Вопреки предсказаниям Маркса, судьба первого социалистического государства в конце 1920-х – начале 1930-х годов зависела не от мировой революции, а от презренного металла. Особые папки Политбюро свидетельствуют, что на рубеже десятилетий руководство страны переживало «золотую лихорадку», ее пиком стали 1931 и 1932 годы. Признаки паники видел каждый исследователь, который занимался этим периодом: ужесточение кредитной политики и контроля над расходами экспортных и импортных организаций, сокращение объемов непромышленного импорта; расторжение договоров о технической помощи с иностранными фирмами; резкое урезание валютной части зарплаты советских служащих за границей и иностранных специалистов в СССР, а вскоре и вовсе отмена «золотой формулы» в оплате иностранцев; кампании ОГПУ по изъятию золота у населения, операция «Кредитбюро» по сбору полисов иностранных обществ и наследственных документов у советских граждан для предъявления валютных исков за границей; организация под эгидой ОГПУ валютных гостиниц; замещение в обращении серебряной монеты никелевой; изыскание новых «экспортных объектов», обернувшееся распродажей национальных музеев и библиотек; «сокращение отпуска золота на внутреннее потребление»; покровительство Сталина нарождавшейся советской золотодобывающей промышленности, рождение золотодобычи ГУЛАГа. Поговаривали даже о выпуске фальшивых долларов. Руководство страны, собирая по-крупному и по крохам, заново создавало золотой запас России. Торгсин был одним из проявлений «золотой лихорадки», вызванной индустриализацией в условиях государственного золотовалютного банкротства. Золото сыграло главную роль в истории Торгсина, обеспечив львиную долю его доходов. Всего за четыре года (1932–1935) люди отнесли в Торгсин почти 100 тонн чистого золота!

Торгсин принимал золото во всех видах: ломе, ювелирных, художественных и бытовых изделиях, монетах, слитках, песке (шлихт), самородках и даже в утиле, в отходах. Запрещалось принимать только золотую церковную утварь, так как имущество церкви было национализировано. Церковные предметы в частном владении считались украденными у государства и подлежали конфискации. Все это разнообразие уничтожалось оценщиками Торгсина. Оставалась гора золотого лома. Слово «лом» следует понимать буквально. Приемщик-оценщик (пробирер) выламывал драгоценные камни, механизмы, эмаль, дерево, ткань, кость и любые другие вставки, самородки разбивал молотком. О технике приемки свидетельствует набор инструментов приемщика Торгсина: плоскогубцы, круглогубцы, кусачки, магнит, часовая отвертка, напильники, оптическое стекло, ножницы для металла и наконец – внимание! – наковальня, зубило и молоток на 4–6 кг веса для рубки больших слитков.

Но дело даже не только и не просто в том, что золотые изделия в Торгсине ломали. Расставаясь с семьями, которым некогда принадлежали, предметы теряли свою особость, свою историю. В обезличенной куче лома исчезали семейные напутствия, передававшиеся с кольцом прабабки от матери дочери или невестке, воспоминания о последних беззаботных довоенных именинах, что навевало подаренное мужем золотое колечко, истории о подвигах прадедов в минувших войнах, рассказанные их орденами. Отторгнутый от своих хозяев, золотой лом был свободен от человеческой памяти. Символично: «лом» стал главной категорией в официальной статистике учета золота в Торгсине. Второй группой учета были золотые монеты царского чекана, или просто «чекан». С попаданием в кладовые Госбанка и эта примитивная классификация исчезала. Все переплавлялось в слитки. Множественность функций золота в итоге сводилась к одной – средство платежа: слитки переправляли в Европу для продажи на мировом рынке.

Взамен изымаемых из частного владения дореволюционных изделий из драгоценных металлов Ювелирное объединение Наркомторга наполняло внутренний рынок советскими поделками из мельхиора, биметалла, легковесного серебра, искусственных и низкокачественных драгоценных камней. Эта операция, которую можно назвать массовым замещением ценностей или даже богатства, имеет интересное социальное, историческое и художественное содержание.

Смертельный удар по «прежнему богатству» нанесла революция, но Торгсин продолжил дело. Именно его стараниями остававшиеся в частном владении ценности – ювелирные, бытовые и художественные изделия из драгоценных металлов и камней, в основном XVIII – начала XX века, – были не просто изъяты у населения, но уничтожены. Поменяйся власть, возвратить ценности и семейные реликвии было бы уже невозможно: снесено в Торгсин, разломано, переплавлено. Образцы прежнего богатства и достатка отныне можно было увидеть в музеях, в семьях же остались лишь единичные, разрозненные, чудом уцелевшие реликвии. Может быть кто-то, читая эти строки, и вспомнит одинокую золотую ложку в буфете – остаток некогда большого столового прибора.

Скупая ценности тоннами, Торгсин сыграл значительную роль в огосударствлении прежнего материального богатства и его антикваризации – превращении некогда массового в редкое, уникальное, а также в распространении нового социалистического «материального достатка». В массе своей дешевые поделки, которыми теперь наводняла внутренний рынок государственная ювелирная промышленность, продавались дорого лишь по причине монопольного положения производителя. В результате массового замещения богатства общество материально опростилось.

Революция уничтожила резкое социальное и материальное неравенство старого общества, главным образом ликвидировав его привилегированную верхушку. Однако пусть и потрепанный революцией, от прежних времен в 1920-е годы сохранился реликтовый средний класс. Статус среднего класса определялся, в частности, и материальными ценностями в семейном владении, остатками прежнего благополучия. Изъятие ценностей через Торгсин еще более нивелировало общество, опустило его к бедности и в этом смысле было новым ударом по остаткам прежнего среднего класса. Социалистическому обществу предстояло создавать свой средний класс, чей статус определялся бы новыми видами материального достатка и новым пониманием привилегий и богатства.

