Григорий Артемьевич Арутинов в Армении

Армения. Откуда так сильна моя тяга к ней? Такая верная дочерняя любовь, которая временами подсказывает безошибочность оценки отдельных явлений, ситуаций, людей. Откуда? Мало ли кто учился, прожил десять лет - это не так много. Я всю жизнь благодарна дяде - Григорию Арутюняну, привившему мне «вакцину» бессомневающейся преданности земле, истории, своему народу, «вакцину» единения с ним. Так он жил сам, это я видела, будучи рядом, - только интересы Армении, ради них делал все, хорошо ли, плохо ли, но так, как видел, как понимал, как удавалось. Жизнь свою он отдал безоглядно Армении. Это я видела, нечаянно училась этому, потому люблю.

Помню 1949 год. По-моему, приезжал именно тогда Б. Кобулов, начальник СМЕРШа, и остановился в нашей гостевой комнате. Приходил поздно и рано уходил, был он невероятно располневший, в военной форме. Его приезд был связан с решением МГБ СССР о высылке всех, имевших какие-либо отношения с зарубежной родней или в чем-то подозревавшихся. Высылку должны были произвести за 24 часа. Дядя был очень угрюм, несколько раз ездил на вокзал и, как потом я узнала, кого мог, освобождал от тяжкого наказания, в основном участников войны или награжденных советскими орденами.

Долго в народе его упрекали за 1949 год, да и он сам, по-видимому, тяжело переживал свое бессилие перед несправедливым решением, проводимым в жизнь сотрудниками СМЕРШа. В 1953 году, сразу после ареста Берии, он подготовил решение бюро ЦК Армении о пересмотре дел высланных из Армении лиц и обратился в ЦК КПСС с этой просьбой. Привожу документ, копия которого была в бумагах дяди.

Строго секретно

Особая папка

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Центральный Комитет Коммунистической Партии Армении

№ Б.ЗЗ/1-ОС.П. 28 июня 1953 г.

Выписка из протокола № 33 заседания бюро ЦК КПА

от 6 июня 1953 г.

О заявлениях лиц, высланных из пределов Армянской ССР в Алтайский край на основании приказа МГБ СССР от 28 мая 1949 года.

1. Ввиду наличия ошибок, допущенных при осуществлении приказа МГБ СССР от 28 мая 1949 года, считать необходимым провести проверку всех дел на лиц, высланных в 1949 году из пределов Армянской ССР в Алтайский край.

2. Поручить министру внутренних дел Армянской ССР т. Марти-росову Г. поднять вопрос перед МВД Союза ССР о возвращении дел на лиц, высланных из Армянской ССР для проверки на месте.

Секретарь ЦК КП Армении (Арутинов Гр.)

1 экз.________________

ЦК КПСС

«Джермукская застава»...

Время бежит, и каждый час приносит все увеличивающиеся трагедии. 16 сентября 1992 года по телевизору в новостях передали, что город Кафан (Армения) обстреливается из Азербайджана, обстреляли село Ераз (в переводе - мечта, сон) - это шестьдесят километров от Еревана. В информации была фраза: «Джермукская застава».

Резануло сердце: Джермук - это прекрасное место с горячими источниками, вода по составу близка к карловарской в Чехии, ледяная горная река, скалы, ущелья, а какое звездное там небо, как будто другой мир! Я ездила туда в 40-х годах с родными. Там было одно только трехэтажное здание - госпиталь для фронтовиков. Дядя задумал построить в Джермуке курорт всесоюзного значения. Помню дома, в Ереване, на его столе открытую папку с бумагами - анализ воды, статьи курортологов о возможностях Джермука, особенностях высокогорного расположения. Мы сидели на траве ночью: дядя, тетя, я, министр здравоохранения В. Мравян, главный архитектор Еревана М. Григорян и тогда молодой секретарь ЦК Компартии Антон Кочинян с женой. Они тихо запели армянскую народную песню, потом еще одну, другую. Эта была незабываемая ночь.

Много лет спустя, когда Кочинян стал уже первым секретарем Компартии Армении, у нас с ним неожиданно возникла теплая дружба, длившаяся до его кончины. В конце войны в Джермуке началось активное строительство. После операции дядя два года подряд ездил туда на отдых, жил в финском домике-времянке. О лечении еще там не могло быть и речи, но дядя считал, что присутствие руководителя республики даст толчок строительству, привлечет большее внимание. Дядя там много рисовал, и у меня сохранились его рисунки. Курорт теперь есть - туда идет хорошая дорога, и летают самолеты.

«Джермукская застава». Странное сочетание...

Когда дядя приезжал по делам в Москву, он останавливался в гостевой квартире при Армянском постоянном представительстве. Это было здание, построенное при Екатерине II архитектором Казаковым по заказу крупного вельможи того времени Лазарева, армянина по происхождению, для Института восточных языков.

Там в 40-50-е годы помещался Дом культуры Армении, где училась самая талантливая армянская молодежь, занимавшаяся искусством. Это были курсы типа аспирантуры, но образование давали более широкое и готовили целенаправленно тех, кто нужен республике. Там же имелось общежитие. Время было послевоенное, голодное. Мои друзья - композиторы Арно Бабаджанян, Александр Арутюнян, Эдвард Мирзоян, Адам Худоян жили и учились здесь. На фоне серьезных занятий композицией у лучших педагогов Московской консерватории они постоянно шутили, разыгрывая друг друга и окружающих. Их юмор и талант создавали удивительную атмосферу постоянной радости.

Помню, однажды, когда я была в Москве вместе с родными, дядя предложил мне позвать к чаю вечером моих друзей. Была вся четверка и директор Дома культуры Саруханов, милейший, интеллигентный человек, за каждым питомцем он следил, как строгая мама. 1947-1948 годы, мои друзья впервые приглашены домой к первому секретарю ЦК Вечер прошел исключительно тепло и весело. До сих пор Э. Мирзоян, когда мы, разговаривая, уходим в прошлое, вспоминает о том, как по-детски искренне, непосредственно хохотал над их остроумными рассказами Григорий Артемьевич Арутинов, с которым они до этого не были близко знакомы. С тех пор мои друзья стали навсегда друзьями моих родителей. Дядя никогда не забывал их, радовался успехам и внимательно следил за творческим ростом.

Уже в молодые годы они были отмечены высокими званиями республики, так как к этому времени их талантливые произведения стали гордостью Армении.

Теплые отношения взаимопонимания складывались у дяди и с такими выдающимися личностями, как художник Мартирос Сарьян, поэт Аветик Исаакян, академик Иосиф Орбели, академик Виктор Амбарцумян, народный артист СССР Вагарш Вагаршян.

