Цель этой главы – популярно и по возможности кратко рассказать о том, как развивались представления историков о сталинизме, а также определить вклад данного исследования в изучение этого феномена ХХ века.

Советские историки вплоть до начала реформ Михаила Сергеевича Горбачева и архивной революции конца 1980-х – начала 1990-х годов не вели научных дискуссий о сталинизме. В их научном аппарате не было и самого понятия «сталинизм». Первые научные работы о сталинизме появились на Западе в конце 1940-х – начале 1950-х годов. Классической стала книга философа, историка и политолога Ханны Арендт «Происхождение тоталитаризма». Арендт не являлась советологом в строгом смысле этого слова, но многие положения ее книги составили теоретический фундамент советологии ХХ века, а сама работа стала знаменем и символом историографии периода холодной войны.

Первые историки сталинизма на Западе понимали его как идеологический и политический феномен: вооруженный коммунистическими идеями режим Сталина стремился установить тотальный контроль над обществом и преуспел в этом. Идея тотального контроля, центральная в западной историографии сталинизма периода холодной войны, определила название этого научного направления – «тоталитарная школа». Террор, цензура и пропаганда подавили общество, которое в исследованиях «тоталитарной школы» в целом предстает пассивным и атомизированным объектом политики сталинского режима. По другую сторону «железного занавеса» в период холодной войны официальная советская историография представляла общество в единстве с государством, коммунистической партией и ее лидером. В отрицании относительной самостоятельности общества от власти исследования советских историков были зеркальным отражением западной советологии периода холодной войны: по ту сторону «железного занавеса» подчеркивали пассивность и разобщенность советских людей, по эту – их единение, ура-патриотизм и энтузиазм.

Западные советологи были первыми, кто попытался с научных позиций концептуально осмыслить сталинизм, их работы вошли в золотой фонд историографии. Однако видение сталинизма советологами «тоталитарной школы» было крайне политизированным и идеологизированным, теоретические построения порой противоречили здравому смыслу, а приводимые ими факты порой шли вразрез с их собственными обобщениями. «Тоталитарное» видение сталинизма лишь как деспотической политической системы, управлявшей обществом исключительно средствами подавления, не позволяло объяснить ни стабильность режима, ни достижения СССР, наиболее внушительным из которых была победа во Второй мировой войне, ни ностальгию многих людей по ушедшему режиму. Историкам сталинизма стало тесно в рамках идеологической и политической модели.

В 1970–1980-е годы в исследованиях сталинизма на Западе произошла историографическая революция. Молодое поколение историков, на становление взглядов которых огромное влияние оказала война во Вьетнаме, начало ревизию идей «тоталитарной школы». Точкой отсчета для «ревизионистов» стал здравый смысл, который не позволял принять идею о возможности абсолютного (тотального) контроля власти над обществом. Одной из главных вдохновительниц «ревизионистов» стала историк австралийского происхождения Шейла Фитцпатрик. На рубеже 1960–1970-х годов она опубликовала работы о выдвижении рабочих на руководящие должности в годы первых пятилеток, в которых показала, что режим применял не только репрессии, но и «позитивные программы» (affirmative action), и что определенные группы населения сознательно и в своих собственных интересах поддерживали режим. В отличие от советологов «тоталитарной школы», которые не работали в архивах в СССР, «ревизионисты» получили доступ к архивным документам.

«Ревизионисты» не были монолитной группой, отличаясь по политическим взглядам, тематике и методам исследования, но их главным совокупным вкладом в изучение сталинизма было открытие общества, которое, вопреки теоретическим построениям советологов «тоталитарной школы» и советской ура-историографии, жило своей и, как оказалось, очень активной жизнью. Участие общества в сталинизме было разного свойства – поддержка, отторжение, приспособление, сопротивление, подчинение и многое другое. В наши дни историки нового поколения критикуют «ревизионистов» за то, что они не создали стройной концепции сталинизма. Однако богатство социальной жизни, которое показали исследования «ревизионистов», концептуально изменило наше представление о сталинизме – из идеологического и политического феномена он превратился в феномен социальный.

Архивная революция в России конца 1980-х – начала 1990-х годов открыла для историков доступ к залежам документов и привела к расцвету исследований по проблемам сталинизма. Именно в это время российские историки, значительную часть которых представляло молодое поколение, к которому принадлежала и я, выступили против тотально-позитивного («с отдельными и временными трудностями») образа истории 1930-х годов, господствовавшего в официальной советской историографии. Новые российские работы о сталинизме имели главным образом обличительный характер и концентрировались на темах, бывших под запретом в советской историографии, основными из которых стали массовый голод и репрессии. Концептуальное понимание сталинизма российскими историками не только как политического и идеологического, но и социального явления было созвучно изысканиям западных «ревизионистов». Однако в силу длительного засилья в советской историографии положительного образа сталинского правления и глубокой национальной травмы, нанесенной сталинскими репрессиями поколениям советских людей, российским исследователям периода архивной революции было труднее, чем западным, признать существование в сталинизме, наряду с репрессиями, прагматизма и положительных социальных программ. Тезис о социальной поддержке и рациональной заинтересованности определенной части общества в реформах сталинского руководства, который был одним из центральных в ревизионистской историографии на Западе, не нашел значительного развития в российских исследованиях сталинизма периода архивной революции.