Но вернемся в скупочный пункт Торгсина. В начальный период его истории, а также в большинстве случаев на периферии, из-за недостатка помещений приемка ценностей проходила прямо в магазине, где располагались столы оценщиков. Это создавало толчею в торговых залах, так что со временем скупочные пункты в больших городах стали располагаться в отдельных комнатах или зданиях. По мере развития золотоскупка специализировалась и обособилась от скупки других ценностей. В крупных городах оценщики-пробиреры, работавшие в Торгсине, были специалистами Госбанка, но в глубинке квалифицированных людей не хватало: ценности порой принимал директор магазина, он же и продавец, и курьер, который под свою ответственность возил их сдавать за много верст в ближайшее отделение Госбанка, откуда ценности поступали в кладовую Эмиссионного отдела Госбанка в Москве.

Процесс приемки и оценки ценностей был трудоемким. Оценщикам запрещалось по внешнему виду, «на глазок» определять подлинность металла или верить поставленной пробе: ходило много подделок. Металл должен был пройти испытание, во время которого оценщик царапал, колол, резал, а то и вовсе взламывал предмет, чтобы определить подлинность золота и его пробу. Затем он взвешивал золото. Инструкция предписывала оценщику тщательно выверить и очистить от пыли весы и использовать только клейменные гирьки. Запрещалось – на практике таких случаев хватало – применять в качестве разновеса монеты, спички и другие предметы. Перед взвешиванием оценщик должен был удалить из изделия все постороннее: механизмы, вставки, впайки других металлов. Государство пыталось извлечь пользу из выломанных незолотых частей. На совещании Ленинградской областной конторы Торгсина один из ответственных работников, например, советовал «обратить внимание на сбор мелких драгоценных камней и часовых механизмов, от которых отказываются сдатчики золота, необходимых для нашей промышленности».

При приемке шлихового золота оценщик должен был выбрать все подозрительные крупинки (песок, кусочки породы, грязь, посторонние металлы). Если примесь нельзя было легко удалить, то оценщик делал скидку на загрязненность, затем определял пробу и взвешивал. При приемке шлихового золота, которое собиралось не обычной промывкой, а с помощью ртути, оценщик должен был прокалить золотой песок на огне, чтобы оставшаяся в золоте ртуть улетучилась. При покупке самородков с вкраплениями породы оценщик разбивал их молотком и измельчал в ступке, чтобы удалить загрязненность. Слитки и монеты перед взвешиванием также должны были быть очищены от пыли и грязи.

На основе веса предмета и пробы золота определялась цена. Следует сказать, что даже в случае сохранения в целости высокохудожественных и исторических предметов их стоимость определялась не значимостью, а весом металла. Возможные незолотые вставки при этом не выламывались, но оценщик на глаз делал приблизительную скидку в весе. Торгсин платил 1 руб. 29 коп. за грамм химически чистого золота. Золотые монеты старого чекана, если не было следов порчи, принимались по номинальной стоимости, а дефектные по весу. Чтобы облегчить работу оценщика, Госбанк подготовил таблицы для расчета цен золота разных проб, но они появились только в 1933 году. В начальный же период оценщикам, особенно на периферии, приходилось полагаться на собственные арифметические расчеты.

Испытание золота было испытанием и для оценщика, который кошельком отвечал за ошибки. «На днях я убедился, насколько сложно идет процесс приемки, – говорил на совещании Ленинградской конторы один из директоров скупочного пункта. – Одна знакомая попросила меня принять ее без очереди, я дал пробиреру (кольцо. – Е. О.) и остался посмотреть, что он делает. Он в семи местах пробовал пробированное обручальное кольцо, и на камне поскоблил и по-всякому. Я спросил его – почему вы так смотрите, он отвечает: „Нам банк столько наговорил, что мы за все отвечаем, мы так напуганы, что иначе не можем принимать“». Дабы не потерять золото по причине перестраховки оценщиков, государство сделало их отказ от приемки золота затруднительным. За это оценщик мог быть административно и материально наказан. Даже в периоды, когда в обращении появлялись партии фальшивых золотых слитков, как это случилось, например, зимой – весной 1934 года, оценщик мог отказаться принять золото только в том случае, если был полностью уверен в подделке. Правление Торгсина спешно разослало на места разъяснения, боясь, что известие о массовой фальсификации слитков и запрет Госбанка скупать подозрительные слитки без паспорта Пробирного управления, удостоверявшего пробу, вызовет массовый отказ оценщиков принимать золото. Видимо, сигналы об отказах уже начали поступать с мест. Правление подчеркивало в своем письме, что ограничения по приему золота являются временными, и призывало оценщиков не избегать ответственности в определении пробы. Для пущей уверенности за необоснованный отказ принимать золото Правление грозило оценщикам лишением продовольственного пайка.

Испытание золота было и испытанием для его владельцев, на глазах у которых происходила оценка. Можно только догадываться, что чувствовали люди, глядя на изрезанные, исколотые, разломанные вещи: боль от потери семейных реликвий; разочарование, если золото оказалось низкой пробы или вообще не золотом; боязнь быть обманутым; колебания – сдавать или не сдавать по предложенной цене, разрешать ломать предмет для определения пробы или нет. Документы описывают случаи, когда люди, не доверившись оценщику, несли золото в другой скупочный пункт. Бывало, что оценки одного и того же предмета разными пробирерами расходились: плохие весы, отсутствие гирь, реактивы плохого качества позволяли определить вес и пробу лишь приблизительно. Приблизительность оценки нарастала по мере продвижения от столиц в глубинку, где пробиреры особенно плохо были обеспечены инвентарем и реактивами, да и квалификации не хватало.