Мартирос Сарьян, всемирно известный армянский художник, чья выставка еще в начале века состоялась в Париже, в конце 40-х годов попал в число «формалистов» (устами и руками) президента Академии художеств СССР А. Герасимова. В ответ на это Арутинов предложил выдвинуть Сарьяна в депутаты Верховного Совета СССР, тем самым превратив его в лицо неприкосновенное. (Тогда так делалось.) Дядя по дороге на сессию в Москву пригласил Мартироса Сергеевича с собой - то есть в вагон, в котором он ехал сам как первый секретарь ЦК. В дороге Мартирос Сарьян часто просил позволить ему нарисовать дядю. Тот категорически отказывался. Сарьян впоследствии вспоминал: «Каждая моя личная встреча с Арутюняном добавляла еще одну важную подробность (красивую деталь, прекрасный штрих) в мое целостное восприятие сущности этого человека. Конечно, проникнуть во внутренний мир личности нелегко, но деятелю искусства и особенно художнику такое умение необходимо. Ведь именно это проникновение и создает ту животворную почву, на которой расцветает настоящее искусство.

При каждой новой встрече с Арутюняном я замечал, как он становился все более умудренным и целенаправленным человеком. Когда же я предложил ему уделить время для написания его портрета, он посоветовал мне больше писать портреты передовых рабочих, колхозников и вообще трудящихся.

«Строят жизнь они», - заключил Григорий Артемьевич».

Недавно директор музея М. Сарьяна в Ереване Шаэн Хачатрян обрадовал меня - он нашел в архивах мастера небольшой карандашный портрет Григория Артемьевича. Перед отъездом из Еревана дядя, сам любивший рисовать, послал свои акварельные краски (кто-то ему подарил хорошие) Сарьяну. Позже я во все свои приезды имела радость встреч с этим мудрым и спокойным человеком. Как-то во время выставки в Москве я была в гостинице у него и его жены Лусик Лазаревны, всегда печальной и удивительно тонкой женщины, отцом ее был известный писатель Г. Агаян. Мартирос Сергеевич передал билеты на свою выставку - они были сделаны так, что половина длинной полоски билета оставалась пустой, я попросила его нарисовать на этой половинке ослика, Арарат и тополь. Шутя, он на каждом билете сделал тушью наброски с подписью, и я их вставила в рамки.

Внутреннее достоинство и мудрость, скромное, спокойное общение, размеренная речь, энергичность, но не суетливость, доброжелательность - таким был М. Сарьян, таким был и А. Исаакян, крупнейший национальный поэт, который с 30-х годов, вернувшись из Франции, жил в Ереване. Ему был подарен дом в конце 40-х годов так же, как и А. Хачатуряну, и М. Сарьяну. Исаакян написал дяде письмо с сердечной благодарностью.

Я помню свой последний приход в дом к Сарьяну. Ему было около девяноста лет. Мы пили чай, тихо о чем-то говорили. Он захотел подарить мне литографию своей последней работы - портрет Комитаса, - попросил ручку и по-армянски начал подписывать лист. Сын Лазарь и помощник Шаэн подсказывали ему слова, но он упрямо написал так, как хотел, тронув меня своей ласковой улыбкой, и тихо сказал: «Ты знаешь, они думают, что я так стар, что уже не знаю, что писать».

Чудесная семья Сарьяна, с несколькими ответвлениями, Сын Лазарь был женат первый раз на подруге по фронту сибирячке Гале, она прекрасно научилась говорить по-армянски, стала родной в семье, родила троих детей. Потом что-то у них разладилось, она ушла от мужа, но осталась жить там же на территории дома - около основного дома-музея с мастерской и квартирой Сарьяна был построен двухэтажный особнячок для сына с женой и внуков. Там и осталась Галя. Позже Лазарь, или, как его звали дома и друзья, Зарик, женился снова, родились две девочки. Не стало Мастера, его жены. Все продолжали жить рядом, как одна семья. Росли дети, новые внуки. Но страшная трагедия постигла новую семью Лазаря - в 1991 году в трудные дни блокады Армении, погибла его дочь и тяжело пострадала жена. На них налетела машина. Так же, в автомобильной катастрофе, много лет назад погиб старший сын М. Сарьяна. За рулем сидел Лазарь, и этот шрам не зажил в его душе, прибавился новый.

Прекрасный музыкант-композитор, после смерти дирижера, профессора К.С. Сараджева, он возглавил консерваторию в Ереване. Мудрый, как и отец, верующий в вечную жизнь, вегетарианец, спокойный, сдержанный... Я не смогла ему выразить свое сострадание - не звучал голос, не писала рука.

Время идет. После долгой тяжелой болезни не стало и Лазаря Сарьяна. Большая, ветвистая семья, перенесшая трагедии, драмы, сейчас без стержня, без сил. Но появится новое дыхание, я уверена, горе, трудности отодвинутся, и музей Мастера снова будет живым и нужным всем, а внуки и правнуки станут черпать силы в атмосфере его мудрого мастерства, в ауре его красок, мироощущении, в его добром искусстве. И находить в нем силы, вкладывать свою любовь в продолжение Его жизни в Вечности.

В 2000 году было 100-летие Григория Артемьевича Арутинова (Арутюняна), моего дяди. К этому времени я подготовила сборник воспоминаний, которые я стала собирать сразу после его смерти - Мартирос Сарьян, Арам Хачатурян, Виктор Амбарцумян, Марк Григорян, а позже Сильва Капутикян и другие. Спонсором был мой сын. Мы издали сборник в Институте истории Армении, презентация книги была приурочена к 100-летию Арутюняна и прошла в Академии наук Армении. Я благодарна тогдашнему Президенту Армянской Академии наук Фаддею Тачатовичу Саркисяну за помощь в организации вечера в зале Академии.

Выступали деятели науки, искусства, партийные руководители прошлого. Все говорили о роли Григория Артемьевича в строительстве Армении, ее науки, искусства, архитектуры, промышленности, сельского хозяйства. Президиум Академии наук обратился в Правительство Армении с просьбой увековечить имя Арутюняна названием улицы и стипендией в Университете. Ответа не было.

Примерно в это же время в Ереване вышла моя книга «С любовью и печалью». Презентацию русского издания сделала в Союзе армянских женщин Люся Тер-Петросян, жена Президента Армении. Была презентация в Армянском обществе культурных связей, где Сильва Капутикян сказала, что моя книга должна быть издана на армянском. И мой друг, архиепископ Месроп Ашчян, с которым я познакомилась в 1989 году в Нью-Йорке, сказал, что берет это на себя. Презентация армянской книги в прекрасном оформлении художников-дизайнеров состоялась в музее А. Хачатуряна.

