Роман Башаев
Пока еще белый

Говорят, угасающий разум старика выделывает странные штуки с памятью. Можно в деталях помнить события полувековой давности, но регулярно забывать, что ел на завтрак и где вообще находишься. Я вроде не совсем еще старик. Да, мои сорок с небольшим успели забрать половину волос, несколько зубов и… кое-что еще. Просто последние годы были настолько малоприятными, что слипаются в ком грязного снега и катятся к чертовой матери вместе со мной. Но годы, которые вспоминаются гораздо ярче, куда логичнее было бы назвать «последними».

В школе я боялся попасть в армию. Думал, что такие, как я, не выживают в тюрьме и в окопах. Мой выпускной пришелся на конец девяностых, и окопы вполне могли стать реальностью. Поэтому я решил поступать. Денег на обучение в больших городах у родителей не было, а дома надежную «вышку» предлагал только педагогический. Я с детства дружил с книгами и ненавидел цифры, поэтому выбрал филфак. Студенчество помню как лучшее время в жизни и мог бы говорить о нем часами. Но все, что я действительно хочу рассказать, случилось после.

Финишная прямая к диплому пришлась на более спокойное время. Шанс угодить в «горячую точку» был уже небольшой, да и порядок кое-какой навели. Но когда встал выбор между службой и распределением в сельскую школу, я задумался. Это в сорок общаешься на равных с теми, кто на десяток лет старше или младше. В юности же все ямки – пропасти, все углы – острые лезвия. Двадцатитрехлетнему мужику неуютно быть равным среди мальчишек. Уж лучше – по разные стороны учительского стола.

Цепочку воспоминаний в этом странном дневнике начну с первого приезда в Затворки. Был август 2005-го. Некогда большое село, как и многие, превратилось в полузаброшенную деревеньку. Чудом здесь сохранились «девятилетка», колхоз и даже больница. Все это продолжало «коптить», потому что обслуживало некий Объект в лесах неподалеку.

Единственный рейсовый автобус пришлось бы ждать сутки, поэтому из райцентра меня подбросил водитель хлебного грузовика. Он же и поделился информацией. Не забыл упомянуть летающие тарелки, секретное оружие и людей в химзащите. Все это «точно видел один знакомый». Наверное, как и рядом с любым из военных городков.

Школа, которую легко было найти по заросшей аллее от центральной площади, встретила краской, свежей древесиной и прочими запахами ремонта. Все это в связке с летней жарой и волнением вызвало головную боль.

Директор лично повел показывать предоставленное жилье. Высокий плотный мужчина с красным лицом и волнистой сединой напомнил Ельцина в его «лучшие годы». Но вместо специфического тембра имел густой, хорошо поставленный баритон. А темно-карие глаза, несмотря на широкую улыбку, неприятно прожигали насквозь. В голове всплывали два слова: «самодур» и «манипулятор». И очень хотелось, чтобы ассоциации оказались ошибочными.

Позади кирпичного двухэтажного здания школы располагался стадион. Точнее, вытоптанное футбольное поле с парой ржавых ворот и десятком деревянных лавочек. Стайка мальчишек, гоняющих мяч под не слишком цензурные крики, при виде нас затихла и поздоровалась. Валентин Серафимович строго погрозил им пальцем и повел меня дальше, прямо через центральный круг. Я буквально спиной ощущал взгляды будущих учеников и был уверен, что они обсуждают «новую жертву». Тогда все это казалось преодолимыми трудностями.

Сразу за школьной территорией начинались заросшие бурьяном поля. Слева вдали виднелись руины ангаров, справа скелетом какого-то динозавра торчал ржавый комбайн. Мы направились протоптанной дорожкой к одинокому деревянному домику посередине. Попутно Валентин Серафимович рассказывал:

– Тут старый Карпыч жил. При колхозе когда-то сторожем числился. Потом эту часть забросили, его переселить хотели, а он – ни в какую. Поэтому домик и уцелел. Даже электричество есть. Лет пять назад шалили, конечно, провода резали. Вот, заново натянули к твоему приезду.

Директор выразительно посмотрел на меня. Наверное, ожидал, что я проникнусь благодарностью и не сбегу в самом начале сентября. Я молча дернул дверную ручку. Оказалось не заперто. Жара набирала обороты, но в пыльном полумраке жилища было прохладно. Старая ветла в палисаднике удачно затеняла ржавую крышу. Удивительно, что дерево, как и сам дом, до сих пор не ушло на дрова. Тянуть газ в такую глухомань едва ли планировали.

Малюсенький коридорчик вел в кладовку, засыпанную углем. В полумраке на черных глянцевых камешках плясали яркие солнечные пятна.

– Крыша местами как решето, – задумчиво кивнул директор. – Поправим. С ремонта школы что-нибудь выделим.

Единственная жилая комната не обманула ожиданий. Пожелтевшие обои, маленькая печка в углу, умывальник с разбитым зеркалом, крепкий старый шкаф, круглый столик у одинокого окна и – внезапно – больничная койка. Видя мое удивление, Валентин Серафимович пояснил:

– У Карпыча диван был. Столетний, продавленный. На нем и помер. А нашли только дней через… Н-да… Вот, заменили, чем смогли. Не сомневайся, кровать новая. Больница у нас в порядке, может себе позволить.

Я сбросил объемную сумку на пол и с удовольствием расправил плечи. Директор хлопнул меня по спине и бодро сказал:

– Располагайся! Если что – обращайся. По предметам не помогу, математик все-таки. В остальном – всегда рад.

– Спасибо, – неуверенно проговорил я.

Немного коробило из-за того, что меня даже не спросили, подходит ли мне жилье. Из удобств имелась только электроплитка на подоконнике. Однако качать права с первого дня казалось неразумным.

На выходе Валентин Серафимович обернулся и посмотрел на меня с нескрываемой иронией:

– Ну что, Юрий Вадимович, потянешь три предмета? Хотя придется. Сам понимаешь, коллектив маленький. Зато часы, нагрузка. Завтра ждем на работу. Молодец, что устроился с августа. С ремонтом поможешь и сам освоишься.

Директор вышел в уже изрядно прогретое солнцем утро, оставив неприятный осадок. За пять лет обучения и практики я привык к обращению на «вы» и по имени-отчеству. Как от учеников, так и от преподавателей. А тут с порога бесцеремонно «тыкают». Я понял, что все еще ближе к мальчишкам, от которых хотел отгородиться столом, чем к новым своим коллегам…

Подумав немного, я поднял сумку и снова повесил на плечо. Надо было где-то найти надежный замок.