Инструкции по приемке свидетельствуют, что государство не хотело потерять и пылинки золота, будь то по причине воровства или неаккуратности. Стол приемщика должен был иметь по бокам и со стороны оценщика бортики, «предохраняющие от возможного отскакивания на пол камней, пружин и др. предметов при взломе (выделено мной. – Е. О.) изделий», а также раструски золотой пыли. Со стороны клиента стол должен был быть защищен стеклянной перегородкой, через которую сдатчик наблюдал работу оценщика. В правой плоскости крышки стола следовало вырезать отверстия, каждое для определенной пробы золота. Приняв предмет, оценщик опускал его в отделение, соответствующее пробе золота. Опустив предмет в ящик, он уже не мог достать его оттуда: ящик был опломбирован в течение всего рабочего дня. С левой стороны в крышке стола предписывалось сделать еще одно отверстие и под ним аналогичный опломбированный ящик для утиля (камни, металлические отходы, бумага после вытирания реактивов, металлическая пыль и др.). Спиливание нужно было производить над специальным ящиком, дно которого покрывалось плотной белой бумагой. В конце рабочего дня пробирер должен был собрать золотую пыль, разлетевшуюся в результате испытания золота: смести со стола весь мусор в специальный ящик, очистить щеткой пылинки с рабочей одежды, указать уборщику точное место, где «самым аккуратным образом подмести пол», и даже тщательно вымыть руки в особом рукомойнике, «вашбанке». Поверхность стола пробирера должна была быть покрыта стеклом, или линолеумом, или металлическим листом, то есть материалом, не позволявшим застрять ни одной пылинке золота, а сам пробирер должен был работать в клеенчатых нарукавниках.

Государство стремилось и из отходов извлечь пользу. В конце рабочего дня оценщик должен был сдать золотоносный утиль старшему приемщику или заведующему, те хранили его в несгораемом шкафу и раз в два месяца, предварительно взвесив и опломбировав ящик, сдавали в Госбанк в Управление драгоценных металлов и инвалюты. Кроме того, скупочные пункты обязаны были сдавать в Госбанк бумагу, которая покрывала рабочий стол пробирера, дно ящиков, и ту, которой снимался жидкий реактив с металла, а также пришедшие в ветхость клеенчатые нарукавники. Для того чтобы пробирер собирал утиль, ему полагалась премия – 10 рублей за каждый грамм чистого золота, полученный из отходов.

Не везде и не всегда инструкции выполнялись. Не у каждого оценщика был такой стол или даже бумага, чтобы покрыть его, не говоря уже о клеенчатых нарукавниках. Но для нас важно отношение государства к золотым операциям – взять у населения все до последней пылинки. Настойчивость, окрики и угрозы делали свое дело – золотая пыль уходила в Госбанк. В огромной стране «распыление» золота было значительным. В 1933 году «припек», образовавшийся из неоплаченных людям излишков и отходов золота и серебра, составил 9 млн рублей, эквивалент почти 7 тонн чистого золота! В погоне за золотом появилась новая профессия – «скользящий пробирер» – оценщик, который выезжал в районы, где не было скупочных пунктов Торгсина. Для проникновения в глухие уголки страны Торгсин использовал и частных агентов по скупке золота.

В торгсиновской скупке постоянно толпились люди. Особенно много неразберихи и толчеи было в начальный организационный период. Из Ленинграда, например, писали: «Золотая касса не может в короткий восьмичасовой срок пропустить всех желающих сдать золото. Больше 70–80 человек не пропустить, а желающих 100 человек, приходится их разбивать по дням. Многие говорят: „Я больше не приду“». В крупных городах, чтобы продлить рабочие часы скупки и ликвидировать нарастание очередей, оценщики работали в две смены и, как свидетельствует приведенный документ, существовала «запись на сдачу». Но на этом мытарства сдатчиков не кончались. За сданное золото оценщик выдавал им не товары и не деньги, а квиток – бумажку с номером, в народе прозванный «собачкой». С «собачкой» бывшие владельцы ценностей направлялись в очередь к контролеру по приемке ценностей. Пока сдатчики ждали в тесном и душном коридоре, контролер проверял квитанцию, которую получил от пробирера, – правильно ли назначена цена и произведен расчет. Проверив квитанцию, контролер срезал с ее корешка контрольные цифры так, чтобы оставшаяся на квитанции сумма рублей и копеек соответствовала стоимости сданных ценностей. Затем по номеру «собачки» вызывал притомившегося сдатчика, отбирал у него квиток, а взамен вручал квитанцию. Оставшийся у него экземпляр квитанции контролер под расписку отдавал в кассу, куда отправлялся и сдатчик. Здесь наконец-то он получал деньги Торгсина.

Форма денег в Торгсине с годами менялась. Вначале были боны, или товарные ордера Торгсина, сокращенно ТОТ. Подделать ТОТ было несложно, поэтому в 1933 году ордера отменили, а вместо них ввели более защищенные от подделок именные товарные книжки, которые народ называл заборными. Именная книжка состояла из отрывных талонов. При оплате товара кассир магазина срезал талоны на сумму совершенной покупки. Полностью использованные книжки оставались в магазине в «мертвой картотеке». В 1934 году товарные книжки образца 1933 года, так называемые купюрные, были аннулированы, а вместо них введены товарные книжки нового образца. Вместе с ними по всей стране был установлен и новый порядок, при котором покупатели прикреплялись к магазинам: они могли покупать товары только там, где сдали ценности.

Государство кнутом и пряником пыталось заставить скупку работать быстрее. По призыву Сталина летом 1933 года оценщики Торгсина, как и другие работники страны, перешли на сдельщину. Их зарплата стала зависеть от количества обслуженных клиентов. Нормы были напряженными: для получения максимальной зарплаты оценщик должен был обслужить 4200 или больше «сдатчиков» в месяц, то есть около 150 человек в день! Даже обслуживая порядка 100 человек в день (2400 чел. в месяц) – нагрузка немалая, – оценщик мог рассчитывать только на минимальную зарплату. Сдельщина больно ударила по оценщикам периферийных мелких скупочных пунктов, где число сдатчиков ценностей было ограничено, по сути обрекая их на минимальную зарплату. В крупных же городах спешка в обслуживании клиентов в погоне за количеством была чревата ошибками. В годы карточной системы первой половины 1930-х годов не столько зарплата, сколько паек играл роль главного стимула улучшения работы. Оценщики и контролеры Торгсина получали «золотые» пайки. В паек входили торгсиновские экспортные товары, но платить за них нужно было в простых рублях по кооперативным ценам. В 1933 году в Торгсине была введена дифференциация пайков: их величина стала зависеть от количества обслуженных «сдатчиков ценностей».