Между тем на Западе в середине 1990-х годов появились новаторские книги Юрия Слёзкина и Стивена Коткина. Они вдохновили обширную плеяду последователей и ознаменовали рождение «постревизионизма» в изучении российской истории. «Постревизионизм» стал результатом творческого осмысления и дальнейшего развития идей предшествовавших ему научных школ. Так, «постревизионисты» продолжили поиск причин рациональной социальной поддержки сталинизма, начатый западными «ревизионистами». Но при этом они вернулись и к тезису «тоталитарной школы» о главенствующей роли идеологии и государства, хотя в их понимании эта роль не сводилась к репрессиям. По их мнению, в сталинском государстве была и мощь созидания.

«Постревизионисты» существенно расширили тематические границы исследований российской истории, уделив наряду с идеологией, политическими и социальными процессами особое внимание культурологическим и лингвистическим проблемам, семиотике (изучению знаков и символов), микроистории, истории повседневности, изучению личного мировосприятия и самосознания, социального и национального самоопределения (идентичности), литературному анализу исторических текстов и др. Влияние постмодернизма на исторические исследования нашего времени выразилось главным образом в том, что историков стало больше интересовать то, как люди воспринимали себя и реальность, чем изучение реальности как таковой.

«Постревизионисты» обогатили исторические исследования, творчески заимствовав методы из других наук о человеке и обществе: культурологических исследований, антропологии, лингвистики, эпистемологии, литературоведения и др. Отмечая значение «постревизионизма» в изучении российской истории, следует, однако, сказать, что в результате его довольно длительного доминирования в западной историографии обозначился явный крен в сторону изучения мира воображения и восприятий. Под влиянием постмодернизма история все более уподоблялась искусству, а не науке, а историк больше напоминал художника-импрессиониста, чем ученого. Он все чаще оперировал категориями настроения, восприятия, ощущения, интуиции, инстинкта. Экономическая и социально-экономическая история практически перестала привлекать молодых историков. Эту ограниченность историография начала преодолевать лишь в последние десятилетия.

Исследования «постревизионистов» не только показали новые грани сталинизма, но и предложили его иное концептуальное толкование. При всем разнообразии тематики и методов исследований, общим и центральным тезисом «постревизионизма» стало признание того, что «советский эксперимент» представлял органичную часть глобального процесса развития современного (для ХХ века) государства и общества, что в сталинизме, наряду с репрессиями, были прагматизм, рациональность, социализм и движение к прогрессу, которое прежде всего выразилось в стремлении построить индустриальное технологически развитое общество. Так, по мнению Стивена Коткина, смысл сталинизма (а также его сила) состоял не в том, что была создана гигантская государственная машина посредством разрушения общества, как утверждали исследователи «тоталитарной школы», но в том, что были созданы гигантская государственная машина и новое общество.

Идея участия сталинского государства в создании нового общества представляет одно из существенных отличий «постревизионистов» от «ревизионистов». Хотя обобщения чреваты исключениями, можно сказать, что «ревизионисты» стремились показать роль отдельных социальных групп в создании и упрочении сталинизма, главным образом роль новой элиты, ставшей, по их мнению, социальной опорой режима, в то время как «постревизионисты» – роль сталинского государства в изменении общества и влияние сталинизма на индивидуума. В этом смысле работы «ревизионистов» и «постревизионистов» дополняют друг друга.

Бывшие советские граждане могут услышать в идеях «постревизионизма» лозунги советской власти и постулаты официальной советской историографии – «государство народной заботы», «прогрессивная идея построения нового общества на Земле», но такое прочтение «постревизионизма» ошибочно, так как, признавая наличие прогрессивных современных черт в сталинизме, «постревизионисты» не отрицают его репрессивного характера.

Современная концепция сталинизма – результат работы разных научных школ – представляет его как комплексный и сложный феномен, в котором массовые репрессии переплетались и уживались с воплощением идеи прогресса. Исследование Торгсина позволяет далее развить идеи историографии сталинизма, указать на определенные противоречия во взглядах современных историков, а также оспорить некоторые из них.

