Хельва настроила зрение на нужную кратность увеличения и принялась за дело. Во время работы она рассеянно мурлыкала – получался странный, но вполне мелодичный звук. Капсульники пользовались собственными голосовыми связками и диафрагмой, только звук выходил через микрофоны, а не через рот. Поэтому в голосе Хельвы, бездумно выводящем бесконечные рулады, несмотря на теплый, нежный тембр, ощущалось что-то механическое.

– Какой у тебя милый голосок, – заметила одна из дам.

Хельва, очнувшись, подняла взгляд и… перед ней предстала ошеломляющая картина: шелушащаяся розовая равнина, усеянная круглыми грязными кратерами. Ее мурлыканье перешло в возглас изумления, но она тут же спохватилась и отрегулировала зрение. Поры сразу уменьшились до обычного размера и перестали походить на кратеры.

– Видите ли, мадам, – невозмутимо ответила девочка, – наша голосовая подготовка длится несколько лет. Некоторое несовершенство голоса может стать сущим наказанием для партнера во время длительного космического полета, поэтому недостатки необходимо заранее устранить. Эти уроки мне очень многое дали.

Хельва впервые увидела обычных людей, без капсул, и, к чести своей, перенесла испытание совершенно спокойно. Среагируй она как-то иначе, и это немедленно стало бы известно наверху.

– Я хотела сказать, милочка, что у тебя настоящий певческий голос, – пояснила дама.

– Благодарю за любезность. Не хотите ли взглянуть на мою работу? – вежливо осведомилась Хельва.

Она инстинктивно сторонилась бесед на личные темы, но слова гостьи запомнила и решила обдумать их на досуге.

– Работу? Какую работу? – не поняла дама.

– Я выполняю копию «Тайной вечери» на головке болта.

– О, неужели? – прощебетала гостья.

Хельва снова настроила зрение на увеличение и окинула копию критическим взором.

– Конечно, некоторые цветовые тона несколько отличаются от тех, которые использовали старые мастера, да и перспектива слегка подкачала, но, по-моему, в целом копия мне удалась.

Глаза гостьи, неспособные разглядеть столь мелкий объект, недоуменно вытаращились.

– Ой, я совсем упустила из вида, – сказала Хельва виновато. Она бы, наверное, покраснела, если бы могла. – Ведь вы не можете перестроить зрение.

Руководитель экскурсии так и расплылся в одобрительной улыбке: в голосе девочки явственно звучала жалость к обделенным судьбой.

– Вот, возьмите, это вам поможет, – великодушно предложила Хельва и, ухватив манипулятором увеличительное устройство, поднесла его к своему творению.

Потрясенные визитеры склонились над ним, разглядывая скопированную до мельчайших деталей «Тайную вечерю», искусно запечатленную на головке болта.

– Остается сказать, – заметил пожилой господин, которого жена притащила с собой, – что всеблагой Господь может вкушать пищу там, куда не осмеливаются ступить ангелы.

– Вы о тех дебатах, сэр, которые велись в Средние века? О том, сколько ангелов может уместиться на булавочной головке? – учтиво поинтересовалась Хельва.

– Да, я имел в виду их.

– Если заменить ангелов на атомы, то проблема не так уж неразрешима, если, конечно, знать количество металла в упомянутой булавке.

– И ваша программа позволяет решить эту задачу?

– Разумеется.

– А скажите, юная леди, в вашу программу не забыли ввести чувство юмора?

– Нет, сэр, нас учат развивать чувство пропорции, а это дает тот же эффект.

Добряк понимающе хохотнул, а про себя решил, что потратил время не зря.

И если комиссии наблюдателей потребовались месяцы на то, чтобы переварить концентрированную умственную пищу, которой их угостили в институте, то и Хельве от их визита кое-что перепало.

Термин «пение» в приложении к ней самой – с этим стоило разобраться. В свое время она, конечно, прошла курс музыкальной грамоты, включавший знакомство с наиболее известными классическими произведениями, такими как «Тристан и Изольда», «Кандид», «Оклахома», «Свадьба Фигаро», и, конечно, с творчеством певцов атомного века: Биргит Нильсон, Боба Дилана, Джеральдины Тодд, а также с любопытными ритмическими построениями венериан, с видеохроматическими картинами уроженцев Капеллы, акустическими изысками альтаирцев и напевами ретикулийцев. Однако сам процесс пения для любого капсульника технически сложен. Но не зря же их с детства приучали: сначала исследуй проблему или ситуацию со всех сторон и только потом делай вывод. Настрой на победу, должным образом уравновешенный между двумя полюсами – оптимизмом и практичностью, – позволял им выкручиваться самим и выводить свой корабль и экипаж из самых запутанных ситуаций.

Поэтому Хельву нимало не смутил тот факт, что она не может открывать рот, чтобы петь. Ничего, она изобретет какой-нибудь способ, который даст ей возможность компенсировать недостатки в этой области.