Люди, приносившие ценности в Торгсин, чаще всего понятия не имели, сколько стоят на мировом рынке золото, платина, серебро или бриллианты. Они «примеряли» скупочную цену Торгсина к ценам на продукты: сколько на эти деньги можно купить муки или сахара, дороже это или дешевле коммерческих магазинов, крестьянского или черного рынка. В условиях ограниченной информации о состоянии мирового рынка государство могло назначить любую выгодную для себя скупочную цену, не боясь, что граждане уличат его в нечистоплотности. Прошли десятилетия, и пора разобраться в том, соответствовала ли скупочная цена Торгсина на золото мировой цене и был ли обмен ценностей на товары равнозначным.

Поскольку Торгсин считался экспортным валютным предприятием, его цены исчислялись не в простых, а в золотых рублях. Золотой рубль нельзя было ни подержать в руках, ни увидеть, он не имел физической формы. Это была условная расчетная единица, аналог дореволюционного золотого рубля – условной расчетной денежной единицы Российской империи. Советское руководство заимствовало и царский обменный курс золотого рубля по отношению к доллару, существовавший до Первой мировой войны: 1 золотой доллар США равнялся 1,94 золотого рубля. Этот официальный обменный курс просуществовал в СССР до середины 1930-х годов, то есть фактически весь период работы Торгсина. Стоимостное содержание золотого рубля было выше, чем простого бумажного. Так, золотой рубль Торгсина официально был равен 6 руб. 60 коп. простых советских рублей.

За серебро, платину и бриллианты Торгсин платил населению существенно меньше их мировой цены. Навар, который получало советское государство на разрыве между скупочной ценой и ценой последующей продажи этих ценностей на мировом рынке, особенно по бриллиантам, был значительным. Сдатчики золота в Торгсине находились в более выгодном положении. В соответствии с официальным обменным курсом доллара и рубля скупочная цена Торгсина на золото, 1 руб. 29 коп. за грамм чистоты, до февраля 1934 года была рублевым эквивалентом мировой цены на золото. Относительно высокая скупочная цена на золото в сравнении со скупочной ценой на серебро, платину и бриллианты – свидетельство жизненной важности золота для государства в первой половине 1930-х годов.

Однако не будем торопиться хвалить государство за порядочность. В начале 1934 года мировая цена на золото изменилась. Тройская унция золота стала стоить почти на 15 долларов дороже прежнего. По официальному обменному курсу, существовавшему в СССР, новая мировая цена золота в рублевом эквиваленте составила 2 руб. 18 коп. за грамм чистоты. Торгсин тем не менее продолжал скупать золото у населения по прежней цене, 1 руб. 29 коп. Таким образом, в течение 1934 и 1935 годов люди недополучали 89 коп. золотом за каждый сданный в Торгсин грамм чистого золота. С учетом того, что в эти годы Торгсин скупил у населения около 33 тонн чистого золота, недоплата, и только по этому признаку, составит около 30 млн золотых рублей, или, в соответствии с официальным курсом обмена, около 15 млн долларов США!

Не следует также забывать, что обменный курс доллара и золотого рубля был заимствован советским руководством из «иного мира» – довоенной экономики Российской империи. В экономической жизни 1930-х годов при острейшем товарном дефиците и инфляции этот курс был искусственным. Он ничего общего не имел с действительной покупательной способностью рубля и доллара. По отзывам американских инженеров, работавших на стройках социализма, покупательная способность рубля в начале 1930-х годов составляла 4–10 центов, то есть доллар был равен 10–25 рублям. Исходя из этого более правдоподобного соотношения покупательной способности рубля и доллара, сдатчики золота должны были бы получать за грамм чистоты гораздо больше того, что они получали в действительности, то есть не 1 руб. 29 коп., а от 6 руб. 65 коп. до 16 руб. 62 коп. С учетом того, что Торгсин скупил у населения порядка 100 т чистого золота, недоплата населению по причине искусственно заниженного обменного курса рубля по отношению к доллару составит астрономическую сумму – от более чем полумиллиона до полутора миллиардов золотых рублей!

При оценке адекватности обмена товаров Торгсина на золото необходимо учитывать и многие другие факторы. Так называемые золотые торгсиновские рубли были по сути простыми бумажками – бонами или расчетными книжками. Официально обменять золотые рубли Торгсина обратно на иностранную валюту или ценности даже в период существования Торгсина было нельзя, разве что на черном рынке. Вне СССР золотые рубли Торгсина представляли интерес только для бониста-коллекционера. Они имели хождение в узкой среде – в Торгсине да на околоторгсиновском черном рынке. Золотые рубли Торгсина имели ценность только потому, что советское правительство гарантировало, к тому же в течение довольно короткого времени, возможность купить на них продукты и товары. Объяви руководство страны в одно дождливое утро, что Торгсин создали враги народа, которых уже и расстреляли, золотые торгсиновские рубли тут же бы превратились в ничто. В обмен на реальные ценности люди получали сомнительные бумажки, гарантию по которым давало преступное сталинское руководство. В этих условиях единственной защитой против полного обмана населения была только крайняя нужда в золоте самого советского государства, при которой здравый смысл не позволял забивать курицу, несущую золотые яйца.