Концептуальное понимание Торгсина не просто как торгового предприятия, а как проявления сталинизма, представленное в этой книге, созвучно ряду идей, высказанных «ревизионистами» и «постревизионистами». Так, история Торгсина свидетельствует, что в государственной политике 1930-х годов наряду с иррациональным разрушением был и индустриальный прагматизм, который доходил до фетишизма – признания главенства промышленного развития над другими целями и идеями. Сталинское руководство отождествляло прогресс с построением индустриального общества и верило в особую роль государства в достижении индустриальной мечты. Вместе с тем Торгсин позволяет показать и роль общества в воплощении и модификации планов государства, а также относительную самостоятельность от власти собственных устремлений и планов людей.

Понимание Торгсина как проявления сталинизма концептуально выросло из моей книги «За фасадом „сталинского изобилия“». В ней сталинизм предстает как система социально-экономических институтов, созданных государством и определенных индустриальными приоритетами развития. В качестве такого социально-экономического института сталинизма в книге «За фасадом „сталинского изобилия“» показана система снабжения населения. В голодной стране, где частное производство и частная торговля были разрушены государственными репрессиями, власть использовала централизованное распределение продовольствия и товаров как кнут и пряник, подстегивая и стимулируя промышленное развитие. Торгсин с полным правом также можно отнести к социально-экономическим институтам сталинизма, которые были рождены индустриальным прагматизмом. В погоне за индустриальной мечтой сталинское руководство пожертвовало миллионами людей, но, как свидетельствует история Торгсина, в жертву были принесены и чистота идеологии и политэкономии. Так, в интересах индустриализации сталинское руководство вынуждено было ограничить государственную валютную монополию, впервые и единственный раз разрешив советским гражданам использовать внутри СССР иностранную валюту и золото в качестве средства платежа. Кроме того, Торгсин был отрицанием классового подхода: в нем не было дискриминации покупателей по социальному признаку, столь распространенной в других сферах жизни 1930-х годов.

Эта книга позволяет сказать, что сталинизм как социально-экономический феномен включал и рыночные институты. Традиционно советские и западные исследователи представляли экономику сталинского времени как плановую безрыночную, в лучшем случае допуская существование оазисов легального крестьянского («колхозного») рынка. В подобном понимании советской экономики 1930-х годов исследователи не шли дальше большевистского руководства, которое в результате долгих дебатов 1920–1940-х годов хотя и признало, что реальный социализм являлся товарно-денежным, а не уравнительно-распределительным хозяйством, но тем не менее не хотело видеть в нем обширных социально-экономических зон, существовавших вне государственного регулирования и централизованного контроля. Книга «За фасадом „сталинского изобилия“» стала вызовом этому традиционному пониманию. В ней советская экономика 1930-х годов впервые в историографии была показана как симбиоз планового централизованного снабжения и обширного вездесущего черного рынка. История Торгсина позволяет далее развить концептуальное понимание экономики сталинизма как своеобразного симбиоза государственного регулирования и рынка. Торгсин по сути был явлением государственного капитализма. Будь Торгсин социалистическим предприятием, то в условиях голода он должен был бы действовать в интересах людей. Вместо этого государство, эксплуатируя голод и «благоприятную» рыночную конъюнктуру, извлекло с помощью Торгсина огромную валютную прибыль, действуя, однако, не в частных интересах, а в интересах своих индустриальных планов.

Представление сталинизма как социально-экономического явления не означает отрицания роли идеологии и политики. Напротив, как показало исследование Торгсина, вопреки валютным интересам индустриализации, именно идейно-политические мотивы определили отрицательное отношение государства к валютной проституции в портовых торгсинах, а также заставляли закрывать глаза на беспредел ОГПУ, подрывавший эффективность валютной работы Торгсина, или запрещать денежные переводы из гитлеровской Германии. Идейно-политические мотивы стали одной из причин закрытия Торгсина. Не отрицая огромного значения идеологии и политической системы в сталинизме, данное исследование тем не менее призывает обратить серьезное внимание на роль социально-экономических институтов сталинизма, в числе которых, как показывает Торгсин, было и экономически успешное крупномасштабное государственное предпринимательство – факт тем более интересный, что частная деятельность с целью получения прибыли в СССР официально считалась экономическим преступлением – спекуляцией, и преследовалась по закону. В Торгсине сталинское государство с размахом действовало как капиталист-спекулянт.

Здесь уместно поспорить со Стивеном Коткиным. Центральным тезисом его главной книги «Магнитная гора» является представление сталинизма как нового вида цивилизации, построенной на отторжении принципов капитализма. В одной из последующих статей Коткин отнес СССР сталинского периода к типу современного (для первой половины ХХ века) «нелиберального некапиталистического государства» (illiberal noncapitalist modernity). Иными словами, Коткин считает, что социализм, основанный на некапиталистических принципах, был построен в СССР. Действительно, советское руководство провозгласило отказ от капитализма и пыталось добиться прогресса на основе отторжения капиталистических принципов, но история Торгсина свидетельствует, что сохранить чистоту эксперимента не удалось.