Каждое событие, повлиявшее на мое нынешнее состояние, словно кошачья лапа, оставляло царапину в памяти. Новая отметина появилась довольно быстро. Кое-как привыкая к выделенной жилплощади, я начал ходить на работу. Первую неделю занимался ерундой вроде протирания плафонов и перетаскивания тяжестей. Дети и их родители, помогавшие с ремонтом, были приветливы и настраивали на оптимистический лад.

В конце второй недели директор отрядил меня в помощь учителю технологии. Петр Захарович, или просто Захарыч, оказался стереотипным трудовиком. Даже трезвый раскачивался при ходьбе, за что ученики прозвали его Морячком. Походкой и сизым носом он действительно напоминал персонажа «Деревни дураков». Однажды кто-то пришил к берету учителя рыжий помпон, чем вызвал громкую брань и швыряние инструментов. Теперь Морячок на время стал моим начальником, и я искренне боялся не сдержать при нем улыбки.

Весь день мы сортировали школьную мебель, отправляя размалеванные ручками парты в ремонт или на дрова. Пару кособоких стульев мне разрешили забрать. Захарыч был строг и молчалив, словно присматривался к чужаку. Ближе к вечеру я отпросился отнести стулья домой, заодно зашел в продуктовый. Пить водку в жару не хотелось, поэтому я взял две бутылки портвейна. Глаза старого педагога заблестели, но он мастерски изобразил равнодушие. Лишь нехотя махнул рукой:

– Плесни, раз принес.

После пары стаканов трудовик заметно оттаял. Начал расспрашивать обо мне и о моих планах на будущее, то и дело усмехаясь и качая головой, как полагается мудрому наставнику. О себе говорил неохотно, все время переводя разговор на других.

Важных моментов в общении было два. Я не ошибся в оценке директора. По словам Захарыча, он «мнил себя царем», которому неплохо бы «поправить корону шерхебелем». Что такое шерхебель, мне, гуманитарию, было неизвестно. Но звучало обидно. Также выяснилось, что у Валентина Серафимовича роман с молодой учительницей начальных классов Эллой Илларионовной. Вспомнив, как она красила лавочки во дворе, порхая в легком голубом сарафане, я невольно позавидовал директору. И пожалел детей. Язык же сломать можно! Элла Илларионовна… Словно перекличка пастухов на альпийских лугах… А еще у нее был суровый и крепкий муж-кузнец. И однажды директор так «дозвездится», что Захарыч все этому кузнецу выложит. Вот тогда-то головы и полетят. Буквально…

Разливая остатки второй бутылки в мятые железные кружки, трудовик повторил, наверное, в пятый раз:

– В общем, Элку не трожь!

Я с серьезным видом покачал головой:

– Даже глядеть на нее не буду.

– Ну глянуть-то можно, почему же. – Захарыч подозрительно прищурился. – Или ты из «этих»?

– Да не дай бог! Мне просто… химички больше нравятся! – отшутился я.

Трудовик задумался и тихо проговорил:

– Да, Соня хорошая девочка. Только присмотреться к ней надо.

Уже поздно вечером, запирая мастерскую, Петр Захарович кинул мне вслед:

– Ехал бы ты отсюда, Юра! Пока можешь.

Я махнул рукой и, шатаясь, ввалился в помещение школы. Открыто. Значит, кому-то еще дома не медом намазано. Я подошел к стене и сфокусировал взгляд на стенде «Наши учителя». Вот тут, скорее всего, влепят мое фото. Прямо рядом с некой Софьей Максимовной. Надо же, какое совпадение… Это к ней, что ли, присмотреться надо? Я невольно расплылся в глупой пьяной ухмылке.

Про химичек я ляпнул просто так. Теперь с фото над подписью «учитель химии и биологии» на меня смотрела худощавая конопатая девушка. Я был убежден, что рыжие делятся на два типа: яркие-красивые и блеклые-незаметные. Середины не бывает. Софья Максимовна оказалась, на мой взгляд, из откровенно блеклых. Но настоящая красота часто скрывается внутри. Да и поживешь тут в одиночестве…

Толком не помню, как я дошел до дома. По пути через поле даже с кем-то здоровался. Свежекупленный амбарный замок придавал моей халупе иллюзию защиты. Ввалившись в комнату, я плюхнулся на один из школьных стульев у стола. Подпер голову руками и долго смотрел в окно. Начинало темнеть. Вдалеке, через заросшее поле и жиденькие посадки, белело здание школы. На первом этаже горел одинокий огонек. Я вынул из кармана джинсов телефон – простую дешевую «звонилку». Ни звонков, ни СМС. Никому я не нужен. Может, и хорошо?

Я впервые в жизни почувствовал себя свободным. Все студенчество завидовал приезжим однокурсникам. Никто им не указ. Гуляют и спят, где хотят и с кем хотят… А они завидовали нам, местным, сытым и не думающим о деньгах… Теперь я такой же приезжий. Сам себе хозяин. Захочу – нажарю сейчас картошки. Или пойду в магазин и куплю чего-нибудь вредного и вкусного. Или возьму еще портвейна и уйду на всю ночь шляться по лесу. Может, костер разведу, искупаюсь в реке. Позвоню своей бывшей часика в два ночи… А может, курить начну. Хотя нет. Денег жалко.

Я вдруг понял, что до сих пор не изучил толком свои владения. Ведь, кроме кособокого деревянного туалета, позади дома имелся двор. Пока еще не совсем стемнело…

Отдельного выхода во двор не было. Я полюбовался с крылечка гнилым палисадником с зарослями крапивы. Подняв голову, взглянул на сыплющие листвой ветви старого дерева. Помахал рукой огоньку в здании школы и пошел обходить дом справа.

Забор почти полностью растащили, как и большинство сараев. Уцелело лишь одно длинное строение из шлакоблоков – какой-то ангар или гараж. На воротах висел наглухо проржавевший замок. Пришлось сходить в угольную кладовку за топором. Алкоголь и не слишком умелые руки заставили повозиться и погреметь. Кроме обломков провалившейся местами крыши, внутри не было ничего. Однако меня заинтересовало нечто на полу у дальней стены. В нос ударил запах застарелой гнили. Придется вычистить все как следует.

Мой телефон имел бонус в виде фонарика. Включив его, я осторожно шагнул в глубину сарая. У дальней стены валялись какие-то деревяшки и тряпки. Я собрался уже выходить, но что-то тревожно кольнуло внутри. Направив свет на ворох разноцветной ткани, я подошел ближе. В голове неприятно застучала кровь. Из-под тряпок выглядывало нечто напоминавшее кости человеческой руки. Ветка? Я шумно выдохнул и разгреб тряпье. Фонарик высветил желтоватый череп с остатками светлых волос – таких же, как у меня…

Я поспешно выбрался наружу и убежал в дом. Зачем-то подпер дверь изнутри одним из стульев. Долго сидел на другом, положив топор на колени и не зажигая свет. Резко протрезвевшая голова пульсировала болью и паникой, подбрасывая исключительно мрачные варианты и объяснения.