Для начала она изучила методы звукоизвлечения, существовавшие на протяжении веков, – как вокальное, так и инструментальное искусство. Ее собственный аппарат, служивший для извлечения звука, был скорее инструментальным, нежели вокальным. Выяснилось: чтобы добиться правильного дыхания и четкой артикуляции звуков в ротовой полости, придется серьезно потрудиться. Ведь капсульники, строго говоря, не дышат. Они не извлекают кислород и другие газы из атмосферного воздуха, поскольку нужная газовая смесь содержится в питательном растворе, подаваемом прямо в оболочку. Поэкспериментировав, Хельва пришла к выводу, что может создавать нужный тон, манипулируя диафрагмальной системой. А расслабляя мышцы гортани, расширяя ротовую полость и задействовав лобные пазухи, можно извлекать гласные звуки так, чтобы они с максимальным эффектом воспроизводились через горловой микрофон. Она сравнила полученные результаты с записями современных певцов и осталась довольна, хотя записи ее голоса отличались какой-то присущей лишь ей одной неуловимой особенностью. И дело было не в каких-то технических погрешностях – просто ее голос был совершенно уникален. Для Хельвы, которая в совершенстве освоила поиск информации, не составило никакого труда ознакомиться с музыкальным репертуаром, хранившимся в библиотеке института. И скоро она убедилась, что может исполнить любую партию, любую песню, которая придет на ум. Ей не приходило в голову, что кому-то это может показаться странным: девочка – и поет на все голоса, от баса до колоратурного сопрано. Для Хельвы все дело заключалось в правильном звукоизвлечении и регуляции диафрагмальных сокращений, задаваемых конкретным произведением.

Если наверху и заметили ее необычное увлечение, то виду не подали. Начальство только приветствовало, когда у капсульников появлялись хобби, лишь бы они не мешали их профессиональной деятельности.

Отпраздновав свое шестнадцатилетие, Хельва успешно окончила курс обучения и была инсталлирована на своем корабле – XH-834. Ее постоянная титановая оболочка, окруженная внешним, еще более неуязвимым барьером, скрылась в центральном пилоне корабля. Все нервные, зрительные, слуховые, сенсорные контакты были смонтированы и опечатаны. Манипуляторы снабжены новыми удлинителями, соединениями, усилителями. И наконец, непостижимо тонкие мозговые выводы присоединены к цепям управления. Все эти процедуры Хельва перенесла под полной анестезией, а очнулась от забытья она уже кораблем. Ее мозг и разум управляли всеми функциями – от навигации до определения нагрузки, соответствующей разведывательному кораблю ее класса. Она могла нести полную ответственность за себя и своего подвижного партнера, «мускула», не только в любой из ситуаций, уже зарегистрированных в анналах Центральных миров, но и в любой из ситуаций, которые их самые изощренные умы сумели изобрести.

Ее первый же настоящий полет – ибо она и ей подобные начиная с восьми лет совершали учебные полеты на тренажерах – продемонстрировал, что она в совершенстве владеет всеми тайнами своего ремесла. Она была готова к захватывающим приключениям и с нетерпением ожидала появления подвижного напарника.

В тот день, когда Хельва доложила, что готова приступить к выполнению своих обязанностей, на базе томились от безделья девять дипломированных пилотов-скаутов. Несколько рейсов требовали первоочередного внимания, но на Хельву уже давно положили глаз руководители многих служб Центральных миров, и каждый был полон решимости заполучить ее в свою епархию. Все были так заняты своими делами, что никто не удосужился представить Хельву будущим соискателям. Ведь корабль всегда сам выбирал себе напарника. Будь в это время на базе другой «мозг», он подсказал бы Хельве, что ей следует самой сделать первый шаг. Но вышло так, что, пока миры выясняли отношения между собой, Роберт Тэннер выскользнул из казармы пилотов и, миновав летное поле, подобрался к стройному серебристому корпусу Хельвы.

– Привет! Есть кто дома? – спросил он.

– Конечно есть, – ответила Хельва, включая наружные видеодатчики. – Ты мой напарник? – с надеждой спросила она, увидев на незнакомце форму Службы.

– Все будет зависеть от тебя, – томно отозвался он.

– Никто не идет. Я уже подумала, что здесь нет ни одного свободного партнера, и от миров никаких инструкций не поступает…

Хельва и сама почувствовала, что ее слова прозвучали довольно жалобно, но ей действительно было очень грустно одной на погруженном в темноту поле. Ведь она привыкла к обществу других капсульников, а в последнее время вокруг нее постоянно суетились безликие толпы инженеров и техников. Затянувшееся одиночество быстро утратило свое очарование и стало действовать ей на нервы.

– Стоит ли печалиться, что миры не торопятся с инструкциями? Зато, моя красавица, еще восемь молодцов, кроме меня, так и сгорают от нетерпения, ожидая, чтобы ты пригласила их на борт!

Эти слова Тэннер произнес, уже стоя в центральной рубке. Чуткие пальцы пилота пробежали по пульту управления, погладили пилотское кресло. Он заглянул в каюты, в камбуз, в герметичные грузовые отсеки.

– А знаешь, если хочешь напомнить мирам о себе, а заодно и оказать услугу всем нам, вызови казарму, и давай устроим горячую вечеринку с выбором партнера! Как тебе моя идея?

Хельва хихикнула про себя. Как он отличается от институтского персонала или редких посетителей, с которыми ей доводилось встречаться. Какой он веселый, уверенный, до чего отличная мысль – устроить вечеринку на борту! По ее мнению, это никак не противоречило установленным правилам.

– Ценком, это Икс-Эйч-восемь-три-четыре. Соедините меня с казармой пилотов.

– Связь визуальная?

– Да, пожалуйста.

На экране возникла картина: восемь томящихся людей в позах, выражающих крайнюю степень скуки.