Социально-экономическая история сталинизма свидетельствует, что предпринимательство и рынок были частью советского социализма. Да и могло ли быть иначе? Исследования «постревизионистов» показали, что современность ХХ века диктовала жесткие требования к развитию государства и общества. Если согласиться с центральным тезисом «постревизионизма», что целью сталинского руководства было построение современного государства, то ему было не избежать обращения к рынку, так как современная экономика без него существовать не может. Особенность советского типа современного государства состояла не в том, что там не было рынка, а в том, что рынку приходилось действовать в прокрустовом ложе планового централизованного хозяйства. Идеология и политическая система также ставили пределы рыночному развитию. Особость рынка в СССР выразилась, например, в том, что крупномасштабное легальное предпринимательство могло быть только государственным (Торгсин – один из примеров), рыночная же активность людей развивалась преимущественно в деформированных нелегальных формах. Хотя крестьянский и черный рынки в СССР были наиболее автономными саморегулировавшимися экономическими системами, где цены диктовались соотношением спроса и предложения, но и они в значительной степени испытали директивное и силовое вмешательство государства.

История Торгсина позволяет говорить о советской экономике 1930-х годов не в терминах взаимоисключения государственного регулирования и рынка, а определяя их соотношение и особенности их взаимоформирующего (и деформированного) развития. Этот подход согласуется с тезисом «постревизионизма» о том, что противопоставление социализма и капитализма в изучении советской практики имеет пределы. Действительно, мировоззрение людей сталинской эпохи, как и советологов холодной войны, изучавших эту эпоху, было основано на делении мира на два враждебных лагеря – капиталистический и социалистический. Исследователи, которых занимает мир идей и воззрений, неизбежно следуют этой биполярной модели. Однако изучение реалий 1930-х годов свидетельствует об определенной условности такой антагонистической поляризации. То, что Советский Союз в 1930-е годы перенимал опыт Запада (о чем пишут многие исследователи сталинизма), было не заимствованием капитализма, а выражением требований того времени, которые являлись универсальными и для капитализма, и для социализма. В этом смысле сталинское руководство «заимствовало» не у капитала, а у прогресса.

Вместе с тем исследования «постревизионизма» заставляют задуматься о соотношении общего, особенного и уникального в феномене сталинизма. Признание универсальности процесса развития современного государства, который шел в мире после Первой мировой войны, и представление советского социализма частью этого процесса, в современной историографии порой граничат с отрицанием уникальности советского опыта. Известный американский историк Питер Холквист, например, считает, что развитие государственных институтов, занимавшихся сбором детальной и массовой информации о населении, не было лишь советским явлением или уникальной чертой сталинизма, а представляло общую европейскую тенденцию, функцию современной политики. Сталинский режим предстает, таким образом, вариантом государства национальной безопасности (national security state), основанного на новых принципах управления, суть которого состояла в переходе от управления территориями к управлению людьми. В отличие от прежних систем государственного управления, сбор массовой информации о населении в ХХ веке был вызван задачами обеспечения национальной безопасности государств в условиях постоянной угрозы тотальной войны, а также просветительской миссией государств по созданию национального сообщества, поощрения желанных для власти типов социальной идентификации, форм самовыражения населения и пр. Холквист не видит в советском опыте исключительности и уникальности на том основании, что все ведущие государства того времени использовали схожие методы сбора информации о населении. Он рассматривает советский опыт как специфическое проявление общеевропейской тенденции. Советская специфика состояла в том, как власть использовала новые методы управления и в каких целях. Однако, говоря о советской специфике (масштабы эксперимента, классово-идеологический подход, политизация всех сфер жизни, и особенно использование государственной системы сбора информации о населении для осуществления масштабного проекта построения социализма и создания нового типа человека), Холквист, вопреки своему главному тезису, показывает именно уникальность советского эксперимента, так как он был первой и в тот период единственной попыткой осуществить столь грандиозный проект. Не ставя под сомнение значимость тезиса об универсальности идущих в мире глобальных процессов, хочется указать на опасность нарушения разумного баланса и потери исторической специфики, уникальности и аномальности в феномене сталинизма, в котором «общеевропейская тенденция» приняла столь радикальный и трагический оборот.