Доброе отношение владыки Месропа незабываемо. Мой каждый приезд в Ереван владыка обставлял как праздник, приглашал гостей, вез нас за город, где устраивал ужин с прекрасными словами, не говоря уже о еде. Устраивал праздники в саду храма Мугни. С тех пор, как архиепископа нет, я езжу туда к его памятнику (автор - сын Сильвы Капутикян, скульптор Шираз), у школы, которую построил архиепископ, а потом спускаюсь к храму, где все напоминает о нем. Настоятель помнит меня, помнит, как готовилась моя книжка, встречает тепло, собирает мне красные яблоки. Я оставляю деньги для храма и смотрю на прекрасный сад, который создал владыка Месроп. Спасибо ему за все.

Я пишу здесь об Араме Хачатуряне, хотя он жил в Москве и мои основные встречи происходили с ним там. Но он сын армянского народа, похоронен в Армении и уже навечно связан с ней. Арам Ильич Хачатурян - живой, эмоциональный, активный, неравнодушный, - таким он был в нашей жизни и, казалось, он всегда будет в ней, так же как и она ощущается постоянной, пока мы в ней. Хачатурян отличался и внешне - выше среднего роста, с крупными выразительными чертами лица, густой копной вьющихся волос, с выражением удивления в больших красивых глазах.

Впервые я увидела Арама Ильича в Ереване в конце войны. Он приезжал с Ниной Владимировной и сыном Рэником. Всей семьей они были в доме моих родственников - тот теплый день никогда не исчезнет из памяти. Милая, изящная Нина Владимировна с живой грацией и девичьей непосредственностью плавно станцевала несколько па армянского народного танца. Маленький Рэник возился с миниатюрной моделью пушки. Юношески горячо говорил Арам Ильич о своих творческих планах, встретив в лице моего дяди внимательного собеседника и почитателя его таланта. Позже, уже когда моих родных не стало, Арам Ильич продиктовал на пленку воспоминания о дяде и о том вечере в частности. Но это потом. А тогда были молодость, прекрасные планы, силы, талант, вдохновение и возможность осуществления всех творческих замыслов. Результатом того разговора стало решение правительства Армении дать возможность Араму Ильичу работать в Армении, ему был построен и подарен небольшой особняк с садом, где он мог жить, работать, приезжать сюда в любое время и чувствовать себя в Армении дома. Сейчас там музей Хачатуряна.

Часто бывала в квартире Арама Ильича на Миусской, когда писала о его музыке в кино. Обычно он ждал меня утром. Арам Ильич был хлопотливым и гостеприимным хозяином. Это было и кавказской чертой, и, к сожалению, необходимостью. Нина Владимировна жила этажом выше со своими родственниками, спускалась к завтраку, волнующе-рассеянная, отрешенная от быта. Араму Ильичу обычно помогали с покупками продуктов поклонники его творчества, но все хозяйственные вопросы были на нем и тогда и позже, когда они переехали на улицу Огарева.

Входная дверь в новую квартиру Арама Ильича была дубовая, массивная, с медной ручкой. В квартире - ковры, много полированного дерева. Холл, столовая-гостиная с раздвижной деревянной стеной в рабочий кабинет хозяина, где стояли рояль, конторка, диван, низкий столик. Стенной шкаф занимал всю стену, напротив окна, за стеклами шкафа масса фотографий: Арам Ильич с женой и Папа Римский, Арам Ильич с женой и Чарли Чаплин, Арам Ильич с женой и другие знаменитости. Из холла вела дверь направо в комнату их сына Рэника (Карэна), а налево - внутренний коридор, куда выходили спальня Арама Ильича и Нины Владимировны, ее рабочий кабинет, ванная комната, хозяйственная комната перед кухней, кухня и кладовая. В стеклянной горке в столовой, на столиках, шкафчиках много подарков из разных стран. Помню, как однажды, когда Арам Ильич только вселился в квартиру дома Союза композиторов, он вошел с овальным предметом в руках (я ждала его, так как писала в то время диссертацию о его киномузыке) и спросил: «Угадай, что это?» - «Зеркало?» - «Нет, прекрасная черная доска для унитаза», - он искренне радовался каждой мелочи.

В Большом театре на премьере «Спартака» в постановке Якобсона Арам Ильич очень волновался, мы сидели рядом, и вдруг он произнес: «Ты видела, что у меня красный жилет? Как он смотрится?»

Помню его шестидесятилетие. Пришла утром к нему вместе со своей пятилетней дочкой. В подарок принесла красивый старинный стеклянный кубок для вина. Дома были он, жена и дочь от первого брака Нунэ. В столовой на отдельном столике стоял огромный шоколадный торт, его прислала певица Кнарик Григорян. Нина Владимировна беспомощно обратилась в никуда: «Нарежьте кто-нибудь торт». Он так и остался нетронутым. Потом повела мою дочь в свою комнату, показала коллекцию кукол и предупредила: «Только не трогай». Уходя, моя маленькая дочурка сказала: «Какая странная семья». Через несколько дней я встретила Арама Ильича, он обиженно спросил: «Почему ты меня не поздравила?» - «Как? - удивилась я. - Вам не понравился бокал?» - «Он прекрасный, но не было телеграммы, и в истории твоего поздравления не останется». Таких милых встреч было много.

Пришла к нему в больницу. Говорим о жене. Он ее ждал. «Нина, конечно, опаздывает. Она много пишет, печатает, слушает сама. Это очень важно - не потеряться. Ведь моей женой быть не просто. Вы неправильно живете. Быт не должен так заедать. Надо временами уезжать на несколько дней из дому. Муж должен ревновать слегка, знать, что у жены своя жизнь. И дети должны все понимать. А то, что ваш сын увлечен рок-музыкой, это хорошо, главное - сильное увлечение, фанатичное. Тогда человек всегда выберется».

В это время пришел к нему корреспондент за интервью. Арам Ильич сразу вошел в роль. Распорядился, где поставить диктофон, как кому сесть, вызвал звонком медсестру, сказал, чтобы принесли чай, уточнил, сколько сахара, сколько лимона и чтоб без косточек, затем потребовал два термометра под обе руки (может быть разница) и приготовился говорить.

В больнице я делала записи бесед с ним. Он рассказывал с болью о постановлении 1948 года, когда его обвиняли в формализме и освободили от обязанностей секретаря Союза композиторов СССР. «Какой же я формалист, оторванный от народной музыки? Недавно был в Армении, в Гориси пели мою песню из фильма «Пэпо». Подхожу, спрашиваю: «Что вы поете?» Говорят: «А это народная песня, у нее нет автора».