– Говорит Икс-Эйч-восемь-три-четыре. Не соблаговолят ли свободные пилоты подняться ко мне на борт?

Восемь фигур заметались по комнате, хватая одежду, сбрасывая наушники, выпутываясь из простынь и одеял. Хельва дала отбой, а Тэннер, довольно посмеиваясь, уселся в кресло дожидаться прибытия товарищей.

Хельву же охватило доселе неведомое ей чувство тревожного ожидания. Наверное, ни одна дебютантка не испытывала такого панического ужаса, волнения и неуверенности. Но в отличие от начинающей актрисы, она не могла закатить истерику, разбить фарфоровую безделушку или разбросать косметику, чтобы хоть как-то ослабить гнетущую тревогу. Зато она могла проверить ассортимент напитков и закусок, чем и занялась, заодно угостив Тэннера из своих нетронутых продовольственных запасов.

На пилотском жаргоне пилотов называли «мускулами» – в противоположность «мозгам», которыми, собственно, были их корабли. Они проходили такую же насыщенную программу подготовки, как и «мозги», и только один процент с каждой планеты, входящей в Федерацию, допускался к занятиям по особой учебной программе Центральных миров, рассчитанной на пилотов-скаутов. Так что не было ничего удивительного в том, что все восемь молодых людей, которые поднялись в гостеприимно открытый шлюз Хельвы, были на редкость хороши собой, умны, обладали прекрасной координацией и выдержкой. Все они с надеждой ожидали веселой пирушки, если, конечно, Хельва не будет возражать, и каждый был готов подложить свинью остальным, лишь бы снискать ее расположение.

От появления стольких мужчин сразу у Хельвы даже дух захватило, и, решив, что может на секундочку позволить себе такую необычную роскошь, она целиком отдалась новому для себя чувству.

Потом придирчиво разобрала соискателей по косточкам. Проныра Тэннер забавлял ее, но не привлекал; белокурый Нордсен показался простоватым; в смуглом аль-Атпае она почувствовала скрытое упрямство, которое ей было явно не по нутру, в сумрачном Мир-Анине уловила намек на некий внутренний разлад, справляться с которым у нее не было никакого желания, хотя он как никто другой старался произвести на нее впечатление. Да, странное это было сватовство – первое в череде ее будущих браков: ведь для «мускула» срок службы составлял семьдесят пять лет или того меньше, уж как судьба распорядится. «Мозг» же, защищенный от всех внешних воздействий, был не подвержен разрушению. Теоретически, как только капсульник выплачивал солидный долг, слагавшийся из затрат на образование, хирургическую адаптацию и эксплуатационное обслуживание, он имел право сам выбирать себе будущее. На практике же капсульники оставались на службе, пока не избирали добровольное саморазрушение или не погибали, исполняя свой долг.

Хельве довелось общаться с одним капсульником, которому исполнилось триста двадцать два года. Эта встреча наполнила ее таким благоговением, что она так и не посмела задать кое-какие личные вопросы. Хотя и собиралась.

Она никак не могла решиться сделать выбор, пока Тэннер не затянул популярные в пилотской среде куплеты о передрягах, выпадавших на долю дерзкого, самоуверенного и на редкость бестолкового Билли-«мускула». Попытка исполнить их хором привела к полной какофонии, и Тэннер бешено замахал руками, требуя тишины.

– Нам просто позарез необходим отличный первый тенор. Ну-ка, Дженнан, открой свои козыри. Какой у тебя голос?

– Прескверный, – с непринужденным юмором откликнулся Дженнан.

– Если без тенора никак не обойтись, я могу попробовать, – отважилась Хельва.

– Но, милочка… – изумился Тэннер.

– Ну-ка, спой ля, – засмеялся Дженнан.

В ошеломленной тишине, воцарившейся после того, как отзвучало чистое, глубокое, сочное ля, Дженнан тихо заметил:

– Карузо отдал бы все остальные ноты, лишь бы взять одну такую.

Пришлось продемонстрировать им весь диапазон.

– Тэннеру был нужен всего-навсего отличный первый тенор, – рассмеялся Дженнан, – а наша милая хозяйка может одна заменить целую оперную труппу. Парень, который получит этот корабль, отправится прямиком на седьмое небо.

– К туманности Конская Голова? – спросил Нордсен, цитируя бытовавшую в мирах старую поговорку.

– К туманности Конская Голова и обратно, да еще и с музыкой, – кокетливо парировала Хельва.

– С тобой я готов, – отозвался Дженнан, – только с моим голосом лучше слушать, а петь я предоставляю тебе.

– А я-то надеялась, что слушать придется мне, – заметила Хельва.

Дженнан изобразил изысканный поклон и даже изящно взмахнул своей изрядно потрепанной фуражкой. Причем поклон его был направлен точно в адрес центрального пилона, где находилась сама Хельва. И именно в этот миг она сделала свой выбор, причем отнюдь не случайно: Дженнан, единственный из всех, обращался прямо к ней как к человеку, несмотря на то что, без сомнения, знал: она может видеть его в любой точке корабля, и не важно, что тело ее скрыто за толстой металлической панелью. На протяжении всего их будущего союза Дженнан, где бы он ни находился, ни разу не забудет при разговоре повернуть голову в ее сторону. В ответ Хельва начиная с этого мгновения всегда будет обращаться к нему только через центральный динамик, пусть даже это не всегда уместно.