Проворочавшись в постели остаток ночи, я уснул только с рассветом. Недолгий беспокойный сон принес еще больше головной боли. Благо был выходной. Я вышел из дома ближе к обеду. Солнце уже припекало, но меня била крупная дрожь, подкрепленная похмельем. Я постоял несколько минут у порога, щурясь на школьное здание вдалеке, потом развернулся и пошел во двор.

Здесь я остановился, соображая: паниковать мне или радоваться? На воротах сарая висел здоровенный ржавый замок. Значит, вчерашнее мне привиделось? Или просто приснилось? Ну не настолько я был пьян! Да и топор, который обычно лежит на куче угля в кладовке, валялся неподалеку. Что же здесь происходит?

Я подобрал топор, вернулся в дом и поставил чайник. Сидя за столом, пытался собраться с мыслями. Решил пока никого ни о чем не расспрашивать. Понаблюдать. Если на меня хотят повесить что-то нехорошее, лучше не втягиваться в эту игру как можно дольше.

Самое насыщенное событиями воспоминание относится к началу ноября. Нет смысла описывать первые месяцы моей педагогической деятельности. Каждый молодой учитель наступает на схожие грабли, а остальным это не интересно. Главное, что за школьной суетой случай во дворе задвинулся куда-то далеко. Его забросало тряпьем, как тот самый скелет в сарае, который мне, возможно, привиделся. Или школьники разыграли, подбросив пособие из кабинета биологии. Чем дольше я жил здесь, тем больше находил отговорок не проверять сарай.

В то утро у меня было особенное настроение. Я увидел в окно, что серую пустошь с торчащими костями сухого бурьяна красиво припорошило белым.

Умываясь у допотопного рукомойника, я напевал под нос строчки, которые всегда приходили на ум в таких случаях. И чуть не обосрался от неожиданности, когда перемотанная изолентой коробка на стене зашипела. До сих пор я не знал, что радио работает, считая его просто деталью старой обстановки. Наверное, точка транслировала только сообщения местной станции.

– От администрации Затворок, – проговорил невнятный мужской голос. – Угроза минимальна. С Объекта предупреждений не поступало. Работы и занятия не отменяются. Рекомендуется слушать эфир, сохранять спокойствие и бдительность…

На последнем слове диктор несколько раз запнулся, будто был пьян уже с раннего утра. А после долгой паузы вдруг начал читать «Березу» Есенина. Я застыл с полотенцем на шее, глазея на радио и пытаясь понять этот странный перформанс. Диктор дочитал последние строки, в динамике щелкнуло и затихло.

В школе собрали общую линейку – неожиданно для середины недели. Валентин Серафимович долго напоминал всем о важности исследований, проводимых на Объекте, и о его роли в жизни села. За три месяца я так и не понял, чем занимается эта организация. Коллеги не рассказывали, а я не расспрашивал. Ненавижу ситуации, когда ты один не в курсе чего-то известного остальным. Они начинают ощущать себя причастными к Очень Важному Знанию, смотрят снисходительно, перемигиваются и перешептываются. Детский сад! Хоть и под вывеской школы… Речь директора я почти не слушал. Рассматривал веснушки на щеке стоявшей неподалеку Софьи Максимовны. Важно ли для нас обоих, что мы дважды просыпались в одной постели? Морячок был прав: стоило только присмотреться.

В итоге дети и взрослые разошлись по классам с предельно озабоченными лицами, а я так и не уловил сути собрания. Наверное, дежурная благодарность главному спонсору школы.

Из-за линейки, отобравшей время первого урока, на второй пришли сразу два шестых класса. Целых одиннадцать человек. Я любил историю и старался каждое занятие сделать нескучным. Школьники это ценили. Кроме девятиклассников, которым было интереснее вывести молодого учителя из себя. Однако на этот раз меня, кажется, не слушал никто. Все, даже отличница Таня, напряженно высматривали что-то в окнах. Я за холодными стеклами не видел ничего необычного. Школьный двор с клумбами, футбольная площадка, дальше – пустынное поле, где торчала моя одинокая хибара. Все это было слегка припорошено снегом, бо́льшая часть которого уже растаяла на солнце. Редкие снежинки кружились в воздухе.

– Насыпал бы уже как следует, – сказал я с улыбкой. – А то и в снежки не поиграть.

В следующую секунду я вздрогнул и пожалел о своих словах, потому что одиннадцать пар глаз уставились на меня. Во всех читались недоумение и страх. Пожалуй, даже суеверный ужас… Таня вскочила из-за парты перед учительским столом и без спроса выбежала в коридор. Дверь за ней медленно закрылась, заглушая гулкий топот и рыдания. В классе стояла тишина, дети по-прежнему смотрели на меня. Я почувствовал, что начинаю поддаваться какой-то иррациональной панике, откашлялся и спросил:

– Ребят, а в чем дело? Я что-то не то сказал?

Ученики продолжали молчать, но их взгляды опустились в тетради или вернулись к окнам. Наконец Галя, обычно шумная и веселая, ответила на удивление тихо:

– У Тани просто дедушка…

– И бабушка! – резко перебил ее сосед по парте Антон.

Парнишка дерзко и иронично сверлил меня черными глазами. Совсем как директор… Внутри начало закипать то самое мерзкое ощущение непричастности к чему-то общему. Захотелось как-то сломать наглеца, заставить все объяснить…

Тишину резко взорвал хрип старого динамика, висевшего под потолком. Кажется, все, кто был в классе, подпрыгнули в этот момент. Больше никаких звуков не последовало, просто проверка системы. Эта неожиданность дала разрядку накопившемуся напряжению. Кто-то из детей засмеялся, некоторые начали тихо переговариваться. Все вокруг постепенно входило в привычную колею.

На остаток урока я задал письменную работу и вышел проветриться. Отдельные снежинки продолжали меланхоличный танец в воздухе.

Я обошел здание и оказался на одной из центральных улиц поселка. Здесь не было ни души. Даже рынок в паре кварталов, шумный и многолюдный в эти часы, хранил гнетущее безмолвие. Сегодня какой-то особенный день? Или у местных некие суеверия насчет первого снега?

В памяти всплывали сюжеты о деревенских сектах и древних культах. Словно сараи, полные скелетов… Что, если прямо сейчас завалиться к директору и потребовать объяснений? Или дальше наблюдать и выжидать? Что в моей ситуации более рискованно? А может, все тайны я выдумал? В сарае нет ничего, кроме гнилого тряпья, а детей просто выбила из колеи неожиданная линейка?

Оставшиеся уроки прошли в менее напряженной атмосфере. Снег окончательно растаял, земля после полудня практически высохла. На улицы Затворок вернулась прежняя вялая суета.