Работы Стивена Коткина также указывают на существование проблемы более четкой увязки общего и особенного в том, как «постревизионисты» представляют сталинизм. В книге «Магнитная гора» Коткин пишет о сталинизме как особой антикапиталистической цивилизации, которую отличали не только идеология, политическая система и тип экономики, но и собственная символика, формы языка и разговора, типы поведения в обществе и в частной жизни, и даже свой стиль одежды. Сталинизм, по его мнению, являл новый тип социальной идентификации, новый образ жизни, систему новых ценностей. Центральный тезис «Магнитной горы» об особой природе советской «цивилизации» находится в определенном противоречии с выводами более поздней статьи Коткина, которая показывает, что развитие СССР следовало в русле глобальных процессов современности. Хотя в этой статье Коткин справедливо отмечает, что при наличии общих тенденций развития каждая страна предложила свое понимание и пути построения современного государства и общества, и даже группирует государства по «типам современности», но обобщенно-декларативного подхода к проблеме недостаточно. Соотношение общего, особенного и уникального в сталинизме требует более тщательного эмпирического анализа. «Постревизионисты» в основном сделали упор на схожести процессов, шедших в СССР и окружавшем его мире, но столь же необходимо не только в теории, но и на конкретном историческом материале показать, как и почему общие тенденции мирового развития в сталинизме трансформировались в специфическое, особенное, аномальное и уникальное. Эта книга являет пример такого подхода, показывая, как и почему глобальное стремление ведущих мировых государств к построению индустриального высокотехнологичного общества в советской экономике приобрело специфически-уникальную форму государственного валютного предпринимательства «Торгсин».

Со времени открытия российских архивов много написано о повседневной жизни в 1930-е годы. Мое понимание повседневности сродни пониманию тех исследователей, которые представляют повседневную жизнь как сложное и активное взаимодействие государства и общества. В то время как государство стремилось формировать и подчинить экономическую, социальную и культурную жизнь, люди, приспосабливаясь к новым условиям и преследуя свои собственные интересы, вносили кардинальные поправки в планы государства. В книге «За фасадом „сталинского изобилия“» такое понимание повседневности нашло выражение в интерпретации социальной природы и роли черного рынка. В понимании автора он являлся социальным феноменом – совокупностью методов выживания и обогащения, которые население выработало, приспосабливаясь к жизни в стране хронического дефицита и рецидивов голода.

Торгсин как явление повседневной жизни тоже являлся результатом взаимодействия государства и общества: он был и механизмом государственной мобилизации валютных средств населения на нужды индустриализации, и выражением людской инициативы и изобретательности. Торгсин появился по решению руководства страны, которое определило цели и принципы его работы. Но в то время как государство подгоняло Торгсин под индустриализацию, люди приспосабливали его для себя. Преследуя свои интересы, они привнесли в Торгсин много того, чего не было в задумках его создателей. Так, благодаря людской инициативе Торгсин стал принимать новые виды ценностей. Кроме того, люди расширили рамки валютных операций в стране, сделав черный валютный рынок неотъемлемой частью Торгсина. Но участие общества изменило не только размах деятельности Торгсина, но и его социальную природу. По замыслу руководства страны торгсины вначале должны были быть магазинами для иностранцев, а затем стать предприятиями элитной советской «культурной торговли» – своего рода предтечей грядущего общества потребления. Однако миллионы крестьян, которые в годы первых пятилеток пополнили ряды покупателей и продавцов Торгсина, определили социальную природу Торгсина как массового явления, сделав его частью изменявшегося крестьянского мира.

История Торгсина – это история выживания и изобретательности людей, но Торгсин был и способом выживания советского государства, и проявлением изобретательности руководства страны, которое связало судьбу социализма с осуществлением промышленного рывка. В результате государство и общество участвовали в осуществлении планов друг друга и их модификации. Люди, борясь за выживание и достойный материальный уровень жизни, сдавали ценности в Торгсин, тем самым помогая, порой вопреки своему желанию, индустриальным планам сталинского руководства, но и власть, создав Торгсин, внесла лепту в арсенал способов существования общества. Советская повседневность утверждалась то в совпадающих, то в противоборствующих усилиях государства и людей.

И наконец, еще об одном значении этого исследования. Торгсин был торговым предприятием. В момент своего расцвета он имел полторы тысячи магазинов, которые работали по всей стране. За покупками в Торгсин шли и рабочие, и крестьяне, и интеллигенция, и руководящая элита. Анализ торговой деятельности Торгсина позволяет сделать выводы о характере нарождавшегося советского общества потребления и советской потребительской культуры, показать роль государства в развитии сферы товарного потребления и вклад общества в этот процесс.

Становление потребительского общества в СССР – относительно новая тема в историографии. Современные исследователи считают, что развитие советской торговли и потребления 1930-х годов шло в русле общих мировых процессов, характерных для обществ массового товарного производства и массового потребления. Однако при этом исследователи отмечают специфику советского опыта.

Октябрьская революция вершилась с антикапиталистическими, антирыночными лозунгами эгалитарного распределения и аскетизма, но они не стали главными принципами советской потребительской культуры. Руководство страны взяло курс на повышение материального достатка и уровня потребления, в определенном смысле курс на обуржуазивание, реабилитацию ценностей потребительского общества. Исследователи по-разному датируют начало поворота от аскетизма и революционного самопожертвования к призывам радоваться и наслаждаться жизнью.