В тот вечер Хельва еще не поняла, что влюбилась в Дженнана. Да и как ей было узнать тот взволнованный трепет, который рождала в ней его душевная теплота, его спокойная раздумчивость, – ведь до сих пор она не знала ни любви, ни нежности – только их более суровых собратьев, уважение и восхищение… Как и все капсульники, она считала, что неуязвима для чувства, так тесно связанного с физическим влечением.

– Ну что ж, Хельва, было чертовски приятно познакомиться, – вдруг произнес Тэннер, когда Хельва и Дженнан обсуждали барочное звучание хорала «Придите все, сыны творенья». – А ты, Дженнан, везунчик! Как-нибудь встретимся в космосе. Спасибо за вечеринку, Хельва.

– Как, тебе уже пора? – спросила Хельва, запоздало заметив, что они с Дженнаном уже довольно давно беседуют вдвоем.

– Победил сильнейший, – с натянутой улыбкой ответил Тэннер. – А я, пожалуй, пойду поищу записи любовных серенад. Может, пригодятся в общении со следующим кораблем, если появится еще один вроде тебя.

Хельва с Дженнаном в легком замешательстве проводили его взглядами.

– Может быть, Тэннер слишком спешит с выводами? – спросил Дженнан.

Хельва разглядывала его: вот он стоит, прислонившись к консоли, лицом к ее капсуле: руки скрещены на груди, стакан, который он задумчиво вертит в пальцах, давно опустел. Спору нет, красив. Но они все хороши собой. Да и не это главное… Его внимательные глаза смотрят прямо и открыто, губы легко складываются в улыбку, но особенно очаровал Хельву голос Дженнана – звучный, глубокий, приятного тембра и безо всякого акцента.

– Не торопись, Хельва, утро вечера мудренее. А если не передумаешь, позови меня утром.

Она позвала его к завтраку, предварительно проверив свой выбор в банке данных Центральных миров. Дженнан перенес пожитки на борт, получил полетные инструкции для «мозга» и «мускула», ввел личное и служебное досье в ее память и задал ей координаты первого пункта назначения. После чего корабль XH-834 стал официально именоваться JH-834.

Их первый рейс оказался скучным, но необходимым заданием, к тому же чрезвычайно срочным. В борьбе за Хельву верх одержали медики, и теперь JH-834 предстояло забросить вакцину в отдаленную планетную систему, пораженную опасной споровой инфекцией. Перед ними стояла задача как можно скорее добраться до Спики в созвездии Девы.

После головокружительного стартового броска на максимальной скорости Хельва убедилась: в этом нудном полете ни ей, ни напарнику не придется особенно напрягаться. Зато у них оставалась масса времени для того, чтобы как следует узнать друг друга. Дженнану, разумеется, было известно, на что способна Хельва как корабль и партнер, да и она тоже знала, чего от него следует ожидать. Но все это были только сухие факты, а Хельва всей душой стремилась изведать ту человеческую сторону своего напарника, которую невозможно свести к набору символов. Ведь это все равно что пытаться понять взаимоотношения двух людей, прочитав о них в книге. Нет, такое нужно прочувствовать самой…

– Мой отец тоже был спасателем – или это есть в твоей памяти? – сказал Дженнан на исходе третьего дня.

– Конечно есть.

– А знаешь, так нечестно. Ты о моей семье знаешь все, а я о твоей – ни шиша.

– Как и я сама, – отозвалась Хельва. – Пока я не прочла твою семейную хронику, мне как-то даже в голову не приходило, что где-то в банке данных Центральных миров содержатся сведения и о моих родителях.

– Ох уж эта психология капсульников! – фыркнул Дженнан.

– А ты думал! – рассмеялась Хельва. – Я даже запрограммирована от ненужного любопытства по этому поводу. Чего и тебе желаю.

Дженнан заказал себе напиток, уселся в противоперегрузочное кресло прямо перед ней и, поставив ступни на подножки, стал лениво вертеться на шарнирах из стороны в сторону.

– Хельва – это придуманное имя.

– Со скандинавским оттенком.

– Но ты не блондинка, – уверенно сказал Дженнан.

– Значит, бывают темные шведки.

– И белобрысые турки. Правда, султан из меня неважный – ведь в моем гареме только ты одна.

– К тому же твоя единственная женщина обречена на вечное затворничество. Однако ты всегда можешь поискать утешения на стороне…

Хельва ошеломленно отметила, что ее прекрасно поставленный голос предательски дрогнул.

– Ты знаешь, – перебил ее Дженнан, витавший где-то далеко в своих мыслях, – у меня создалось впечатление, что отец мой был женат в первую очередь на Сильвии, своем корабле, а уж потом на матери. Постепенно я привык считать Сильвию своей бабушкой. Вообще-то, она скорее прапрабабушка – у нее номер начинался с четверки. Раньше мы с ней, бывало, болтали часами.

– А какой у нее номер? – спросила Хельва, неосознанно завидуя всем до единого, кому доводилось знать Дженнана прежде.

– Четыреста двадцать два. По-моему, сейчас ее инициалы TS. Я как-то повстречал Тома Берджеса.

Отец Дженнана умер от космической инфекции – у него не осталось вакцины, вся ушла на спасение обитателей далекой планеты.

– Том сказал, что она стала сурова и резка на язык. «Только попробуй утратить свое очарование, милочка! Я обращусь в призрак и стану тебя преследовать», – пригрозил он.

Хельва засмеялась.