На футбольном поле меня догнала Таня.

– Юрий Вадимович, извините, что я с урока убежала. – Девочка виновато кусала губы, рассматривая потертые кроссовки. Ее щеки были ярко-красными. – Я просто… знаете… – Она вдруг подняла голову и посмотрела мне в глаза с какой-то мольбой. – Уезжайте отсюда! Пока снег еще белый…

Я открыл было рот, но Таня уже бежала обратно к школе. В голове снова зазвучал хрипловатый голос Васильева:

Дома я долго ходил по комнате, не разуваясь и не снимая куртки. «Это что за намеки? “Пока снег еще белый…” А потом что? Окрасится моей кровью? Да пошли вы все на хер, ясно?!»

Я открыл дверцу шкафа, куда в отсутствие холодильника складывал и продукты. Вытащил из-под стопки футболок початую бутылку самогона. Вылил в глотку мерзкую теплую жидкость, с трудом отдышался и пошел в кладовку за топором. Вдогонку мне со стены захрипело и защелкало радио, но слушать Есенина никакого желания не было.

Во дворе алкоголь подействовал. Я развеселился и почувствовал злобный азарт. «Ща я вас выведу на чистую воду, суки! Лоха городского нашли?!»

Замок слетел с первого же точного удара обухом. Я рванул на себя створку ворот, зачем-то держа наготове топор. Фонарик в этот раз не требовался: солнце было еще высоко. Лучи удачно попадали внутрь сарая через вход и дыру в крыше. Куски шифера валялись на прежнем месте. Я прищурился, пытаясь рассмотреть получше. Удивленно хмыкнул и двинулся в глубину помещения.

У дальней стены было пусто. Никаких скелетов, никаких тряпок. Подсуетились, сволочи? Или все-таки ничего не было?

Вернувшись в дом, я чувствовал себя опустошенным. Словно лишился какой-то важной цели. За окном начинало смеркаться, и снег наконец-то повалил крупными хлопьями. Телефон в кармане куртки, которую я до сих пор не снял, пиликнул. Пришло сообщение от Сони.

Я печально усмехнулся и таким же экономным транслитом напечатал ответ.

Выходит, с приятным походом в гости сегодня тоже не сложилось…

До позднего вечера я допивал самогон, закусывая вчерашней жареной картошкой. Свет не включал, в темноте приятно потрескивала печка. Дешевый кассетник жужжал заунывными метал-балладами, усиливая атмосферу зимней безнадеги. К снегопаду подключился порывистый ветер, поэтому снаружи уже порядочно намело. Луна слабо просвечивала сквозь густую пелену, и выпавший снег отливал какой-то стальной серостью. В изрядно захмелевшей голове снова и снова звучал голос девочки. «Пока снег еще белый…» Выходит, опоздал?

Дальнейшее вспоминаю урывками.

Помню, как напялил куртку и вышел на улицу. Остановился на пороге, глубоко вдыхая морозный воздух. Снежинки сразу облепили лицо, приятно покалывая разгоряченную кожу. Я резко закашлялся и чуть не блеванул, потому что вдохнул снежинку размером с кулак – так мне показалось. На миг мои легкие будто наполнились жидким азотом, и я представил, как грудная клетка от кашля рассыпается на осколки. Пьяные фантазии… Вытерев мокрое от снега лицо, я поплелся в сторону села.

Помню, что ноги сами привели к дому Сони. Я несколько раз заходил сюда на чай и дважды уходил только утром. В темном квадрате окна над ее кроватью виднелся маленький огонек. Экран телефона? Легла пораньше, а сама переписывается с кем-то?! Ах ты…

Ревность или пьяная дурь заставила меня зачерпнуть пригоршню снега, скомкать снежок и звонко бахнуть им по стеклу. Огонек потух, а занавеска зашевелилась. Со злобным смешком я слепил новый снаряд, больше прежнего. Но не успел замахнуться, как что-то больно ударило меня по затылку. Я с трудом удержался на ногах и повернулся. Передо мной стоял человек, закутанный с ног до головы. Старая армейская шинель, валенки, драная шапка, толстые меховые варежки. Даже лицо незнакомца было наглухо замотано пуховым платком.

– Ты… кто? Ты… чего? – только и смог выговорить я заплетающимся языком.

– Жизнь спасаю! И ей, и тебе, мандюк!

Хриплый недовольный голос нельзя было спутать ни с чем. Захарыч схватил меня за воротник и бесцеремонно поволок по дороге. Жил он в паре домов от Сони. Я был не в силах сопротивляться, поэтому ковылял за трудовиком, стараясь не падать.

Захарыч заставил меня прямо в холодном коридоре разуться и раздеться до трусов. Обмел голову от снега лохматым веником, долго с подозрением осматривал мокрые ледяные руки и лицо. Потом грубо впихнул в натопленную избу, где меня тут же развезло окончательно.

Я проснулся около пяти утра на матрасе, брошенном на голый деревянный пол. Голова трещала, во рту и желудке было мерзкое ощущение, но случались похмелья и хуже. Трудовик храпел на старом диване, накрытый драным лоскутным одеялом до подбородка. Под толстой тканью его силуэт казался каким-то коротким. Поджал ноги, что ли? Ответом стали два деревянных протеза на полу у дивана. Вот тебе и Морячок…

Я с трудом поднялся, чувствуя, как звонко шумит в голове. Подошел к лавке у печки, где стояло ведро воды. Зачерпнул бурой от чая кружкой, выпил все залпом и наполнил снова. За окном, прикрытым плотной шторой, было неожиданно светло, хотя для рассвета еще рановато. Я понял, что шумит вовсе не в голове, а снаружи. Отодвинул ткань в сторону и оцепенел.

Вся округа, насколько хватало обзора, была заполнена одинаковыми зелеными фигурами. Десятки людей в химзащите суетились в ярком искусственном свете. Ходили по улице, проникали во дворы, залезали по лестницам на крыши. Жители никак на это не реагировали. Ни света в окнах, ни собачьего лая… Я попытался вспомнить, видел ли в Затворках собак или кошек, и не смог. На зеленых спинах, словно ранцы, крепились объемные баки, от которых в руки змеились гибкие шланги со странными наконечниками. То ли опрыскиватели, то ли пылесосы… Последствий снегопада на земле становилось все меньше.

Вечером мне не показалось: снег действительно был не белым, а каким-то стальным. Оттенок не исчезал даже в лучах прожекторов, светивших из кузова грузовика. Выходит, местные боялись не зря? И что теперь будет со мной? Я в ужасе посмотрел на свои дрожащие пальцы, приложил ладони к лицу. Кажется, пока все в порядке. Страшная догадка заставила обернуться на протезы Петра Захаровича. Трудовик проснулся и молча смотрел на меня в полумраке. Потом тихо произнес:

– Все правильно, Юра. Сучий снег мои ноги схавал.