Деньги Торгсина имели срок действия, по истечении которого, если покупатель не продлил действие именной книжки, ему оставалось выбросить «золотые рубли» в мусор. Если до истечения срока действия торгсиновских денег в магазине не было муки, крупы, сахара – товаров главного спроса, то приходилось брать то, что дают. Принудительность ассортимента была и в другом: чтобы получить желанный мешок муки, покупатель порой вынужденно брал в нагрузку пионерский горн или гипсовый бюст Калинина. Сдача золота не гарантировала, что человек купит необходимые ему продукты и товары. Люди недополучали, а то и вовсе не получали то, ради чего они жертвовали ценностями.

Говоря о неравнозначности сделки «золото в обмен на товары», необходимо принять во внимание и то, что люди могли тратить деньги Торгсина только в его магазинах, так что приходилось покупать по тем ценам, которые диктовало государство. Анализ торгсиновских цен показывает, что государство сполна использовало свою монополию и голодный потребительский спрос. Советское руководство в Торгсине продавало товары своим гражданам в среднем в 3,3 раза дороже того, что брало с иностранцев, экспортируя эти товары за рубеж. По отдельным товарам разрыв цен был значительно выше этого усредненного показателя. Так, в 1933 году товары «хлебной группы» стоили в Торгсине в 5 раз дороже их экспортной цены. Особенно экономически невыгодно было менять золото на продукты зимой и в начале весны 1933 года – это время наивысших цен на продовольствие в Торгсине и апогей голода, когда люди отдали государству львиную долю своих золотых сбережений.

Хотя Торгсин продавал и предметы роскоши, главным образом в своих специализированных и элитных магазинах, его основной и самый ходовой ассортимент состоял из простых, жизненно необходимых товаров. Советские граждане платили золотом и втридорога не просто за товары обычные, но за товары порой сомнительного и нередко далеко не экспортного качества. Правление Торгсина в финальном отчете призналось, что за время своего существования Торгсин продал «неэкспортабельных товаров» на сумму около 40 млн рублей – цифра явно и сильно заниженная, если учесть гигантскую порчу при перевозках и хранении продуктов в отсутствие холодильников, а также потери от бесхозяйственности, характерной для плановой экономики, где не было радеющего за свое добро собственника. Материалы Торгсина пестрят описаниями порченых продуктов и ширпотреба низкого качества. Доля импортных товаров в Торгсине была незначительна, основную массу поставлял отечественный производитель. Большинство товаров Торгсина не могло быть продано за границей за цену, которую платили советские люди, или вообще быть продано.

Анализ цен Торгсина, соотношения покупательной способности рубля и доллара, а также ассортимента и качества торгсиновских товаров, проведенный в этой и других главах, позволяет сказать, что советские люди не получили массы товаров и услуг, адекватных количеству сданного ими золота. Сделки по обмену серебра, платины и бриллиантов на товары Торгсина экономически были еще менее выгодны для советских людей, так как скупочные цены на эти виды ценностей были значительно ниже мировых цен.

Сколько золота люди принесли в Торгсин? С наступлением голода золотые операции развивались стремительно. Если в первый месяц 1932 года Торгсин купил у населения только 90 кг чистого золота, то летом его месячная скупка превышала 1 т, а в октябре перевалила за 2 т чистого золота (табл. 11). Руководство в определении перспектив скупки явно не поспевало за голодом и темпами, которыми население несло свои сбережения в Торгсин. Первоначально план скупки валютных ценностей на 1932 год был определен в 25 млн рублей, но уже зимой увеличен до 40 млн, а к весне – еще на миллион рублей. Увеличение плана шло исключительно за счет роста скупки бытового золота. По новым наметкам Торгсин должен был купить золота на 20,9 млн, из них лома на 14,9 млн и чекана на 6 млн рублей. Документы свидетельствуют, что валютный план Торгсина вновь пересматривался и к осени 1932 года достиг 60 млн рублей. Торгсин перевыполнил и этот увеличенный план. За 1932 год он скупил у населения золота на 26,8 млн рублей, превысив плановые наметки почти на 6 млн! План скупки и по лому, и по чекану был превзойден, при этом бытовое золото лидировало: лом в скупке составил 19 млн, а монеты обеспечили 7,8 млн рублей (табл. 12).

Структура золотых поступлений, то есть соотношение между бытовым золотом и монетами царской чеканки, имеет интересное социальное содержание. По мнению торгсиновских руководителей, царские монеты поступали в Торгсин в основном от крестьян, в то время как бытовое золото, с их точки зрения, было показателем вовлечения городского населения. Это наблюдение работников Торгсина подтверждается сравнительным анализом золотоскупки преимущественно городской Северо-Западной (Ленинградской) и подавляюще крестьянской Западной (Смоленской) контор Торгсина (табл. 13). Он показывает резкое – почти в три раза – превышение сдачи бытового золота над монетами по Ленинградской области и преобладание царских монет над бытовым ломом по Смоленской конторе.

Деление «лом – город, чекан – деревня» является, конечно, относительным: крестьяне тоже приносили в Торгсин золотые украшения и предметы, а в городе в кубышках сохранялись царские монеты. Но все-таки оно позволяет судить о преобладающих тенденциях в социальном развитии Торгсина. Хотя доля чекана в скупке Торгсина не является точным показателем удельного веса «деревенского золота», не вызывает сомнения то, что увеличение притока царских монет в Торгсин свидетельствует о росте участия крестьян в торгсиновской золотоскупке. Возвращаясь к соотношению лома (19 млн руб.) и чекана (7,8 млн руб.) в золотоскупке 1932 года, можно сказать, что Торгсин в тот год оставался еще в значительной степени городским. Крестьяне его пока плохо знали.