По мнению одних, признаки изменения принципов, определявших отношение власти к сфере потребления, проявились уже с переходом к нэпу в начале 1920-х годов, но практическая реализация новых подходов в государственной политике в то время была ограничена, так как производство потребительских товаров, розничная торговля и сфера услуг находились в руках частника. Большинство исследователей, однако, противопоставляют нэп и сталинские 1930-е с точки зрения отношения государства к сфере потребления, датируя поворот к вещизму либо изменением с конца 1920-х годов характера и целей торговой рекламы, либо отказом в начале 1930-х от идей Пролеткульта и провозглашением соцреализма обязательной концепцией в литературе и искусстве. Новая потребительская культура, по их мнению, и стала своеобразным выражением соцреализма – празднованием достижений советской жизни. Другие датируют поворот государственной политики разработкой второго пятилетнего плана с обещаниями направить больше вложений в производство товаров массового потребления либо относят изменения государственной политики в сфере потребления к послевоенному времени.

Разрушив частный сектор экономики в ходе «социалистического наступления» на рубеже 1920–1930-х годов, государство взяло на себя фактически монопольное обязательство производить потребительские товары и снабжать население. С 1931 года, как показывает исследование Джули Хесслер, лозунг «культурной торговли» появляется в речах советских руководителей, определяя новую политическую цель государства и новую идеологию потребления. В период карточной системы первой половины 1930-х годов, однако, на практике «культурная социалистическая торговля» была ограничена сферой элитных и дорогих магазинов. К ним относились государственные коммерческие магазины, образцовые универмаги и элитные торгсины.

В момент своего образования Торгсин был задуман как образец культурной торговли… для иностранцев. Индустриализация и голод заставили открыть двери валютных торгсинов для советских людей. После этого, за исключением больших магазинов в крупных городах, Торгсин как массовый феномен перестал быть предприятием культурной торговли. Не элитный магазин с зеркальными дверями, а темный грязный лабаз, отпускавший мешками ржаную муку голодным, представлял типичный торгсин в период наивысшего расцвета этого предприятия в 1932–1933 годах. У государства не было ни ресурсов, чтобы превратить полторы тысячи торгсинов в образцовые универмаги культурной торговли, ни мотивации – голодные не привередничали, брали что дают. Выполнение валютной программы с помощью голода позволило сталинскому руководству на время отложить реализацию провозглашенной новой политики социалистического потребления, выраженной в лозунге «культурной торговли».

Большинство исследователей считают, что на практике радикальный поворот государства к развитию потребительской культуры, вещизму, в СССР стал явным в середине 1930-х годов. Именно в это время руководство страны стало активно поощрять стремление к красивой жизни – изысканной одежде, деликатесам, веселому досугу, роскоши. Торгсин вместе со всей страной переживал этот поворот. С неуклонным падением интереса населения к валютной торговле, в связи с нормализацией товарной обстановки в стране, руководство Торгсина боролось за развитие новых видов услуг, улучшение качества и ассортимента товаров, а также торгового обслуживания населения, внедрение новых методов торговли. Торгсин стоял в авангарде новой государственной политики, однако его участие в развитии общества потребления и социалистической потребительской культуры было коротким. Торгсин закрыли в начале 1936 года.

Споря с историографической традицией, которая рассматривает поворот советского государства к вещизму как отступление от идеалов революции или даже их предательство, американские историки Хесслер и Рэнделл считают, что развитие потребительского общества в СССР стало частью построения социализма. Руководство страны напрямую связало дело социализма с развитием материального достатка своих граждан. Более того, отождествление вещизма и потребленчества с социализмом не помешало советскому руководству заимствовать опыт у Запада. Сталин сам санкционировал ориентацию на западные образцы в развитии сферы торговли и потребительской культуры. Правительственные делегации поехали в Германию, Японию, США, где брали на заметку новшества торговли. Советские образцовые универмаги создавались по типу американских магазинов-гигантов «Macy’s». Заимствование опыта Запада происходило и в работе крупных городских торгсинов.

Тот факт, что советское руководство одобрило ценности рыночного потребительского общества и обратилось к опыту Запада, вновь указывает на то, что в «советском эксперименте» не было девственной чистоты, а противопоставление социализма и капитализма в практике ХХ века имеет пределы. Советскому руководству приходилось считаться с глобальными мировыми процессами развития государства и общества в индустриальную эпоху. Официальное одобрение в СССР потребительской, по сути рыночной идеологии, являлось проявлением требований современности. В этом смысле поворот советского государства к вещизму был вынужденным и противоречил представлению о социализме как обществе производителей и массового производства машин в противовес обществу потребителей и массового производства ширпотреба. Однако, как и в ранее рассмотренном случае с рынком, развитие потребительского общества в СССР проходило в прокрустовом ложе экономики хронического дефицита и социально-политической системы сталинской власти.