Я сел на лавку рядом с ведром и уставился на старика:

– Как схавал? Кислота, что ли?

– А хер его знает, – развел руками Захарыч. – В восьмидесятые, когда все затрещало по швам, всякое случалось. Вот и на нашем Объекте чего-то бахнуло. Выброс какой-то. И снег выпал вот такой же, «стальной». Кто сдуру влез, тот поплатился. Многие калеками стали. Военные тогда по-человечески поступили. Всем лечение за счет государства. Больницу тут осовременили. Село – на особый контроль. До сих пор поля наши и пищекомбинат на Объект работают. «Взаимовыгодное сотрудничество»… А может, им просто подопытные нужны. Выбросы-то до сих пор случаются. Каждую зиму. И кто-нибудь обязательно влезет. Особенно приезжие. Тебе вот чудом свезло.

Взгляд трудовика стал каким-то чересчур пристальным, отчего мне сделалось не по себе. Я отвернулся, допил вторую кружку воды и спросил:

– А уехать нельзя, что ли?

– Куда? – печально усмехнулся Захарыч. – Тут либо инвалиды, либо неудачники, нигде не пригодившиеся. Знаешь, сколько в нашей школе учителей с дипломами? Ты да Сонька. Может, директор еще. Остальным деться особо некуда.

Я вскочил и нервно заходил по комнате. Остановился у окна, наблюдая за жутковатыми зелеными фигурами.

– А минобороны что? Неужели переселить вас не могут? Это же зона отчуждения какая-то! Ведь уже не девяностые!

– Охолони, парень, – перебил старик. – Думаешь, один ты такой умный? В девяностые оборонка сама выживала как могла. Война, развал, коррупция… Может, Объект Кремлю уже и не принадлежит. Частник какой-нибудь выкупил. Экспериментирует теперь.

– Знаешь, Захарыч, – решительно ответил я, – поеду на выходных в город, напишу в администрацию президента! И никакой Объект мне не помешает!

– Объект… – грустно покачал головой трудовик. – Для него мы тля мелкая. Ему достаточно нас подкармливать. А вот местные царьки… Им любые перемены не в масть. Вся их власть на страхе и опасности держится. И Серафимыч наш среди них самый влиятельный.

Мы еще много говорили в то утро. Захарыч признался, как глупо стал калекой. Вышел пьяный по нужде, в фуфайке и трусах. На обратном пути поскользнулся и вырубился на пороге, ногами наружу. Ночью пошел «стальной» снег. Очнулся трудовик уже в хирургии. Потом долго осваивал протезы. Горд, что обходится без коляски. Пускай лучше дразнят за походку. С него не убудет.

Я узнал, сколько местных пострадали в разные годы, сколько приезжих поплатились за свою самоуверенность. Кому в Затворках можно доверять, а кто преданнее других «шестерит» Валентину Серафимовичу. В речи трудовика то и дело проскакивали жаргонные словечки, но спрашивать о возможном тюремном прошлом я не решился.

«Уборщики» разъехались только в начале восьмого. После двух кружек крепкого чая от завтрака я отказался. Морщась от холода, напялил валявшуюся в коридоре одежду и вышел на улицу. Небо обещало ясный морозный день. На земле от ночного снегопада не осталось практически ни следа. Только затоптанная множеством ног мерзлая слякоть и отпечатки больших колес намекали на то, что «стальной» снег не растаял самостоятельно.

Я подумал, что неплохо бы извиниться перед Соней за ночное хулиганство. Тем более что ее дом был совсем рядом, и она уже точно проснулась. Зайдя на покосившееся крылечко, я постучал в дверь несколько раз. Потом подошел к окну, в которое бросался снегом, и попытался разглядеть что-нибудь за занавесками. Меня коробило от двух вещей сразу. Ночью я мог разбить окно и впустить этот чертов снегопад… Если бы не Захарыч… А второй момент – в доме явно кто-то был. Силуэт, сидевший за столом, не оставлял сомнений, что меня просто игнорируют. Тогда уж пусть выгонит, но услышит, что мне действительно жаль.

Я вернулся на крыльцо и нащупал под карнизом запасной ключ. Оказавшись в чистом уютном коридорчике, я тщательно вытер ноги и дернул дверь жилой половины. Свет не горел, в комнате стоял приятный полумрак. К знакомой душноватой атмосфере прибавились новые запахи. Напоминало какие-то лекарства и старомодный парфюм. Женщина, сидевшая спиной к двери, проговорила странным свистящим шепотом:

– Сонечка? Ты вернулась? Забыла что-то?

– Здравствуйте, – сказал я как можно мягче, стараясь не напугать. – Извините, я думал, Соня еще дома.

– Юрочка! – радостно прошептала женщина, встала из-за стола и повернулась ко мне.

Лица у нее не было. Сплошная бугристая маска из множества шрамов и швов, соединявших островки гладкой кожи. Лишенной губ прорезью рта женщина кажется, пыталась мне улыбнуться. Я остолбенел и просто смотрел неотрывно на это несчастное существо. Судя по редким рыжим волосам, это была мать Сони. Меня окончательно накрыла паника, когда я представил, что она всегда была здесь. Тихо сидела в соседней комнате, пока мы тут… О господи… Чувствуя, как подкатывает к горлу тошнота, я поспешно выскочил из дома.

Только у самой школы меня начала отпускать крупная дрожь. Я подошел к окнам кабинета химии и грустно усмехнулся. Соня была уже на работе, проверяла какие-то тетради. Я зябко поморщился, сунул руки в карманы куртки и вдруг нащупал что-то в правом.

Снег?!

Тот самый, «стальной», с ночи? Второй снежок, который я так и не кинул, пролежал в кармане куртки всю ночь, не растаяв в холодном коридоре…

Я резко выдернул руку, рассматривая мокрые пальцы. Ничего. Ни крови, ни шипения, ни отваливающихся кусков мяса. Что во мне такого особенного? Или все вокруг разыгрывают какой-то фарс? Я сжал дрожащий кулак и громко постучал в окно. Соня открыла, испуганно глядя на меня. Покрасневшие глаза выдавали тяжелую ночь, обиды за мою выходку в них не читалось.

– У тебя ведь есть микроскоп? – спросил я.

– Я же химичка, – устало ответила девушка. – Тебе он зачем? Мозги свои рассмотреть?

– Нет. Вот это.

Я протянул ей горсть снега из кармана. Соня в ужасе отшатнулась, схватившись за раму. Но закрывать окно не стала. Вместо этого резко прошипела:

– Залезай!