Абсолютным лидером в скупке золота в 1932 году была Московская контора. За 9 месяцев она «заготовила» золота на 4,6 млн рублей, или около 3,6 тонн чистого золота. Это более четверти всей золотоскупки Торгсина в этот период. Ленинградская контора за то же время скупила золота почти на 2 млн рублей и заняла второе место, Харьковская (1,5 млн руб.) – третье. По скупке золота выделялись также Северо-Кавказская (1 млн руб.), Закавказская (0,9 млн руб.), Одесская (0,8 млн руб.), Киевская (0,6 млн руб.), Горьковская и Центрально-Черноземная (по 0,5 млн руб.) конторы. Существенно отставали Казакская (17 тыс. руб.), Дальневосточная (111 тыс. руб.), Башкирская (144 тыс. руб.), Восточно-Сибирская (151 тыс. руб.), Западная (167 тыс. руб.) и другие конторы.

Результаты золотоскупки 1932 года уже отражали географию и хронологию голода: высокие показатели по украинским конторам, наивысшие показатели выполнения плана по наиболее голодным месяцам – апрелю, маю, июню. Но в значительной степени итоги 1932 года – свидетельство неравномерности развития сети Торгсина. «Старые», столичные и украинские, конторы с развитой сетью магазинов были впереди, «молодые», находившиеся в стадии создания, отставали.

В 1932 году люди принесли в Торгсин почти 21 т чистого золота – эквивалент более половины промышленной добычи золота в тот год (табл. 9). С учетом того, что сдавали не чистое, а золото разных и преимущественно низших проб, показатель реального физического тоннажа принесенного в Торгсин ценного металла вырастет в несколько раз. Год 1932-й стал первым годом массового мора в СССР. Второй кряду неурожайный год и продолжавшийся в ходе коллективизации развал крестьянского хозяйства сулили Торгсину золотые горы. Окрыленное руководство назначило Торгсину на 1933 год валютный план в два раза больше прошлогоднего: скупить золота на 48 млн рублей (табл. 12). Общий план привлечения ценностей Торгсином на 1933 год составил 122 млн рублей. Таким образом, золотоскупка должна была обеспечить почти 40 % его выполнения.

Установив для Торгсина столь высокий план, руководство страны расписалось в том, что меры для облегчения продовольственного положения в стране не будут приняты, а голод будет использован для выкачивания ценных сбережений граждан. Тот факт, что Торгсин по плану должен был скупить монет почти в четыре раза больше, чем в 1932 году (табл. 12), свидетельствует о том, что в 1933 году ожидался массовый приход крестьян в Торгсин. Руководство осознавало, какие регионы будут голодать. По плану 1933 года на Украине должно было быть скуплено ценностей на 28 млн рублей – фактически столько же, сколько и в элитной Москве (29 млн руб.) с ее большим столичным валютным потенциалом. Даже вторая по значимости после Москвы Ленинградская контора получила план почти в два раза меньше украинского (15 млн руб.). Высокий план скупки ценностей на 1933 год (по 6 млн руб.) имели также Северный Кавказ, Закавказье и Белоруссия.

Действительность превзошла самые страшные ожидания: деревня умирала; город влачил полуголодное существование. Год 1933-й стал «звездным часом» Торгсина, его скорбным триумфом. Люди снесли в Торгсин золота на 58 млн рублей, перевыполнив гигантский валютный план. Это почти 45 тонн чистого золота, более чем в два раза больше того, что Торгсин скупил в тоже голодном 1932 году. Золотоскупка Торгсина в 1933 году лишь немногим уступила промышленной золотодобыче (табл. 9), при этом затраты Торгсина были несравнимо ниже затрат капиталоемкой золотодобывающей промышленности. Золото по стоимости покрыло половину ценностей, скупленных Торгсином в 1933 году (табл. 12). Поистине, статистика голода была золотой.

Скупка царских монет в 1933 году по сравнению с 1932 годом выросла в два с половиной раза (табл. 12), причем темпы поступления золотых монет существенно обогнали темпы поступления бытового золота. Аналитик Торгсина определил этот процесс как «усилившийся приток золотой монеты из крестьянских „земельных банков“». Год 1933-й стал годом «великого перелома»: крестьяне массово пошли в Торгсин. Ожидания руководства оправдались. Именно в 1933 году Торгсин стал в значительной степени крестьянским. «Великий перелом» в истории Торгсина оставил след в литературе. Виктор Астафьев, вспоминая 1933 год в своем сибирском селе, пишет: «В тот год, именно в тот год, безлошадный и голодный, появились на зимнике – ледовой енисейской дороге – мужики и бабы с котомками, понесли барахло и золотишко, у кого оно было, на мену, в „Торгсин“».

Структура золотоскупки 1933 года показывает, что бытовое золото (лом), хотя по темпам прироста и отставало от монет, по абсолютным показателям оставалось лидером (табл. 12). Бытовое золото по стоимости превысило треть общей суммы ценностей, скупленных Торгсином в тот год. Значительную часть этого лома составило городское золото, но вряд ли преобладание лома над чеканом в золотоскупке Торгсина в 1933 году следует напрямую объяснять тем, что город в Торгсине опередил деревню. Количество сохранившихся у населения царских золотых монет было ограничено и в 1930-е годы не пополнялось. Ужас голода и состоял в том, что люди снимали с себя обручальные кольца, нательные кресты, серьги. Крестьяне не были исключением. Одними царскими монетами они спасти себя не могли. Вспомним историю семьи Виктора Астафьева, крестьян сибирского села на берегу Енисея. Единственная золотая вещь в доме – золотые серьги его трагически погибшей матери, бережно хранимые в сундуке бабушки на память или на черный день, были в тот голодный год снесены в Торгсин.

Показатели сдачи золота во всех кварталах 1933 года очень высокие, но особенно выделяются апрель, май и июнь – апогей голода (табл. 14). Только за эти три месяца люди снесли в Торгсин золота более чем на 20 млн рублей, или около 16 тонн чистого золота (табл. 14), тогда как за весь предшествующий и тоже голодный год немногим больше – 21 тонну! Второй квартал лидирует и по скупке бытового золота, и по поступлению «золота из крестьянских земельных банков» – царских монет (табл. 14).