В больнице лечился и композитор Д. Кабалевский. Арам Ильич радовался этому: «Живем в одном доме, а встречаемся очень редко, недосуг, здесь у нас радость общения, хотя и споры иногда, но в то же время беседы - "подмосковные вечера"».

Также говорит о Кабалевском: «Какой-то он очень правильный. Я его спрашиваю: скажи, у тебя есть недостатки? А он отвечает: "Да, я люблю женщин". Понимаете, он говорит: вот Икар летел к Солнцу, крылья обгорели, но зато стремление какое - к Солнцу! Так он во всем очень «правильный». Он не против додекафонизма и других направлений, он просто именно так мыслит, и музыка его, к сожалению, не интересна, хотя он прекрасный теоретик, лектор, публицист, он, как Б. Асафьев, который великолепно анализировал творчество разных композиторов, а сам писал "Бахчисарайский фонтан"».

Будапешт. 1968 год. Премьера «Спартака» в постановке Ласло Шереди. С утра Арам Ильич волнуется, спрашивает о каких-то мелочах, нервничает, тут же говорит о заказанных дубленках для домашних, потом искренне признается: «Все балетмейстер напортил, снял "Реквием" в конце балета, здесь гибель Спартака предрешена, восстание гладиаторов заранее обречено на провал, меня привлекла в истории Спартака именно героика, его высокий дух, романтизм. Это не мой замысел. На премьеру я, конечно, пойду, но кланяться не выйду». И вот вечер. Нарядный зал Будапештского оперного театра, сверкающие люстры, элегантная публика, особая атмосфера предвкушения театральной премьеры. Мы сидели с Арамом Хачатуряном в центральной ложе напротив сцены (я как корреспондент ТАСС). Начинается балет. Фригия - балерина Жужа Кун - великолепна. К концу первого действия ясно, что успех безусловен, буря аплодисментов, все встали, многие плачут, вызывают автора. Арам Ильич, возбужденный, растроганный, по-детски счастливый, вышел на сцену кланяться.

На I Международном московском кинофестивале в числе гостей был известный американский режиссер и продюсер Рубен Мамулян, в 30-е годы поставивший в кино знаменитый мюзикл «Оклахома».

Арам Ильич решил пригласить его на дачу. Ожидая приезда гостя, он сказал: «Его у нас долго не упоминали - что-то он не так сказал. Нельзя так с большим художником». Дача Арама Ильича - двухэтажная деревянная постройка в поселке Снегири. Обычная подмосковная дача 30-х годов.

Подъехала машина, вышел Мамулян (кстати, по-русски он говорил хорошо, так как был уроженцем Тифлиса, в детстве уехал с матерью в Париж - она, кажется, была ученицей Айседоры Дункан). Арам Ильич говорит: «Я хотел, чтобы вы посмотрели мою виллу». Мамулян, оглядевшись, лукаво улыбнулся.

В конце 60-х или начале 70-х годов в Москву по приглашению Союза писателей приезжал Артур Миллер со своей второй женой - первой была знаменитая Мэрилин Монро.

Инга Миллер, фотограф по профессии, делала книгу - фотоальбом с подписями Артура Миллера. Хачатурян был в ее списке. Арам Ильич болел, лежал, но быть представленным в альбоме очень хотел. Он поручил кому-то купить разные фрукты, напитки. Стол был красиво накрыт. Арам Ильич в нарядном халате ждал в кресле гостью. Звонок в дверь. Вошли, как влетели, две женщины в дубленках (одна - Тамара Маме-дова - сотрудница Союза обществ дружбы с зарубежными странами (СОД)). Инга Миллер быстро пощелкала аппаратом со всех сторон и исчезла также стремительно и молча.

Он очень переживал, что статьи, которые диктовал для журнала «Советская музыка», так редактировали, что не оставалось его манеры говорить, особенностей лексики, хода мысли. «Они делают нас всех одинаковыми - будет ли это Шостакович, Кабалевский или я, - все говорим, как редактор этого журнала».

В личном письме, которое хранится у нас дома, у Арама Ильича вырвались такие слова: «Я живу под фарами прожекторов, но я очень одинок».

Смерть Арама Хачатуряна застала меня в Ереване. Был май 1978 года. Он завещал похоронить себя в Армении. Я присутствовала на трехчасовых переговорах руководства Армении с Москвой. «Хоронить в Москве» - решение Хренникова. «Хоронить в Ереване» - позиция Армении (и завещание композитора). Звонки по телефону каждые 15-20 минут, советовались по инстанциям. Наконец «доложили» Суслову, Косыгину. Окончательное решение: «В Армении».

Лил сильный дождь. Поздний вечер. В аэропорту деревянные подмостки, на которых стоит Армянская государственная капелла под управлением народного артиста СССР Чекиджя-на. Самолет с гробом приземлился. Под страшным ливнем звучит пение хора. Картина греческой трагедии. Гроб с телом ставят в фойе оперного театра. На другой день толпы со всей Армении пришли прощаться со своим великим сыном. Главный проспект был усыпан ковром цветов - последний путь Композитора. Звучала его музыка. Он лежит рядом с Комитасом, Уильямом Сарояном, Мартиросом Сарьяном...

Часто перечитываю его воспоминания о дяде, включенные в вышедшую в Ереване книгу, где он, в частности, написал: «Григорий Артемьевич в моей биографии сыграл огромную роль даже в самой направленности моего искусства. Я не знаю, как скажут музыковеды о сплаве в моем творчестве армянского, где-то закавказского, но, конечно, главным образом, армянского начала с традициями русской музыки, современной музыки, мировой музыки, но он и в этом смысле сыграл для меня очень, очень большую роль, так как благодаря ему я начал думать, что армянское - это главное зерно, которое должно быть отражено у меня в творчестве».

Молодость - неповторимая пора жизни. Написала эту фразу и ушла в раздумье. Годы, о которых я сейчас вспоминаю и называю молодостью, были освещены радостью от встреч с чудесными людьми, от ожидания этих встреч, от безоглядного сознания, что они возможны. Пусть было тридцать мне, да и больше, пожалуй, а тем, кого вспоминаю, больше намного. Но как не молодостью назвать время, когда не сомневаешься, что захочешь увидеть - и увидишь, и все только от тебя зависит. Жила в Москве, рядом бесконечно любимые мои дети, но душа часто бывала тревожна, хотелось на юг, «к себе», к какому-то иному человеческому контакту, иным отношениям, существующим в моем внутреннем мире и вновь оживающим только там, где остался «дом детства».