Я с трудом вскарабкался, помогая свободной рукой. Соня надела перчатки и заставила вытряхнуть в большую стеклянную колбу весь снег из ладони и из кармана. Отнесла в холодильник с препаратами в своей подсобке, потом долго и тщательно оттирала мою кисть каким-то спиртовым раствором.

– Да ничего мне не будет! – раздраженно сказал я. – Сам пытаюсь понять почему. Или все это какой-то театр для приезжих?

– Ну да, – ехидно ответила девушка, продолжая оттирать руку. – Захарыч ноги оттяпал, чтоб дурачка городского позабавить. И все остальные тоже.

– Кто-то по пьяни не помнит, как искалечился. Может, отморозил. А кто-то, возможно, врет. Легенду поддерживает…

Соня влепила мне пощечину.

– Заткнись! Моя мама… Не по пьяни и не врет!

Она отошла к доске, резко сорвала перчатки и швырнула в мусорную корзину. Я почувствовал себя виноватым.

– Прости, Сонь. Я видел твою маму. Случайно. Думал тебя застать, извиниться за снежки…

Я подошел к ней сзади и обнял за хрупкие плечи. Девушка тяжело вздохнула:

– Это отчим мой. Пил как тварь. В один из «стальных» снегопадов мы его тащили домой, рисковали. А он вырвался, маму схватил и головой – в сугроб… Я ее только вчера из больницы забрала. До сих пор снится, как у нее лицо сползает багровой маской… Как она пытается крикнуть и только хрипит… Десятки операций за три года… Кожа, слизистые, даже горло и связки… Зато живая… А алкаша этого Валентин Серафимович в город увез. Говорил, что в милицию сдал. Больше его тут не видели. А снег…

Соня скинула мои руки, прошла в препараторскую и вернулась с микроскопом, колбой и какими-то инструментами. Надела более плотные перчатки и защитные очки. Пару минут возилась со всем этим и наконец поманила рукой.

Я прильнул глазами к двойному окуляру и не мог поверить увиденному. Передо мной на подсвеченном белом фоне кружились невероятно изящные и красивые снежинки серовато-стального оттенка, самых разных размеров и узоров. Именно кружились. Но не падая легким хороводом на ветру, а лежа на плоском стекле и непрерывно вращаясь на месте. Ускоряясь и замедляясь, цепляя друг друга зубцами или в одиночку. Словно маленькие шестеренки какого-то механизма. Смертельно опасного для живой плоти…

Это было необъяснимо и завораживающе, я не мог оторваться или прокомментировать. Потом заметил, что снежинки тают. Превращаются в грязно-серые капли, продолжая вращение до полного растворения.

Я наконец поднял голову. Соня смотрела на меня с нескрываемой насмешкой.

– Отвечу заранее: это просто вода. Грязная, с примесями разных веществ. Ничего необычного. Или, наоборот, нечто настолько сверхъестественное, что наши реактивы не в силах это распознать. Для тела безвредна. В отличие от ее ледяной формы…

– Это Объект сделал? Какое-то новое оружие?

Учительница химии пожала плечами и отвернулась, кусая губы. Воспоминания о том, что случилось с мамой, похоже, крепко выбили ее из колеи.

– Сонь… – Я взял девушку за руки и посмотрел в заплаканные серые глаза с покрасневшими веками. – Поехали отсюда? Вместе! И маму заберем. Будем в городе жить…

– Мы часть Затворок, Юр, – тихо перебила Соня. – Я не могу. А ты уезжай, пока про это не узнали.

Она красноречиво сжала мою руку, на которой снежинки не оставили следов. В дверь класса постучали, заставив девушку вздрогнуть и отойти. Пока она уносила все со стола в подсобку, зашел Валентин Серафимович. Молча и пристально осмотрелся, уцепился за пару грязных следов на подоконнике. Широко улыбнулся и смерил меня колючим взглядом:

– Юрий Вадимович-то у нас романтик! Чего так рано пришел? Бурная ночка?

Я не знал, что ответить, поэтому просто пожал плечами. Директор молча кивнул и вышел в коридор. На пороге обернулся:

– Ничего не хочешь мне рассказать?

Я неожиданно вспылил:

– А вы ничего не хотите мне рассказать? Или у вас не принято приезжих предупреждать об опасности? Сами должны догадываться?

Директор поджал губы, глядя на меня, словно оценивая. Смотрелось это очень высокомерно.

– Приезжие разные бывают, – ответил он поучительным тоном. – Смышленые сами расспрашивают. А те, кто себе на уме, молчат и присматриваются. А мы присматриваемся в ответ.

– И что рассмотрели?

– Что некоторые радио не слушают и в метель без шапки гуляют. «Бабушке назло уши отморожу?» – Валентин Серафимович уже откровенно насмехался надо мной. – И ведь уши-то на месте. И даже пальцы.

Я почувствовал нарастающее беспокойство. Похоже, этому человеку известно все, что происходит в селе. Оставалось прикидываться дурачком.

– Я просто успел в дом к Петру Захаровичу зайти.

«Пока снег еще белый…»

Директор наклонил голову и медленно проговорил тоном театрального судьи:

– Успел, значит? Принято. Работайте. После обсудим.

Обсудили мы только в конце февраля.

Это последняя и самая глубокая царапина в памяти о том роковом годе в Затворках.

За зиму я неоднократно мотался домой, к родителям. Каждый раз возникала мысль остаться в городе, но я всегда возвращался. Надеялся рано или поздно убедить Соню уехать со мной. После разговора в кабинете химии она совсем отдалилась. Мы редко виделись в школе, а вечерами девушка заботилась о маме, избегая даже переписок. Меня это тяготило настолько, что я начал курить. Тогда я еще не понимал, что Соня стала моей первой серьезной любовью. И последней тоже…

Ни в какие инстанции я так и не написал. Захарыч отговорил со своей прямой и бесхитростной логикой. Если все происходило под контролем «сверху», то меня явно «заткнут». Возможно, весьма радикально. А если Москва ни при чем, то мне просто никто не поверит. Загадочный Объект в лесу, полное село инвалидов, женщина без лица, терзающие плоть снежинки-шестеренки… Спустя четыре месяца я и сам уже стал сомневаться, не было ли все это пьяным бредом, как тот скелет в моем сарае. Но отчего-то местные продолжали бояться снегопадов, а радио регулярно оценивало их угрозу. Перед очередной порцией стихов Есенина…

Коллеги и жители села косились недружелюбно и общались неохотно. Словно это мне теперь было известно что-то недоступное всем остальным. Такая смена ролей поначалу даже забавляла. Валентин Серафимович смотрел холодно и мрачно, однако молчал.