В архиве Торгсина не сохранилось полных региональных данных о скупке золота в 1933 году. Но даже фрагментарные сведения отражают географию голода. Украинский Торгсин в 1933 году скупил золота на 10,7 млн рублей, причем перевес бытового золота (5,9 млн) над чеканом (4,7 млн) был незначительным, что косвенно свидетельствует о высокой доле крестьянского участия. Элитная Москва и умиравшая украинская деревня почти на равных обеспечили треть золотоскупки 1933 года.

С хорошим урожаем 1933 года голод отступил, но план золотоскупки на 1934 год оставался высоким – 45,2 млн рублей (табл. 12). Руководство, видимо, рассчитывало на «инерцию голода»: голодавший будет закупать впрок. Возможно, и полной уверенности в том, что «продовольственные затруднения» в стране закончились, не было. Кроме того, материалы Торгсина свидетельствуют, что руководство надеялось удержать высокие темпы скупки ценностей, превратив Торгсин из «голодного» предприятия, отпускавшего мешками муку, крупу и сахар, в валютный универмаг модных товаров.

В 1934 году Торгсин провалил свой план, что в значительной степени было результатом работы золотоскупки (табл. 12). Невыполнение плана скупки монет позволяет говорить о том, что интерес крестьян к Торгсину упал сильнее, чем предполагало руководство, а может, крестьянские «земельные банки» уже опустели. В 1934 году Торгсин, казалось, вернулся на год назад, на уровень золотоскупки 1932 года (табл. 12). Однако если в 1932 году в Торгсине работало (в зависимости от времени) от 100 до 400 магазинов, то в 1934 – более тысячи. Торгсин становился нерентабельным. В 1934 году началось свертывание его работы.

Звездный час Торгсина миновал вместе с породившим его голодом. Продовольственная ситуация в стране улучшилась. С 1 января 1935 года отменили хлебные карточки. Вслед за ними с 1 октября были отменены карточки на мясные и рыбные продукты, жиры, сахар и картофель, а с 1 января 1936 года – карточки на непродовольственные товары. Открывались новые специализированные продовольственные магазины и образцовые универмаги, в которых ассортимент товаров был не хуже торгсиновского, а цены – в простых советских рублях. Валютный план Торгсина на 1935 год после головокружительного успеха 1933-го выглядел скромно – 40 млн рублей. Видимо, руководство похоронило надежды превратить Торгсин в массовый валютный универмаг модных товаров. Золотоскупка в 1935 году должна была обеспечить всего лишь 13 млн рублей (около 10 тонн чистого золота) – явная перестраховка после неудачно определенных ориентиров 1934 года. Торгсин перевыполнил этот план (табл. 12), но ликвидация его сети продолжалась. По постановлению правительства, 15 ноября 1935 года Торгсин прекратил прием драгоценных металлов и камней. Голодные страсти вокруг Торгсина утихли.

Золотой «урожай» Торгсина не просто оправдал ожидания советского руководства, он потрясал. За четыре с небольшим года работы золотоскупки, согласно финальному отчету Торгсина, он скупил у населения золота на 127,1 млн рублей, или 98,5 тонны чистого золота (табл. 12) – эквивалент порядка 40 % промышленной золотодобычи в СССР за период 1932–1935 годов (табл. 9). Золото Торгсина по стоимости составило почти половину (44 %) всех ценностей, скупленных им за годы работы. Анализ статистики Торгсина показывает, что в спасении людей от голода золото сыграло главную роль: в 1932 и 1933 годах золото по стоимости превысило половину всех ценностей, скупленных Торгсином. Львиную долю торгсиновского золота – более 80 млн рублей (табл. 12), или более 60 тонн чистого золота, – составлял лом: украшения, нательные кресты, ордена и медали, часы, табакерки, посуда и прочие бытовые предметы. В структуре золотоскупки на долю бытового золота приходилось почти две трети (65 %), а в структуре всех скупленных ценностей – немногим менее трети (29 %) общего объема. Бытовое золото по праву можно назвать главной ценностью Торгсина. Ни серебро, ни платина, ни бриллианты, ни иностранная валюта не сыграли в истории Торгсина столь большой роли, как золотой лом. Монеты царской чеканки по стоимости составили около 45 млн руб., а по весу почти 35 т чистого золота, или более трети всей золотоскупки Торгсина, – косвенное свидетельство массового вовлечения крестьян. Доля монет в скупке всех ценностей тоже была относительно высокой (около 16 %).

Голод стал главным фактором «золотого» успеха Торгсина. Страшный 1933 год лидирует в золотоскупке (табл. 12). Груды золота, принесенные людьми в тот год в Торгсин и обращенные руководством страны в машины, турбины, сырье и патенты, – своеобразный памятник голоду. Начни Торгсин скупать золото на год раньше, так чтобы уже к 1932 году существовала развитая торговая сеть на периферии, результаты золотоскупки оказались бы и того выше. И кто знает, сколько бы еще людей выжило в голодные годы благодаря Торгсину. Тот факт, что основная масса золота от населения поступила в наиболее тяжелые голодные годы, свидетельствует, что Торгсин как массовый социальный феномен был способом выживания, а его успехи – знаком беды. Элитный Торгсин роскоши и деликатесов – лишь небольшая страничка в его истории.

Относительно высокие показатели скупки золота 1934 года (27,5 млн руб.) можно объяснить его рубежным положением: продовольственная ситуация в стране начала улучшаться, но оставалась неопределенной вплоть до получения нового урожая. Кроме того, в 1934 году карточная система, при которой большие группы населения – крестьяне, «лишенцы», жители небольших городков и работники неиндустриальных производств – либо вовсе не снабжались государством, либо снабжались впроголодь, еще не была отменена, а значит, потребность в Торгсине оставалась высокой. Только с отменой карточной системы в 1935 году и с развитием торговли «свободного доступа» значение Торгсина резко и безвозвратно упало.