Читая о том, как в СССР рынок бился в тисках планово-распределительной системы, а потребительское общество бедной родственницей ютилось в экономике хронического дефицита и рецидивов голода, можно прийти к выводу, что советский социализм являл лишь уродливое воплощение процессов развития государства и общества в ХХ веке. Но такое заключение хотя и имеет основания, было бы односторонним. Именно благодаря тому, что в СССР заправляло государство, а не частник, здесь впервые в мире небывалый до того времени расцвет получили, например, социальные программы (бесплатное образование и медицинское обслуживание, охрана материнства и детства, пенсионное обеспечение и многое другое). Изучение соотношения «деформации» и «образцовости» в советском типе современности является задачей новых исследований.

Развитие потребительского общества в СССР, в отличие от Запада, не было детищем товарного изобилия, а происходило в условиях острого недостатка самого необходимого. Поощрение желаний и развитие потребностей шло при перманентных кризисах снабжения, рецидивах карточной системы и хроническом товарном дефиците, присущих советской экономике. В этих условиях государственное производство и торговля не успевали за запросами людей, обслуживая по преимуществу их базовые массовые потребности, а не индивидуальные разнообразные мечты. Пропаганда ценностей потребительского общества стала в СССР государственной реформой, обещанием изобилия. Как показывает исследование финского социолога Юкки Гронова, в рамках этой реформы государство заново создавало массовое промышленное производство потребительских товаров. Высшее политическое руководство утверждало рецепты колбас, мороженого, духов. Идея создания советского шампанского, например, принадлежит Сталину. История Торгсина также свидетельствует о том, что развитие сферы потребления в СССР проходило в условиях острого товарного дефицита при самом непосредственном участии государства.

Отличие от Запада состояло и в том, что советское руководство придавало торговле и потреблению социально-политическое значение. Открытие магазинов становилось политическим событием, а товары – символами, средством пропаганды, в которой идея грядущего изобилия и доступной роскоши была порой более важна, чем потребительские свойства. Социально-политической значимостью сферы потребления объясняется один из парадоксов советской жизни: предметы роскоши – икра, шампанское, шоколад, коньяк – были на праздничных столах советских людей, государство ограничивало их экспорт, сберегая для внутреннего потребления, между тем жизненно необходимые товары – хлеб, масло, мясо, мыло, ситец – становились роскошью, за ними выстраивались очереди. Исследователи отмечают, что, в противоположность Западу, социально-политические цели, которые преследовало советское государство, направляя потребителю новые товары, имитируя изобилие и демократизацию роскоши, были порой важнее получения прибыли. В этом смысле продавец в советском обществе призван был выполнять роль политагитатора.

Деньги хотя и были важны, особенно в сфере действия легального и черного рынка, не стали единственным определяющим фактором в развитии советского потребительского общества. В условиях, когда магазины оставались полупустыми, гипертрофированное развитие получили такие методы реализации потребительских запросов, как доступ к государственной «кормушке» – элитным распределителям, личные знакомства и обмен услугами (блат), близость к торговле. Работник торговли в советском обществе всегда был фигурой социально значимой.

Стремление государства к контролю над производством товаров и сферой потребления, формированием вкусов и моды и хронический недостаток товаров ограничивали возможности и свободу человека в формировании своей индивидуальности через потребление. В этом еще одно отличие развития советского потребительского общества от западного, всегда предлагавшего существенно больше индивидуальной свободы и выбора. В условиях хронического дефицита и политической миссии торговли советская реклама не потакала прихотям потребителя, а стимулировала рациональный спрос. Она должна была направлять потребительские запросы и вкусы в русло официально одобренных «растущих потребностей» населения.

Поскольку государство не справлялось с удовлетворением индивидуальных нужд и потребностей населения, а сфера легального частного предпринимательства была крайне ограничена, черный рынок в советской экономике достиг колоссальных размеров. Он играл важную экономическую, социальную и культурную роль в развитии потребительского общества в СССР. В этом заключается еще одно из основных отличий советского общества потребления от западного, где покупателям не нужно было «добывать» продукты и товары, а спекуляция – перепродажа с целью получения прибыли – являлась законной основополагающей деятельностью. Рынок, легальный и черный, в СССР формировал альтернативный вкус и моду, давал больше свободы индивидуального выбора. На рынке выигрывали те, у кого были деньги, а не государственные привилегии (хотя наличие привилегий и денег могло быть связано). В конечном счете развитие потребительского общества в СССР стало результатом взаимодействия государственного планового хозяйства и рынка.