И тут он ее испугал: подошел к центральному пилону, легко и нежно провел пальцами по смотровой панели.

– Хотел бы я знать, какая ты… – тихо и чуть печально проговорил он.

Хельву предупреждали, что для пилотов вполне естественно такое проявление любопытства. Она не знала о себе ничего, и никто из них тоже не сможет узнать.

– Выбирай любую внешность на выбор – и я твоя! – ответила она, как ее учили.

– Тогда, железная дева, я предпочитаю блондинок с длинными локонами.

Дженнан изобразил кудри в стиле леди Годивы.

– И поскольку, моя радость, ты закована в титановую броню, я буду звать тебя Брунгильдой, – он церемонно поклонился.

Хельва прыснула и запела арию Брунгильды. Как раз в это время Спика вышла на связь.

– Что это, черт возьми, за вопли? Вы кто такие? Валите отсюда, если только вы не медицинская служба Центральных миров. У нас эпидемия. Всем даем от ворот поворот.

– Это мой корабль поет. Мы Джей-Эйч-восем-три-четыре, Центральные миры, доставили вам вакцину. Дайте координаты для посадки.

– Твой корабль… поет?

– Да, и у него самый большой диапазон во всем обитаемом космосе. Есть еще вопросы?

JH-834 сдал груз вакцины, на этот раз обойдясь без арий, и получил приказ немедленно отправляться к Левиту-4. Добрались они быстро, но слухи оказались еще быстрее, и Дженнану пришлось защищать девичью честь Хельвы.

– Я больше не буду петь, – сокрушенно бормотала Хельва, готовя примочки для третьего за неделю фонаря под глазом.

– Еще как будешь, – стиснув зубы, пробурчал Дженнан. – Даже если мне придется ставить фингалы отсюда и до самой Конской Головы, чтобы заставить шутников заткнуться, мы все равно останемся кораблем, который поет.

После того как Корабль, Который Поет столкнулся в районе Малого Магелланова Облака с небольшой, но жестокой шайкой торговцев наркотиками – и одержал верх, этот титул стал произноситься с нескрываемым уважением. Мирам были известны все их подвиги, и в досье JH-834 появилась пометка «обратить особое внимание». Первоклассная команда отлично притиралась.

Вырвавшись из плена, где они пробыли довольно долго, Дженнан с Хельвой тоже стали считать себя первоклассной командой.

– Из всех существующих во вселенной пороков больше всего я ненавижу наркоманию, – заметил Дженнан, когда они взяли курс на Центральную базу. – Люди и без помощи наркотиков могут быстренько отправиться прямиком в ад.

– Ты затем и пошел в скауты? Чтобы остановить поток наркотиков?

– Могу поспорить, что официальный ответ содержится у тебя в памяти.

– Слишком уж он напыщенный: «Хочу продолжать традиции своей семьи, которая по праву гордится четырьмя поколениями на службе», если мне будет позволено процитировать твои собственные слова.

Дженнан бессильно застонал.

– Я был совсем мальчишкой, когда написал это! И уж конечно, еще не прошел заключительный этап подготовки. На заключительном этапе мне бы просто гордость такое не позволила. Я уже говорил тебе, что частенько навещал отца на борту Сильвии. Теперь-то я понимаю, что она положила на меня глаз – решила сделать преемником отца. Ведь я к тому времени уже получил лошадиные дозы пропаганды в пользу службы, и она не могла не подействовать. С тех пор как мне стукнуло семь, я твердо решил, что стану только пилотом-скаутом, и никем другим.

Он пожал плечами, будто укоряя себя за детские мечтания – кто тогда предполагал, чего будет стоить довести их до осуществления.

– Вот оно что? Отважный скаут Сахир Силан на Си-Ди-четыреста двадцать два врывается в туманность Конская Голова?

Дженнан предпочел пропустить ее колкость мимо ушей.

– С тобой я готов отправиться даже в такую даль. Но несмотря на все подначки Сильвии, я даже в самых смелых мечтах никогда не стремился к славе. Так что предоставляю тебе пожинать все лавры. А меня удовлетворит и небольшой вклад в историю космонавтики.

– Что так скромно?

– Просто я трезво смотрю на вещи. Мы живем, чтобы служить, и так далее…

Театральным жестом он прижал руку к сердцу.

– Тщеславный тип! – фыркнула Хельва.

– Кто бы говорил, подружка. Разве не ты бредишь туманностью Конская Голова? Я, по крайней мере, человек бескорыстный. Таких героев, как мой отец, считаные единицы, но и мне хотелось бы, чтобы меня запомнили. Да и кому не хотелось бы? Зачем иначе мы на каждом шагу рискуем жизнью?

– Позволь напомнить тебе некоторые неоспоримые факты. Твой отец умер, возвращаясь с Персиды. Так что он никак не мог узнать, что стал героем благодаря тому, что пошел на смертельный риск. И что это помогло колонии на Персиде выжить. Что, в свою очередь, дало возможность открыть антипаралитические свойства тамошней атмосферы. Но он-то об этом так никогда и не узнал!

– Зато я знаю, – тихо промолвил Дженнан.

Хельва сразу же пожалела о своей резкой отповеди. Ведь она прекрасно знала, как сильно Дженнан привязан к отцу. В его досье говорилось, что смириться с гибелью отца ему помог лишь неожиданно благоприятный исход событий на Персиде.