Зима. Серое московское небо. Конец 60-х - начало 70-х годов. В кухне в окно виден чудный Кремль. А я представляю синее небо, горы. И начинается период «сидения у окна». Как бы это ни называла - депрессией, тоской, - бесполезно, но знала, что надо ехать, встать и ехать в Армению.

Все менялось, как только сходила с трапа самолета. Земля, казалось, передавала мне свое тепло, твердость, силы, радость. Все становилось другим, хотелось жить. Депрессии не оставалось и следа.

Куда я ехала? В гостиницу или к подруге Терезе, дней на пять-шесть, иногда десять. Не хватало времени. Надо было успеть съездить в Гегард, Гарни, Эчмиадзин, еще куда-нибудь, в мастерские художников, встретиться с друзьями и, забыв о часах, говорить, слушать.

С Саркисом Мурадяном, уже известным художником, мы звонили Паруйру, его любимому другу, тому Паруйру Севаку, чьи произведения мало издавались в Армении, не переводились с армянского на другие языки (так боялось его неукротимого таланта правительство Армении; он был бунтарь), имели трагическую судьбу при жизни; отсюда и пошла линия к его нелепой гибели. Но тогда все было впереди и Паруйр курил сигарету за сигаретой, рассказывал, спрашивал. Кашлял, захлебываясь, снова курил, был всегда дружелюбным и беспокойным. Теперь все далеко в прошлом.

Сколько стоит тоска? Романтика, а все гораздо проще - в конце месяца приходил счет за телефонные разговоры с Ереваном. Так я узнавала, когда сильнее всего тоска, ведь за нее приходится платить.

Мне просто необходимо говорить с человеком из Еревана. Хочется своего прошлого, детства, юности, а точнее, родительского дома и родительской любви. Вероятно, в сорок четыре года эта тоска - уже патология, однако, она со мной, во мне. В конце месяца я ее оплачиваю. И, надо сказать, этот счет наиболее гуманный - он точно называет сумму, необходимую для оплаты эмоций. А в других случаях? Платить все равно надо мне, и никогда не знаешь, как много, когда, какие последствия. Люди делятся на тех, кто платит, и тех, кому платят. Я всегда плачу сама за любое проявление эмоций.

Мысли перескакивают от связного рассказа о жизни в Армении, бегут в «сегодня», но я возвращаюсь.

В 1953 году в марте умирает Сталин. Арестовывают Берию. Начинается кампания против тех, кто как-то был с ним связан: снимают с работы первого секретаря ЦК КП Грузии Чарквиани, арестовывают и расстреливают первого секретаря ЦК КП Азербайджана Багирова. В Армении поднимает голос оппозиция Арутинова, вернее, оппозиция Системы, и отдельные мелкие личности, из мести старавшиеся его опорочить. Серьезных поводов не было. Основное: плохое знание армянского языка.

Приход к власти Хрущева сразу отразился на Арутинове. Он и подумать не мог, что сыграет роль послевоенная история, случай, столкнувший Хрущева и Арутинова. В газете «Правда» то ли в 1946, то ли в 1948 году Хрущев напечатал статью о необходимости преобразования деревень в агрогорода. После этого на пленуме ЦК выступил Арутинов и сказал, что в Армении об агрогородах говорить рано из-за бедности деревень. Сталин обратил на это внимание, также возразил Хрущеву и потребовал от него официального отказа от своей идеи в той же газете. В «Правде» опубликовали письмо Хрущева, где он признавался в своей ошибочной позиции. На пленуме Хрущев, подойдя к Арутинову, сказал: «Мы еще встретимся на узкой дорожке». Такие отношения были далеки от принципов Арутинова, и он не придал этим словам значения. Когда после смерти Сталина и ареста Берии Хрущев занялся Закавказьем, он вызвал Арутинова и пригрозил снятием с работы, если тот не выступит активно против Сталина, Арутинов ответил: «Все мы работали при нем, выполняли его указания - ты на Украине, а я в Армении, и будет непонятно такое заявление, а снять меня можно, если я не принес пользы своей стране».

Через некоторое время в Ереван была прислана комиссия ЦК КПСС под руководством ответственного сотрудника ЦК Чураева. Комиссия тщательно проверяла деятельность Арутинова. Перед отъездом Чураев, чиновник, верный правительству, сказал дяде: «Мы не нашли ничего, за что можно было бы зацепиться. Как вы смогли проработать почти семнадцать лет, не подписав ни одного расстрела или не взяв себе лично ничего из государственных льгот, даже путевок в санатории?»

Чураев уехал, но Хрущев настойчиво продолжал подготавливать снятие. Поддерживали противников Арутинова, нагнетали атмосферу враждебности. Наконец был назначен пленум ЦК КП Армении. Приехал из Москвы Поспелов, тогда секретарь ЦК КПСС. На вокзале его встречали Арутинов и все руководство, дядя стоял один, никто к нему не подходил, все знали, зачем едет Поспелов. Поспелов вышел из вагона, даже не поздоровался с Арутиновым и вместе с остальным руководством уехал в город, в подготовленную ему резиденцию. Это был конец 1953 года.

Мои друзья - композитор Эдвард Мирзоян, писатель Григорий Тер-Григорян и другие участники пленума - были подавлены и потрясены ложью и лицемерием большинства выступавших. Молодые и честные делегаты от творческих союзов знали Григория Арутинова и очень долго не могли избавиться от гнетущих впечатлений, всегда во время наших встреч вспоминали кошмар этого «действа».

Вел пленум и задавал тон Поспелов. Поливал грязными обвинениями Арутинова, основная часть выступавших из оппозиции угодливо ему вторила. Зал находился в оцепенении. Арутинов сидел один, большинство боялись приблизиться, зная законы Системы. В защиту Арутинова выступил секретарь ЦК КП Армении Мартиросов. Его сразу же освободили от должности. И, как ни странно, министр КГБ, его однофамилец - Г. Мартиросов, присланный на работу в Армению из России, честный человек, также сказал о порядочности Арутинова. За что его самого сразу сняли и отослали вглубь России.

Подробно о пленуме я писать не могу, так как весь материал отправили в Москву. Собирая воспоминания, искала их в архиве ЦК Армении, не нашла ничего, кроме заключительного обвинительного решения с формулировкой о снятии с работы за «неправильный подбор кадров». Это за 16 лет работы!