Ответить на вопрос, насколько сильно Торгсин опустошил золотые сбережения граждан, сложно из-за невозможности точно оценить количество золота у населения до начала торгсиновских операций, но некоторые предположения на этот счет можно сделать. Начнем с царского чекана. Руководители Торгсина, приступая к золотым операциям, пытались определить размер народной кубышки царских монет. Именно на основе этих подсчетов они определили задачи первой валютной пятилетки Торгсина. В своих видах на «золотой урожай» царских монет авторы пятилетнего плана предполагали, что «к моменту отмены золотого стандарта в России (это произошло в годы Первой мировой войны. – Е. О.) на руках населения осталось до 400 млн золотых рублей». Это предположение близко к оценкам представителей финансовых кругов России и СССР, которые определяли сумму золотых монет на руках у населения накануне Первой мировой войны в 460–500 млн рублей. Они единодушно считали, что попытки царского правительства в начале войны изъять это золото из обращения призывами к патриотизму и пожалованиями льгот лицам, платившим золотом, не дали существенных результатов. С началом Первой мировой войны золотой царский чекан быстро исчез из обращения и осел в «земельных банках» населения. «Все изучающие этот вопрос, – пишет Новицкий, – пришли к заключению, что большая часть этого золота находится в тайниках у крестьян, откуда нет никакой возможности его извлечь». В последнем утверждении бывший товарищ министра финансов ошибся. Советское руководство нашло способ, с помощью которого изъяло у крестьян спрятанные царские монеты, – Торгсин.

С момента отмены золотого стандарта в России и до начала 1930-х годов, по мнению авторов торгсиновской пятилетки, «было изъято (царских монет. – Е. О.) до 200 млн рублей. До 50-ти млн руб. было вывезено разными путями за границу. Из оставшихся 150 миллионов до 50-ти, надо полагать, настолько „надежно“ спрятаны владельцами, бежавшими и погибшими, что их надо сбросить со счетов». Следовательно, согласно расчетам руководителей Торгсина, к началу его операций у населения оставалось на руках около 100 млн рублей золотым царским чеканом. Насколько оправданы были эти расчеты? Для ответа на этот вопрос посмотрим, соответствовал ли ожиданиям «урожай» золотых монет, собранный Торгсином.

В своих видах на «золотой урожай» руководители Торгсина рассчитывали, что за первую торгсиновскую пятилетку люди отдадут львиную долю оставшихся у них царских монет: в плане 76 млн рублей от руки исправлено на 82 млн рублей. Но их ожидания не оправдались. Торгсин купил у населения монет старого чекана на сумму менее 45 млн рублей (табл. 12). Если руководители Торгсина не ошиблись в своих определениях народной кубышки, то следует признать, что люди, несмотря на голод, придерживали монеты и до сих пор в стране зарыты или «гуляют» значительные суммы золотого царского чекана. Однако трудно представить, что во время голодного мора, державшего в тисках страну в течение двух лет, люди думали не о выживании, а о сбережении накоплений. Определенную часть этих недостающих миллионов золотых монет в первой половине 1930-х годов изъяло ОГПУ, но принимая во внимание распыленность и «мелкость» сбережений населения, трудно представить, что ОГПУ могло собрать всю недостающую сумму в 55 млн рублей. О малой вероятности подобного масштаба конфискаций золотых монет свидетельствуют отрывочные опубликованные данные из архивов органов госбезопасности. Вероятнее всего, оценка народной кубышки золотых монет в сумму 100 млн рублей на начало 1930-х годов была завышенной, советское руководство ошиблось. Предположение авторов первой торгсиновской пятилетки, что монеты будут лидировать в золотоскупке Торгсина, также оказалось ошибочным. Торгсин скупил бытового золота почти в два раза больше, чем царского чекана (табл. 12). В значительной степени именно бытовое золото – украшения, посуда и утварь, часы, табакерки, нательные кресты и всяческий лом – спасало людей и обеспечило валютой индустриализацию. Масштаб продажи личных золотых вещей и семейных реликвий также косвенно свидетельствует о том, что сбережения царских монет были исчерпаны.

Как сильно Торгсин «почистил» накопления бытового золота у населения? Авторы пятилетнего плана Торгсина считали, что к началу 1930-х годов запасы бытового золота у населения составляли 100 млн рублей. Они признавались, что цифра эта приблизительная, так как золото, «которое накапливалось веками, не поддается учету». Создатели Торгсина ожидали, что люди отдадут золотого лома на сумму 55–60 млн рублей. Торгсин легко превзошел эти ожидания (табл. 12), и не удивительно. Если предположить, что в каждой семье имелась хоть одна золотая безделица, то в стране с населением 160 млн человек запасы бытового золота превысят осторожную оценку в сотню миллионов рублей.

При всей приблизительности расчетов первого пятилетнего плана Торгсина и ошибок в оценках соотношения золотых монет и лома общая сумма скупленного им золота (более 127 млн рублей, табл. 12), на удивление, оказалась близка к плановым наметкам (130–140 млн рублей). Только выполнен этот план был на два года раньше срока, не в 1937-м, а в 1935 году. Принимая во внимание размах, длительность и жестокость голода, а также большую вероятность того, что расчеты советского руководства объемов народных сбережений золотых монет оказались завышенными, можно предположить, что Торгсин скупил основную массу золотых накоплений граждан. Золото, которое из владения семей через Торгсин ушло на переплавку, а затем на продажу за рубеж, было в основном золотом XVIII–XIX веков.

После закрытия Торгсина государство продолжало скупать золото у населения. Этим занимался Госбанк. Была установлена новая скупочная цена – 6 руб. 50 коп. за грамм чистоты. Рубли эти были уже не золотые, а простые, и покупать на них можно было везде в СССР. Продолжала работать на приисках и скупка Главзолота, стимулируя старательскую и сверхплановую добычу ценного металла. Люди продавали золото государству, но эта новая золотоскупка была разительно непохожа на полные трагизма голодные страсти в Торгсине.