– Факты бесчеловечны, Хельва. Зато отец был человечен, и я такой же. Да и ты тоже – в душе. Загляни в себя, восемь-три-четыре. За всеми проводками, которыми тебя опутали, бьется сердце – пусть маленькое, но обычное человеческое сердце. Воистину так.

– Прости меня, Дженнан, – тихо проговорила она.

После секундного раздумья Дженнан протянул руку и ласково похлопал по панели, за которой находилась ее капсула.

– Если нас когда-нибудь снимут с этих нудных рейсов, мы сразу рванем к нашей туманности. Договорились?

Как это часто случалось в службе, не прошло и часа, как они получили приказ изменить курс, правда не к туманности, а к недавно колонизированной системе с двумя обитаемыми планетами, одна из которых была тропической, а вторая ледниковой. Ее солнце, носившее имя Равель, стало проявлять опасную неустойчивость: его спектр можно было сравнить с излучением стремительно взрывающейся бомбы, причем линии поглощения быстро смещались в сторону фиолетового. Все возрастающее выделение тепла уже привело к эвакуации ближайшей к светилу планеты, Дафниса. И диаграмма спектрального излучения давала все основания предполагать, что солнце в самом скором времени спалит и вторую планету, Хлою. Всем кораблям, оказавшимся поблизости от района бедствия, предписывалось поступить в распоряжение спасательного штаба на Хлое и оказать помощь в срочной эвакуации оставшихся на планете колонистов.

JH поспешил заявить о себе и получил приказ отправиться в отдаленный районы Хлои – нужно было подобрать затерянных в глуши поселенцев, которые, судя по всему, не понимали серьезности создавшегося положения. Температура на Хлое уже поднялась выше точки замерзания – впервые за всю историю планеты. Но на беду, многие колонисты принадлежали к секте религиозных фанатиков, которые поселились на суровой Хлое, дабы подготовить себя к жизни, исполненной набожного созерцания. И резкую оттепель на планете они приписывали совсем иному источнику, нежели взбесившееся солнце.

Дженнан тратил столько времени, убеждая упрямцев, что они с Хельвой отчаянно отстали от графика, а еще нужно было забрать людей из последнего, четвертого поселения.

Хельва перенеслась через высокую гряду зазубренных вершин, которые окружали уединенную долину, защищая ее как от бушевавших еще недавно снежных бурь, так и от нынешнего вторжения тепла. Когда они совершили посадку, ослепительное солнце, окруженное пылающей короной, еще только начинало заливать своими лучами глубокую долину.

– Пусть хватают зубные щетки и прыгают на борт, – сказала Хельва. – Штаб настоятельно советует поторопиться.

– Гляди-ка, одни женщины, – удивился Дженнан, выходя навстречу поселенцам. – Или мужчины на Хлое тоже носят меховые юбки?

– Постарайся их очаровать, но по возможности будь краток. И переключись на двустороннюю персональную связь.

Дженнан, улыбаясь, вступил в переговоры, но все его объяснения относительно цели неожиданного визита были встречены с глухим недоверием и даже сомнением: а тот ли он, за кого себя выдает. Он мысленно застонал: матриарх принялась излагать уже знакомую ему местную теорию наступившего потепления.

– Досточтимая мать, ваши молитвы дали слишком бурный эффект – солнце вот-вот взорвется. Я прибыл, чтобы отвезти вас в космопорт Розари…

– В этот Содом? – Достойная матрона наградила молодого человека возмущенным взглядом, единственно возможным ответом на кощунственное предложение, и содрогнулась от омерзения. – Благодарим вас за предупреждение, но у нас нет никакого желания сменить нашу обитель на суетный мир. А теперь нам пора вернуться к утреннему созерцанию, которое было прервано…

– Оно будет прервано навсегда, если вы изжаритесь живьем. Нужно отправляться немедленно, – твердо заявил Дженнан.

– Госпожа, – вмешалась Хельва, рассчитывая, что в этот решающий миг женский голос может оказаться весомее мужского обаяния Дженнана.

– Кто говорит? – вздрогнула монахиня, напуганная бестелесным голосом.

– Я Хельва, корабль. Вы и ваши сестры по вере могут смело прийти под мою защиту, не опасаясь оскверняющего соседства с мужчиной. Я обязуюсь вас охранять и доставить в специально подготовленное для вас место целыми и невредимыми.

Матушка осторожно заглянула в открытый люк корабля.

– Поскольку только в Центральных мирах разрешено применение подобных кораблей, я, молодой человек, прихожу к выводу, что вы нас не обманываете. И все же нам и здесь ничто не угрожает.

– Сейчас температура в Розари уже девяносто девять градусов, – заметила Хельва, – и, как только прямые лучи солнца проникнут в вашу долину, здесь она тоже поднимется до девяносто девяти, а к концу дня обещает достичь ста восьмидесяти. Я вижу, что ваши дома построены из дерева и проконопачены мхом. Мох сухой, как трут. К полудню он воспламенится.

Солнце стало просачиваться в долину, и его обжигающие лучи упали на кучку женщин, пугливо жмущихся вокруг матушки. Вот уже кое-кто расстегнул ворот мехового одеяния.

– Дженнан, – предупредила Хельва по внутренней связи, – время на исходе.

– Пойми, Хельва, я не могу их оставить. Взгляни, некоторые из них совсем девочки.

– И к тому же прехорошенькие. Не удивительно, что матушка тебе не доверяет.

– Хельва!..