Мы отметили столетие Г. Арутюняна (Арутинова) собранием в Академии наук. Там же состоялась презентация книги «Григорий Арутюнян. Жизнь и деятельность». К этому времени прошли три передачи о нем по телевидению, были опубликованы статьи в газетах. На собрании было много выступлений. Грустно, что руководство республики эту дату не отметило. Государственный деятель, 16 лет занимался возрождением Армении, ее строительством, украшал города, уделял внимание развитию культуры, искусства, науки, росту промышленности - всего не пересказать... В книге о нем и о его жизни, кроме многочисленных воспоминаний во второй части, анализу и истории его трудовой деятельности посвящена первая часть, где впервые опубликовано письмо к Сталину, неизвестное армянскому читателю. Презентация книги состоялась и в Москве, в посольстве Армении.

Новое поколение Арутюняна не знает. Он умер рано, в пятьдесят семь лет, похоронен в Тбилиси, так как из Еревана был вынужден уехать. Я уже писала об этом. С тех пор официально в Армении о нем не вспоминали. Но, как оказалось, там его помнит народ, интеллигенция, что ярко проявилось в дни юбилея.

Надеюсь, книга об Арутюняне познакомит с ним новое поколение, и он не будет забыт.

Привожу воспоминания деятелей науки и искусства об Арутюняне, которые сохранились в моем архиве:

В эти дни пересматриваются многие страницы прошлого, прожекторы истории направляются на ту или иную ее область, беспристрастно высвечивают все ее подробности и подготавливают почву для новых оценок прошедших тяжелых времен, событий и личностей прошлого - оценок в большинстве случаев справедливых, но иногда все-таки слишком прямолинейных и поверхностных.

К сожалению, мало таких людей, которые направляют эти прожекторы не только на явления жизни внешней, но и внутрь самих себя, в свою душу. Мало тех, кто, вспоминая о прошлом, пересматривает в нем свою же роль и свое же поведение. Сегодня я пытаюсь сделать это в статье, написанной по поводу дня рождения Григория Арутюняна.

Наступила весна 1953 года. Первый раз после не в меру затянувшейся зимы обледеневшая страна давала трещины. Умер Сталин. Потерпел политический крах Берия, и людские страсти, особенно у нас, в Армении, бурлили. Из глубины души поднимались и растекались бурными потоками яростный гнев и неуемное ликование. Годами накопленные обиды, веками оскорбляемое национальное достоинство внезапно вылилось почти в злорадное торжество перед готовящимся судилищем и возможностью возмездия. Люди находились в эйфории «свободомыслия».

Но не всегда сильные человеческие страсти - любовь, поклонение, ярость, ненависть - находят своего истинного адресата. Увы, как на беду, эти чувства стремятся к скорейшей материализации и часто находят для этого жертву, на которую можно было бы направить весь напор своих вышедших из берегов потоков.

В упомянутые мною дни жертвой такой материализации человеческих страстей стал первый секретарь ЦК КП Армении Григорий Арутюнян.

Партийное собрание Союза писателей Армении походило скорее на судебное заседание.

Костер гнева на собрании разгорался все сильнее, увеличивалось также и количество людей, бросающих в этот костер все новые и новые поленья. Свою «лепту» внесла и я.

Месяца через два в находящемся в Доме правительства зале Верховного Совета был созван пленум ЦК КП Армении, на котором должен был быть освобожден от работы первый секретарь ЦК. Атмосфера в зале царила крайне тяжелая и напряженная. В первом ряду сидел Арутюнян. Сидел один, погруженный в собственные мысли. Пусты были не только соседние кресла - целиком пустовали второй, третий и четвертый ряды. Люди, которые еще вчера сочли бы за великую честь хотя бы несколько секунд побыть рядом с «хозяином» и, быть может, спеть ему при этом восторженный дифирамб, сегодня предпочитали держаться от него подальше.

Я сидела в шестом или седьмом ряду. Ощущала в себе тайное желание подойти к Арутюняну, поздороваться, сесть рядом с ним. Но и во мне и в других еще были свежи впечатления от моего выступления на собрании Союза писателей, и мой шаг был бы воспринят как фальшивый и неуместный.

Подошла я к Григорию Арутюняну в последующие годы своей жизни. Подходила постепенно, созревая мыслью и духовным опытом. Подошла я к нему тогда, когда мои глаза шире открылись на мир, и я увидела из года в год все более развращающуюся жизнь с ее роскошествующими, нравственно разлагающимися руководителями, с ее потерявшими человеческий и национальный облик, рвущимися лишь к власти большими и малыми «шефами»... В моей памяти часто возникал трагический образ сдержанного, разумно-патриотичного, мыслящего и действующего крупными категориями первого секретаря ЦК.

Мысленно я восстанавливала все то, что сделал для Армении не Григорий Артемьевич Арутинов, а Григор Арутюнян, причем сделал это в тяжелейшие, чреватые невосполнимыми потерями годы. Разве не при нем в то трудное военное время был построен Матенадаран, была основана Академия наук и открыта улица Баграмяна? Разве не при нем всесоюзную славу и признание сыскала джермукская здравница и были озеленены пустоши вокруг Еревана? Разве не при нем относительного расцвета достигла наша литература, живопись и музыка? Разве не при нем прошедшая в Москве декада армянского искусства и литературы продемонстрировала наши культурные достижения и явилась первым смотром армянской культуры за пределами Армении? И, наконец, разве не при нем был отмечен тысячелетний юбилей «Давида Сасунского» - организовано грандиозное празднество, по масштабности не имеющее прецедентов во всей новейшей армянской истории! Это был не просто юбилей, а великий национальный Ритуал, который после геноцида 37-го года явился для нашего разочарованного и поникшего духом народа животворным стимулом к Возрождению и Созиданию!

Да, неоднозначными и ухабистыми были пройденные годы, и гораздо проще поставить на них крест, охарактеризовать эти годы как время тотального разрушения, как период сплошного насилия и предательства, чем проникнуть в их суть и из запутанного клубка, в котором переплелось все: белое и черное, добро и зло, ненависть и грех, вытянуть нить истины и соткать ею правдивую картину прошлого.

Недавно дочь Арутюняна показала мне найденную в архивах отца официальную бумагу, в левом углу которой стоит гриф «совершенно секретно».

В данном документе, являющемся выпиской из протокола бюро ЦК, упомянуто о вопиющих беззакониях, происходивших при массовом переселении армян в июне 49-го года, И поднят вопрос о пересмотре своих действий союзным министерством внутренних дел, с тем, чтобы дать возможность возвратиться на родину невинным армянским семьям.

Заседание ЦК состоялось 6 июня 1953 года, то есть через три месяца после смерти Сталина. Значит, как только возник маленький просвет для того, чтобы уже не тайно, а открыто действовать в защиту родного народа, Арутюнян поспешил просвет этот, насколько это было возможно, использовать. И еще - адресованное Сталину письмо относительно присоединения к Армении Карабаха и Нахичевани. Письмо, о котором мы узнали с таким опозданием!