«Стальных» снегопадов с той ночи в ноябре больше не было. Школьники заметно расслабились. Они по-прежнему не играли в снежки и ходили в любые осадки укутанными. Но уже не вглядывались в окна так тревожно и неотрывно. За глаза меня почему-то прозвали Роботом. А однажды Антон из шестого «Б» прямо спросил, настоящие ли у меня руки. Взяв его за пальцы, чтобы он ощутил живое тепло, я впервые увидел в глазах мальчика неподдельный испуг. А ведь он единственный, кто не боялся даже снегопадов.

Захарыч, к которому я иногда заходил в мастерскую или домой, советовал опасаться Валентина Серафимовича, повторяя одну и ту же мысль:

– Их власть держится на страхе. А «стального» снега давно не было. Тут еще ты со своим «иммунитетом».

И так уж совпало, что после очередного нашего разговора директор вызвал меня к себе. Заглянул в мастерскую и махнул рукой. Я на минуту задержался во дворе школы и закурил. Нервы это почему-то не успокоило, зато вызвало приступ кашля. По крайней мере, тогда мне казалось, что всему виной сигареты.

В кабинете Валентина Серафимовича было идеально чисто, здесь царила строгая симметрия и практичность. Сам директор сидел во главе длинного стола. Он жестом пригласил присесть напротив. Дистанция меня обрадовала.

Валентин Серафимович долго рассматривал мои руки, лежавшие на столе, потом неожиданно сказал:

– Весна близко! Все еще ничего не хочешь мне рассказать?

– Например?

– Что такое этот «стальной» снег, по-твоему?

Похоже, он выбрал тактику, при которой оппонент не может предугадать ход диалога, теряет нить и становится «легкой добычей».

Я пожал плечами:

– Секретное оружие?

– Оружие… – прищурился Валентин Серафимович. – А в чьих руках?

– Ну точно не в моих!

Я попытался засмеяться, но смех вышел нервным. Директор так недобро уставился на мои кисти, что я поспешил сунуть их под стол.

– А этого никто не знает, – мрачно ответил на собственный вопрос Валентин Серафимович. – Даже Объект.

Он встал из-за стола и начал медленно прохаживаться по кабинету под портретом молодого президента.

– Выбросы, радио, шестеренки под микроскопом, люди в противогазах… Все выглядит как дешевый фантастический триллер. Но что, если Объект не генерирует этот… «снег»… а изучает? Получил откуда-то и теперь пытается контролировать? Не всегда успешно.

Мужчина резко остановился и принял напыщенную позу.

– А знаешь почему? Потому что он живой!

– Кто? – переспросил я. – Снег?

– Именно! Звучит бредово. Но я здесь живу уже очень давно. Помню самый первый «стальной» снегопад. Помню каждый из них! Изучал, наблюдал, анализировал… Чудом не пострадал. Сам по себе снег из металлов не уникален – любой астроном подтвердит. Только не для нашей планеты. И если это металл, то какой? Что-то внеземное, метеоритное? Полностью распадается на атомы, когда тает? Допустим. Но почему эти шестерни столь избирательны? Одежда цела, а плоть – на молекулы?

Ответов у меня не было. Вопросы, которые задавал директор, и правда казались логичными, но почему-то мне в голову не приходили. Собеседник продолжил, важно подняв указательный палец:

– Потому что они не только живые, но и разумные!

Он выдержал паузу, наслаждаясь моим искренним удивлением, потом вернулся в свое кресло и начал объяснять:

– Люди быстро научились бояться снега. Любого, от греха подальше. Калек становилось все меньше, а «стальных» снегопадов – все больше. Но рано или поздно кто-нибудь все равно получал увечья. По пьяни или по глупости…

– Или не по своей воле, – вставил я, вспомнив Сонину мать.

Директор подозрительно прищурился, словно уловил намек на что-то другое, но продолжил:

– И как только стальное окрашивалось красным, «особые» снегопады прекращались. Порой – до следующей зимы. Снег будто хищник или древнее божество, получал свою жертву и успокаивался. Эта схема всегда работала. До сих пор…

Последние слова были сказаны с неприятным нажимом. Я посмотрел в насквозь прожигающие глаза директора. В моей груди, казалось, тоже завертелись какие-то шестеренки, ускоряясь и сбиваясь с ритма. Захотелось вскочить и выбежать из кабинета, но за моей спиной открылась дверь, и в кабинет вошел высокий широкоплечий мужчина. Кузнец, с супругой которого директор крутил роман, если верить Захарычу. И я понял, что своим ходом мне отсюда уже не уйти. Валентин Серафимович подошел сбоку и навис надо мной, опираясь на стол крепким кулаком.

– Поэтому спрашиваю последний раз. Ничего не хочешь мне рассказать?

Я решил блефовать.

– Ладно, вы меня раскусили. Я один из них.

Звучало не слишком убедительно. Кто такие «они», я понятия не имел. Но играть пришлось до конца.

– Отпускаете нас с Соней… Софьей Максимовной в город, я высылаю вам подробности. Объект закроют, «стального» снега больше не будет.

Директор молча переглянулся с кузнецом, потом снова посмотрел на меня и вдруг расплылся в широкой ядовитой улыбке:

– Ах ты, маленькое брехло!

Его кулак со здоровенной золотой печаткой врезался мне в челюсть, вытряхнув сознание.

Я очнулся, сидя на стуле в одних трусах, в полумраке какого-то длинного помещения. Было очень холодно, спина затекла, пошевелиться мешали веревки, стянувшие тело. Челюсть болела, в голове отдавался каждый звук. В тусклом желтоватом свете лампочек тут собралась, наверное, половина села. Многих я знал, а кого-то видел впервые. Костыли и подвязанные рукава выдавали людей, пострадавших от снегопадов. Теперь все они ждали ответов. Или наказания. Виноват ли я хоть в чем-то, их едва ли интересовало.

Валентин Серафимович стоял в свободном полукруге, спиной ко мне. Бо́льшую часть пламенной речи я, кажется, пропустил.

– Так что я спрашиваю вас, дорогие сограждане, – гремел голос директора, – если снег сегодня не соберет урожай, не возьмет ли он через год двойную плату?

Палец оратора указал в мою сторону.

– Мы не знаем этого человека! Даже те, кому поручили узнать его поближе, мало что выведали.

При этих словах Захарыч в толпе опустил голову, а Соня, которую я разглядел не сразу, закрыла лицо руками и поспешила к выходу. Увидев знакомые ворота, я осознал, что нахожусь в своем сарае. Похоже, тот скелет мне все-таки не привиделся… Впору позавидовать, что одежды на нем оставили побольше. Интересно, кем был мой предшественник? Его тоже не тронул снег? Или у местных традиция – приносить в жертву пришлых? Горечь предательства и ужасные предчувствия навалились разом. В груди закололо.

– Мы годами страдали! – завопил Валентин Серафимович.

– Да! – отозвалась толпа.

– Чужак не страдал вместе с нами!

– Да!

– Пусть снег заберет чужака вместо нас или наших детей!