– На все воля Божья, – изрекла матушка, поворачиваясь к спасателю спиной.

– Даже на то, чтобы сгореть живьем? – крикнул ей вслед Дженнан, но она, не оборачиваясь, двинулась сквозь строй ропщущей паствы.

– Они желают стать мученицами? Это их право, Дженнан, – бесстрастным голосом произнесла Хельва. – А нам пора – у нас другого выбора нет.

– Подумай, Хельва, разве я могу их бросить?

– Ты хочешь повторения Персиды? – язвительно осведомилась Хельва, видя, как он бросился вперед, пытаясь поймать одну из женщин. – Не можешь же ты затаскивать их на борт по одной, к тому же нам некогда играть в догонялки. Возвращайся, Дженнан, или я подам на тебя рапорт.

– Но они погибнут, – удрученно бормотал Дженнан, неохотно направляясь в сторону корабля.

– Мы не имеем права рисковать собой, – в душе сочувствуя ему, ответила Хельва. – У нас и так времени в обрез – только-только успеваем на встречу. К тому же лаборатория сообщает о критическом ускорении спектральной эволюции.

Дженнан уже вошел в воздушный шлюз, когда одна из женщин помоложе с криком бросилась следом и протиснулась в закрывающийся люк. Остальные последовали ее примеру. В панике все они лезли сквозь узкую щель. Корабль вскоре был набит битком, но внутри всем места не хватило. Дженнан выдал скафандры трем женщинам, которым пришлось вместе с ним остаться в воздушном шлюзе. И он потратил драгоценное время, убеждая преподобную матрону облачиться в скафандр: это совершенно необходимо, потому что в воздушном шлюзе нет автономных кислородных и охлаждающих систем.

– Мы рискуем сильно влипнуть, – мрачно оказала Дженнану Хельва по внутренней связи. – На этой, с позволения сказать, посадке мы потеряли восемнадцать минут. Я слишком перегружена, чтобы развить максимальную скорость, а она нам необходима, если мы хотим обогнать тепловую волну.

– Ты можешь подняться? Мы уже надели скафандры.

– Подняться-то могу, – ответила она, отрываясь от земли. – А вот разогнаться – не уверена.

Дженнан, прижимавший к себе перепуганных женщин, ощущал неуверенность и даже неуклюжесть, с которой Хельва одолевала подъем. Она безжалостно удерживала полную тягу как можно дольше, не обращая внимания на то, что скученные в ее корпусе женщины жестоко страдали от чудовищного ускорения, а две получили смертельные увечья. Приходилось идти на жертвы, чтобы спасти остальных. Но по-настоящему заботил Хельву лишь один человек – Дженнан, и мысль о его судьбе наполняла ее душу леденящим ужасом. Воздушный шлюз, не имевший ни подачи воздуха, ни системы охлаждения, защищенный всего одним слоем обшивки вместо трех, отнюдь не был безопасным убежищем для четырех заключенных в нем людей. Да, у них были скафандры, но всего лишь стандартные модели, не рассчитанные на защиту от избыточного тепла, которое вот-вот обрушится на корабль.

Хельва мчалась на предельной скорости, но колоссальная тепловая волна от взорвавшегося солнца настигла ее на полпути к спасительному холоду космоса.

Она оставалась глуха к крикам, стонам, мольбам и заклинаниям, звучавшим в каютах, но прислушивалась к хриплому, измученному дыханию Дженнана, к перебоям в системе очистки его скафандра, к усталому чавканью перегруженной системы охлаждения. Она беспомощно слушала истерические вопли его спутниц, корчащихся в адской жаре. Напрасно Дженнан старался их успокоить, старался уговорить их потерпеть – еще чуть-чуть, и их ждут безопасность и прохлада. Обезумев от страха и муки, они набросились на него в тесном пространстве шлюза. Чья-то рука, занесенная для удара, зацепила шланг, ведущий к системе жизнеобеспечения, и тут случилось непоправимое. От жары и сильного рывка герметичность соединения нарушилась.

И Хельва, при всех безграничных ресурсах, бывших в ее распоряжении, не смогла, не сумела его спасти. Она могла лишь беспомощно наблюдать, как Дженнан судорожно вздохнул, повернул голову, умоляюще взглянул на нее… и умер.

Только усиленное программирование, которому ее подвергали все годы обучения, помешало Хельве развернуться и ринуться прямо в раскаленное сердце взорвавшейся звезды. Окаменев от горя, она присоединилась к конвою беженцев, безропотно переправила своих обожженных, обессилевших от жары пассажиров на ожидавший их корабль.

– Я оставлю тело моего пилота на борту и проследую к ближайшей базе для погребения, – безжизненным голосом сообщила она мирам.

– Тебе будет предоставлен эскорт, – ответили ей.

– Никакой эскорт мне не нужен.

Ответ был короткий:

– Икс-Эйч-восемь-три-четыре, эскорт выслан.

Итак, снова икс, первая буква имени Дженнана уже исчезла из имени корабля – так скоро! Потрясение было столь острым, что Хельва даже не сумела возразить. Оглушенная, она молча ожидала рядом с транспортным конвоем, пока на ее экранах не появились очертания двух стройных «умных» кораблей. И вот уже все трое устремились к дому со скоростью, которая – увы! – мало напоминала мерную поступь погребального кортежа.

– Восемь-три-четыре, Корабль, который поет?

– Все мои песни спеты.