И вот каждый такой случайно обнаруженный документ или какое-то другое новое сведение о деятельности Арутюняна снова и снова вызывает во мне давнее чувство вины за мое несправедливое отношение к этому достойному руководителю.

Снова и снова встает передо мной гордый образ одиноко сидящего в зале Верховного Совета человека, безответно принимающего на себя шквал раздающихся с трибуны огульных, не признающих никаких поправок на время и место действия беспощадных обвинений...

О, если б хотя бы сейчас, после стольких горьких испытаний, люди в мире могли бы жить так, чтобы жгучее чувство вины и раскаяния за совершенную однажды ошибку не тяготило их души!

Проходят годы. И чем далее они отдаляют нас от времени, когда работу в ЦК КП нашей республики возглавлял Григорий Артемьевич Арутюнян, тем яснее и четче осознается его роль в строительстве новой социалистической Армении.

Семнадцать лет его строительного творчества были беззаветным увлечением мысли и действия - строить мир, объединить для этого усилия всего народа. Его деятельность основывалась на твердых и глубоких знаниях, на умелом регулировании жизни республики, на прогрессивном и чутком отношении к кадрам. Все это общеизвестно. Григорий Артемьевич понимал и любил городское строительство. Уже за первые 4-5 лет его работы в Армении Ереван качественно изменился. И я не случайно назвал деятельность Григория Артемьевича творческой - он хорошо представлял себе тот комплекс мероприятий, осуществление которого может привести к должному эффекту благоустройства.

К решениям градостроительных вопросов он подходил очень тщательно, стремился обсуждать и решать их грамотно, на уровне современных требований. Для этого он знакомился с литературными источниками, с примерами из прошлого, учитывал мнение специалистов и т.д. Без достаточного знакомства с данной градостроительной задачей он не решал ее, даже если она и не казалась сложной.

Всестороннюю обоснованность обсуждаемого мероприятия он признавал важнейшим делом. При этом, будучи наделен от природы хорошим вкусом, он умел находить лучшие варианты, обеспечивающие данное строительство архитектурными достоинствами. Нелишне будет заметить, что ко всем своим делам он относился с исключительной тщательностью и аккуратностью. Это было его природой.

В связи с занимаемой мною должностью я часто бывал у него в ЦК КП Армении и каждый раз убеждался в том, что дело, по которому вызвал Григорий Артемьевич, им уже изучено, и довольно всесторонне. Поэтому беседа протекала на профессиональном уровне, и это приводило к правильным и оперативным решениям. Глубокое знакомство с вопросом по специальным источникам делали его выводы хорошо обдуманными и основательными. Иногда он мне рекомендовал специальную литературу по строительству с тем, чтобы полученные сведения были использованы мною для благоустройства Еревана.

Подобным образом он общался и советовался со специалистами и других областей. Хорошее усвоение задачи он считал очень важной частью дела.

Различные задания, которые я получал от него (и довольно часто), ставились им с исключительной ясностью и определенностью. Для пояснения этих мыслей он часто набрасывал схемы на листах небольшого формата и говорил настолько четко, что не понять его или упустить сказанное было невозможно.

Вот кратко качества руководителя, с которым мне пришлось встретиться и сотрудничать в течение всей его деятельности в Армянской ССР.

Должен признаться, что руководство Григория Артемьевича городским строительством привело меня к новому, более многостороннему отношению к вопросам градостроительства, к более тщательной их разработке. Он создал у нас стройную систему и дисциплину осуществления строительства, которую нарушать никому не позволял.

До работы ГА. Арутюняна в Армении в делах городского строительства не было твердой руки. Преобладало влияние людей, которые недостаточно четко представляли организационную сторону ведения городского строительства в условиях быстрорастущей столицы. Так, до 1938 г. в различных частях города без видимой системы велось строительство жилых домов, школ, детских учреждений, фабрик, заводов, а строительство улиц, дорог, мостов почти не осуществлялось. Мало внимания уделялось благоустройству и озеленению. Даже А.И. Туманяну, видевшему неудовлетворительное состояние города, трудно было проводить в жизнь самые необходимые мероприятия.

Но в конце 30-х годов в руководстве города произошли изменения, которые привели к новому направлению строительства.

В сентябре 1937 г. для участия в Пленуме ЦК КП(б) Армении в Ереван приехал член ЦК ВКП(б) А.И. Микоян. В те же дни он внимательно осмотрел город и пожелал познакомиться с генеральным планом Еревана, а также с планами строительства на 1938 год.

В назначенное время (известное нам с утра) А.И. Микоян и сопровождающие его лица прибыли в исполком Ереванского городского совета и поднялись в обширный кабинет председателя. Не могу вспомнить всех присутствовавших, но среди них находился Г.А. Арутюнян, недавно избранный секретарем ЦК КП(б) Армении и секретарем Ереванского горкома КП(б) Армении, архитектор К.С. Алабян, инженер Агаси Саркисян и др. Председательствовал Леон Григорьевич Осипян. Не буду описывать течение этого заседания. Оно длилось более трех часов и явилось остро волнующим событием для всех участников строительства Еревана. В тот день А.И. Микоян, ГА. Арутюнян, Л.Г. Осипян и другие присутствующие обсуждали неотложные вопросы, главным образом касающиеся дорожного строительства, расширения городской оросительной сети и озеленения. Тогда же был решен вопрос срочного завершения строительства Норского канала, который дал возможность уже в 1938 году начать широкое озеленение Норкского и Канакерского склонов. Было решено в кратчайший срок осуществить строительство однопролетного железнодорожного моста через Южный проспект (ныне проспект Октемберян).

Было дано указание разработать трассы дорог, выводящих из города в глубь нашей страны, подготовить участки для озеленения (в частности, на юге города) и для создания парков, скверов, лесопарков. Были также рекомендации по размещению жилищного строительства, школ, больниц и т.д.

Через два дня после описанного события меня вызвал к себе в ЦК КП(б) Армении.

ГА. Арутюнян был располагающим к себе человеком: высоким, статным. Лицо привлекательное, голова с едва заметной проседью вьющихся, коротко подстриженных волос светлого шатена, с голубовато-серыми внимательными глазами. Говорил он бархатным, чуть приглушенным голосом, но внятно, приятным тембром. Его обращение внушало собеседнику необходимость подтянуться, почувствовать свое достоинство и говорить с ним как равный с равным. Одновременно это вызывало к нему исключительное уважение. Человеку, который имел возможность общаться с ним, хотелось быть похожим на него, подражать ему. Поражали его внимание к посетителям, обязательность и точность.