История Торгсина подтверждает многие из приведенных выше выводов об особенностях развития советского потребительского общества, которые сделали современные исследователи, но оно позволяет увидеть и новое. Не отрицая важности социально-политической и культурной миссии советской торговли, Торгсин свидетельствует о том, что идея получения прибыли, главного двигателя в развитии сферы потребления на Западе, не была чужда и политике советского государства. Торгсин являл квинтэссенцию подхода, при котором пропаганда потребительских ценностей служила реализации экономической стратегии государства. Другой важный вывод из истории Торгсина, новый для современной историографии, касается роли репрессий и личного риска в советской потребительской культуре и практике. Аресты торгсиновских покупателей агентами ОГПУ/НКВД, которые охотились за ценными сбережениями граждан, превращали рутинный поход в магазин в опасное предприятие. История Торгсина позволяет сказать, что риск и приключение сопровождали советского потребителя в повседневной жизни.

Радикальный поворот государственной политики к одобрению потребительских ценностей, четко обозначившийся к середине 1930-х годов, соответствовал настроениям населения страны, которое устало от нужды и голодной жизни, но что заставило советское руководство пойти на такой шаг? Большинство современных исследователей связывает изменение потребительской политики с необходимостью стабилизации сталинского режима в условиях кризиса, вызванного форсированной индустриализацией, а также переориентацией режима на новую социальную опору – нарождавшийся советский средний класс. Первые пятилетки были отмечены грандиозными темпами «восходящей» социальной мобильности, в результате которой миллионы молодых горожан и сельчан, воспользовавшись доступом к образованию и потребностью индустриализации в специалистах, повысили свой социальный статус. Инженеры, стахановцы, учителя, врачи, творческая и научная интеллигенция, не принадлежавшие к «старой» привилегированной партийной элите, требовали стабильности и благополучия, признания своих успехов и особого статуса, материальных наград и привилегий. Власть же нуждалась в их лояльности и участии в социалистическом строительстве. Обоюдная заинтересованность стала основой, по терминологии Веры Данэм, «большой сделки», в результате которой власть в обмен на поддержку нарождавшегося советского среднего класса признала их запросы и ценности и пошла на углубление социальных различий в обществе. «Большая сделка», по мнению исследователей, была в определенной степени признанием того, что репрессии не являются исключительным способом контроля над обществом. Кроме того, переосмысление частной жизни как сферы потребления, удовольствия и отдыха означало определенное «изгнание» общества из политики, которая признавалась прерогативой узкой группы руководителей.

История Торгсина, однако, показывает недостаточность идеологических и социально-политических причин для объяснения решений руководства страны и вновь заставляет обратить внимание на роль социально-экономических факторов. Приобретательство, вещизм – краеугольные камни современной рыночной экономики – были жизненно необходимы и для экономики советской, которая с их помощью пыталась вырваться из порочного круга нехватки товаров, дефицита госбюджета и падения показателей производства. В условиях чрезвычайно слабых материальных стимулов к труду, которыми располагала государственная централизованная экономика, желание людей заработать больше, чтобы купить товары, должно было стать стимулом к тому, чтобы работать лучше. Не случайно в связи с отменой карточной системы в СССР в середине 1930-х годов Сталин сказал, что следовало возродить «моду на деньги», иными словами – моду на приобретательство. Не скудный паек, а магазины, полные товаров, служба быта, предлагающая разнообразные услуги, веселый досуг должны были вернуть интерес к работе, послужить стимулом к развитию производства. С точки зрения социально-экономического историка, поворот к вещизму показывает озабоченность советского руководства темпами экономического развития. Государство поставило потребительские соблазны на службу индустриальному развитию страны. В этом смысле поворот советского государства «лицом к потребителю» являлся проявлением «индустриального прагматизма», который воплощали и иерархия карточного распределения, и принципы работы Торгсина.

Советское потребительское общество развивалось медленно и трудно. Удалось ли в СССР создать общество и культуру массового потребления? Большинство исследователей берут за образец западную модель рыночной экономики и товарного изобилия и склоняются к отрицательному ответу. Покупка товаров вплоть до конца советского строя оставалась скорее обузой и тяготой, чем удовольствием, дефицит и низкое качество товаров сохранялись, и только небольшая привилегированная часть населения имела свободу и возможности «формировать свою индивидуальность через потребление». Пропаганда ценностей потребительского общества резко диссонировала с реальностью – хроническим дефицитом самых необходимых товаров, изматывающими очередями, карточками и нормированием, которые существовали на всем протяжении советской власти. И хотя за кризисами всегда следовала нормализация, а материальные условия жизни и уровень потребления советских людей возрастали, но даже в наиболее обеспеченные 1970-е – первую половину 1980-х годов советское общество не достигло уровня жизни среднего класса Запада. Руководство страны стимулировало развитие потребностей и запросов потребителя, но оказалось не в состоянии их удовлетворить. В своих потребительских бедах люди винили советскую экономику и политическую систему, а в стремлении жить в полноценном потребительском обществе были готовы отказаться от советского социализма. Разочарованные покупатели стали его могильщиками.