– Твоим пилотом был Дженнан?

– Мне не до бесед.

– Я четыреста двадцать два.

– Сильвия?

– Сильвия давно умерла. А я – четыреста двадцать два. Сейчас мои инициалы MS, – отрезал корабль. – Наш второй спутник Эй-Джи-шестьсот сорок, но Генри нас не слушает. И это только к лучшему – вздумай ты удариться в бега, он не смог бы тебя понять. Но, если бы он попытался тебе помешать, я бы его остановила.

– В бега? – от этой мысли всю апатию Хельвы как рукой сняло.

– Ну да. Ведь ты еще так молода. Запаса энергии тебе хватит на многие годы. Возьми да удери. Ведь ты не первая. Семьсот тридцать два исчезла двадцать лет назад – после того, как потеряла своего напарника в полете к белому карлику. С тех пор ее никто не видел.

– Я никогда не слышала о беглецах.

– Будь уверена, детка, в школе ты об этом и не услышишь, – ответила 422. – Ведь это как раз то, от чего нас так старательно программируют.

– Нарушить заложенную программу? – в отчаянии крикнула Хельва, с тоской вспоминая ослепительное, добела раскаленное сердце звезды, которую она так недавно покинула.

– Думаю, сейчас это далось бы тебе без всякого труда, – тихо проговорила 422, и в ее голосе уже не было прежней горечи. – Ведь звезды по-прежнему мерцают в небе.

– Летать одной? – ошеломленно воскликнула Хельва.

– Одной! – сурово подтвердила четыреста двадцать два.

Остаться наедине с пространством и временем… где даже далекая туманность Конская Голова больше не будет пугать ее своей недосягаемостью. Наедине с сотнями лет грядущей жизни, наполненной воспоминаниями о Дженнане и… больше ничем.

– Скажи, Персида стоила той жертвы, которую ты ей принесла? – тихо спросила Хельва.

– Персида? – удивленно переспросила та. – Ты имеешь в виду его отца? Да. Мы были там, на Персиде, когда без нас было не обойтись. Так же, как ты… с его сыном… на Хлое. Они тоже не могли обойтись без вас. Не знать, где ты необходим, не быть там, где нужна твоя помощь, – преступление.

– Но мне необходим он. Кто утолит мою нужду? – с горечью бросила Хельва…

– Восемьсот тридцать четыре, – сказала четыреста двадцать два после того, как они целый день летели бок о бок в полном молчании, – миры ждут твоего рапорта. На Регуле тебя ожидает замена. Пора менять курс.

– Замена?

Только не сейчас, не так скоро… Напоминание о новом напарнике грубо нарушило щемящую пустоту, которую оставил в ее душе Дженнан. Но ведь ее корпус едва успел остыть от обжигающего жара Хлои! Хельва ощущала первобытное желание выждать время, чтобы в одиночестве оплакать свою утрату.

– Любой из них сойдет, если ты первоклассный корабль, – философски заметила сказала 422. – Замена – как раз то, что тебе нужно. И чем скорее, тем лучше.

– Ты ведь сказала им, что я не собираюсь удариться в бега? – спросила Хельва.

– Ты сама упустила момент, как, впрочем, и я после Персиды. А еще раньше – после Глен Архура и Бетельгейзе.

– Мы запрограммированы на выживание. Мы просто не способны бросить все и сбежать. Ты испытывала меня.

– Поневоле пришлось. Мне приказали. Даже психологи не знают, почему корабль вдруг ударяется в бега. Миры беспокоились. И мы, твои друзья, тоже, сестренка. Я сама напросилась в эскорт. Не хотела… потерять вас обоих.

Как ни тяжело было Хельве, все же она ощутила прилив благодарности к Сильвии за ее грубоватое сочувствие.

– Никого из нас, Хельва, сия чаша не миновала. И поверь, это не просто слова утешения. Помни: если бы мы не умели сродниться со своими пилотами, то так и остались бы машинами, начиненными всяким хламом.

Хельва взглянула на неподвижное тело Дженнана, застывшее под саваном, и слышала в тишине каюты отзвуки его глуховатого голоса.

– Сильвия! Я не сумела ему помочь.

– Да, дорогая, я знаю, – ласково пробормотала сказала 422 и замолкла.

Так, в молчании, три корабля стремительно неслись к главной базе Центральных миров, размещавшейся на Регуле. Хельва нарушила тишину только для того, чтобы испросить разрешения на посадку и ответить на официальные соболезнования.

Три корабля одновременно опустились у края леса, где гигантские голубые деревья Регула несли стражу, оберегая сон тех, кто упокоился на маленьком кладбище базы. Весь личный состав выстроился безупречной колонной, образовав проход – от Хельвы до самой могилы. Почетный караул выступил вперед и медленным шагом вошел в рубку. Тело ее покойного возлюбленного бережно уложили на катафалк, покрыли темно-синим, усеянным звездами знаменем службы. Она следила, как оно медленно движется по живому проходу, как ряды смыкаются за катафалком.

Наконец, когда отзвучали скупые слова прощания и самолеты совершили над открытой могилой церемониальный круг, Хельва, собравшись с духом, нашла в себе силы сказать любимому последнее «прости».

Сначала тихо, едва слышно, потом все громче полились звуки старинной песни о вечере и вечном покое и наконец достигли такой пронзительной силы, что, казалось, весь бездонный черный космос отозвался эхом на гимн прощания, который пел корабль.