– Да-а-а!

– Фанатики и убийцы! – усмехнулся я, как только голоса стихли. – Меня же ваш снег не берет…

– Возьмет, – уверенно ответил директор. – Если правильно подать.

В длинной шубе и меховой шапке он напоминал вставшего на дыбы медведя. И только сейчас я заметил в его руках снеговую лопату.

Валентин Серафимович поднял руки и помахал в сторону ворот. Снаружи послышался шум двигателя. Толпа расступилась. В сарай, впритирку по ширине ворот, медленно вползала задним ходом «Газель». Вместо привычного синего тента у машины был белый рефрижератор. Грузовичок остановился в пяти шагах от меня, двигатель умолк. Из кабины вылез человек с еще одной лопатой, в плотном комбинезоне и защитных очках поверх лыжной шапки, скрывающей лицо. Но крупную фигуру кузнеца-рогоносца не узнать было сложно. Повинуясь жестам директора, он открыл дверцы холодильной камеры. Зрители зашептались и в ужасе попятились от машины.

Я горько усмехнулся и покачал головой. Если меня не сожрут шестеренки, то все сделает холод. Лучше бы я пошел в армию…

В голове пел «Сплин», пока муж и любовник Эллы Илларионовны закидывали меня снегом. Если до этого я замерзал, то сейчас, под тяжелым холодным покровом, почувствовал, что отогреваюсь. Лишь больно кололо в груди.

Когда я окончательно превратился в сугроб, из которого торчала только голова, в сарае наступила полная тишина. Мне казалось, что я слышу тихое шуршание миллиардов шестеренок, покрывающих мое тело. Но вреда они мне по-прежнему не причиняли.

Люди смотрели, затаив дыхание. Толпа во все времена безмозгла и кровожадна. Гладиаторы, пытки, казни, трэш-блогеры и снафф-контент… «Хлеба и зрелищ!» Если шестерни все-таки вгрызутся в мясо, эти убогие испытают экстаз? Хорошо хоть детей не притащили. Может, у них еще есть шанс вырасти людьми…

Валентин Серафимович был явно разочарован. Он несколько раз обошел вокруг сугроба, остановился в поле моего зрения и прошептал:

– Кто же ты такой, ублюдок?

– Я ж говорил, – улыбнулся я. – Один из них. Из невкусных.

– Ах из невкусных, – зло улыбнулся в ответ директор. – Может, просто соус не тот?

Он резко размахнулся и лопатой ударил меня по лицу. Переносица хрустнула, в глазах поплыли цветные узоры, и сделалось горячо. На серую рыхлую массу возле моей шеи закапала кровь. Снег зашипел и задымился, напоминая какой-то дешевый спецэффект. Глаза Валентина Серафимовича готовы были выскочить из орбит.

– Начинается! – крикнул он, радостно поднимая лопату над головой.

В это время «Газель» завелась и медленно поползла к выходу из сарая. Освободившееся место тут же заполнили селяне с горящими хищными взглядами. И в этот момент я тоже понял, что начинается.

В груди закололо просто нестерпимо, но это, похоже, было не сердце. Как будто легкие наполнились жидким огнем. Или, наоборот, чем-то неистово ледяным.

Все мое снежное покрывало вдруг разом поднялось в воздух, словно рой насекомых. Огромное стальное облако на секунду повисло над людьми. Я с удовольствием наблюдал, как на их лицах кровожадность сменяется ужасом. Только бы все это чудо не улетело через крышу, оставив меня на растерзание заведенным фанатикам! Но вышло иначе.

Толпа завопила. Крича и расталкивая друг друга, люди рванули к выходу, перекрытому медленно выезжающей «Газелью». Десятки рук бешено забарабанили по дверцам рефрижератора. Часть роя мигом слетела вниз и ринулась в выхлопную трубу. Двигатель заглох до того, как водитель прибавил скорости. Выход оказался полностью блокирован.

– Толкаем! – заорал директор.

Напуганная толпа могла вытолкнуть машину, как пробку из бутылки шампанского. Но снег пришел за своим урожаем.

Жуткие зрелища часто бывают необъяснимо притягательными. Не хочется смотреть, но взгляд отвести невозможно. В этот раз снег не был таким избирательным. Не выискивал незащищенные участки. Он изголодался не на шутку – проникал в рукава, штанины и за воротники. Люди визжали и хрипели, фонтанировали кровавыми брызгами и оседали кучками зимней одежды. Валентин Серафимович неподвижно стоял с лопатой в руке, покрытый кровью односельчан. Он развернулся ко мне с обезумевшим лицом, размахнулся… Рой снежинок поднял его в воздух, закрутил, практически завязывая в узел, и из распахнувшейся шубы вывалилась куча лишенных плоти костей и лопата…

Я понимал, что, потеряв сознание, точно замерзну. Но не отключиться после всего увиденного просто не смог…

Теперь, спустя двадцать лет, любой назовет эти строки бредом. Да, среди моих лекарств все больше наркотических. Но в реальности своих воспоминаний я уверен. Как и в реальности рака, «доедающего» мои легкие.

Я так и не понял, почему снег выбрал меня. Я стал для него своим, случайно вдохнув пару снежинок? Может, среди них оказался аналог пчелиной матки? Этакая «Снежная королева»? Как бы то ни было, кроме меня, в том сарае не выжил никто.

Я очнулся через сутки в районной больнице, с пневмонией и легкими обморожениями. Узнал от врачей, что в Затворках произошла трагедия. Десятки людей сгорели при пожаре в местном ДК. Думаю, это Объект замел следы до приезда полиции. Мое имя не фигурировало, меня никто не допрашивал. Но кто сообщил обо всем на Объект? Я хотел верить, что это Соня пыталась меня спасти. И не хотел думать, что был для нее только заданием… Больше о них с мамой я с тех пор ничего не слышал.

После репортажей о «пожаре» оставшихся жителей все-таки переселили. Затворки остались точкой на карте и царапинами в моей памяти. Я так и не смог их залечить – ни быстро растаявшим браком, ни алкоголем, ни психотерапией. Узнав страшный диагноз, я понял, что это расплата за спасение. Когда химиотерапия и лекарства перестали справляться, я уехал в Затворки. Насовсем. Родители не возражали: наблюдать мое угасание было бы тяжелее.

Здесь вместе со мной еще доживает кое-кто из стариков. Нет больше ни школы, ни больницы, ни магазинов. Остались только традиции.

Я проглотил россыпь таблеток и закурил, шумно выдыхая единственным легким. Посмотрел на часы ноутбука, потом на искрящийся белый снег за окном. Прислушался к ощущениям в груди. Похоже, угроза минимальна. Так и скажем.

Я откашлялся, пододвинул поближе томик Есенина и включил радиопередатчик.