В первый раз мне пришлось быть в его кабинете недолго. Он вызвал меня для того, чтобы познакомиться в натуре с возможностью постройки дороги, выводящей с северной стороны за город - в сторону Севана. ЦК тогда находился в еще строящемся трехэтажном крыле Дома правительства по ул. Налбандяна.

Не более чем через месяц началось строительство асфальтовой дороги. Карьеры были ликвидированы, и ущелье стало использоваться более целесообразно. Вскоре здесь была пробита магистраль, дублирующая Канакерскую. Ныне эта дорога вдоль Гедара расширена более чем в два раза и уже является магистральной улицей внутри города.

Будучи уроженцем Телави и с юношеских лет живя в Тбилиси, он был тесно связан с Грузией и ее столицей. Вместе с этим его никогда не покидало сознание национальной принадлежности, которое особенно проявилось во время работы в Армянской ССР. Умея говорить по-армянски на своем диалекте, он беседовал на нем с отдельными рабочими, колхозниками, людьми из народа и никогда не решался говорить в официальной обстановке.

Очень скоро ГА. Арутюнян познакомился с республикой и ее столицей. Ереван он знал самым подробным образом. Часто его можно было видеть идущим по улице к какому-либо объекту строительства в сопровождении работников, строителей, инженеров. Знакомство с городом в натуре у него сочеталось со знанием генерального плана. Под стеклом его рабочего стола находился план Еревана в масштабе 1:50000 н.в., а в рабочем кабинете хранился в рамке под занавесом генплан города в масштабе 1:5000 н.в., Выезжая в районы, он осматривал на местах строительство, знакомился с природой, посещал памятники древней архитектуры Армении, интересовался хозяйством, лесонасаждениями, встречался с местными работниками. Знакомство с республикой привело ГА. Арутюняна к более углубленным знаниям нашей истории, искусства, музыки и вообще культуры армянского народа. Мне неоднократно приходилось убеждаться в его глубоких знаниях истории Армении. Но особенно я понял уровень его познаний, когда мне пришлось составлять проект Матенадарана. Эту работу я вел по советам академика И.А. Орбели и некоторых других ученых, но главным заказчиком и советчиком был ГА. Арутюнян, более всех заинтересованный в высоком качестве национальной архитектуры и функциональных достоинствах здания. Все эскизы, не говоря об основных чертежах, он смотрел и давал по ним советы. По его рекомендации я ездил в Санаи, Ахпат, Татев и другие места республики, чтобы использовать в проекте мотивы исторической архитектуры. Если осмотреть Матенадаран внимательно, то можно понять, что здесь отразились прекрасные формы исторической архитектуры Армении, которые возникли при гражданском строительстве XII и XIII веков. Григорий Артемьевич знакомился с древней архитектурой Армении, не только осматривая отдельные сооружения в натуре, пользуясь деловыми поездками в районы, но и стремился знать ее возможно глубже. У него были книги по древнеармянской архитектуре, альбомы, фотографии, которые он внимательно рассматривал. Очень скоро он стал разбираться в типах храмов, времени их сооружения и т.д. Вспоминаю, как пришлось в 1944 г. ехать на старом, забракованном при мобилизации ГАЗике Трамвайного управления в Зангезур. ГА. Арутюнян поручил мне познакомиться с развалинами главного Татевского храма для возможного использования при проектировании Матенадарана, А С.А. Сафаряну поручил осмотреть группу памятников Татева на предмет организации обмеров, которые произвели некоторое время спустя ГГ. Агагабян и др.

Должен сказать, что Григорий Артемьевич смотрел подробным образом и другие мои работы и давал мне по ним указания. Однако он никогда не навязывал своих желаний, идущих вразрез с принятой композицией или нарушающих ее. Его советы, предложения шли на улучшение качества архитектурной композиции. Вообще дух его беседы со мной по поводу творческой работы носил благожелательный, товарищеский характер. Он умел настроить, вдохновить на творческие достижения. Никогда я не уходил от него равнодушным.

Г.А. Арутюнян прекрасно знал всех ведущих деятелей науки и искусства. Он относился к ним соответственно их творческим особенностям и учитывал это, давая то или иное поручение.

Возвращаясь к деятельности Г.А. Арутюняна в области строительства Еревана, следует напомнить, что в 1937-1939 гг. состояние магистральных улиц внутри города было совершенно неудовлетворительным. Наиболее широкой была улица Абовяна, которая имела двадцатиметровую ширину. В середине ее шла двупутная трамвайная линия, отчего проезжая часть для автотранспорта была ненормально узкой (с каждой стороны около двух метров). Трамвайные и автомобильные аварии с человеческими жертвами стали частым явлением. Вследствие малой ширины улиц, частых перекрестков пробки были бы неизбежны и непреодолимы. Поэтому встала задача: обеспечить пропуск через город возможные потоки эвакуации.

Для этой цели ГА. Арутюнян предложил построить в возможно короткий срок систему улиц по следующей сквозной, через город, трассе: Камарлинское шоссе (позже проспект Орджоникидзе), шириной 42,60 м, Молоканскую (ныне Красноармейскую) примерно той же ширины, потом - поворот на ул. Сундукяна (проспект Ленина), отсюда снова поворот на III круговую (названную впоследствии улицей Кирова) до соединения с Абовяна и далее по улице Абовяна до круглого сквера, названного также именем Абовяна.

Осенью 1939 года в Москве проводилась Декада армянского искусства. В числе мероприятий декады было предусмотрено строительство жилого Дома артистов. При подготовке решения предполагалось представить в Комитет по делам искусств СССР проект начатого строительства жилого дома (проспект Ленина, 91) напротив ныне существующего Дома артистов. На этом месте по обе стороны от оси главного проспекта намечалась постройка крупного жилого массива, который ныне осуществлен. Одной стороной он выходит на проспект именно тогда начатым строительством дома № 91.

Однако при рассмотрении проекта в Москве эксперты А.В. Щусев и К.С. Алабян не рекомендовали этот проект для постройки Дома артистов. Но по нему уже осуществлялось строительство, и первый этаж был уже возведен. Поэтому возникла необходимость строить новый дом и выбрать для него участок. Для проектирования Дома артистов ГА. Арутюнян привлек меня.

Давая задание, Григорий Артемьевич передал мне для использования фото чертежа жилой секции, рекомендованной К.С. Алабяном, которую архитектор привез из США, куда он был командирован для руководства строительством Советского павильона на Международной выставке. Вместе с этим ГА. Арутюнян указал на участок, где ныне находится Дом артистов. Когда я напомнил ему, что по генеральному плану города здесь предусмотрен бульвар, он возразил: «Почему на одной стороне проспекта может находиться здание, а на другой нет? Пусть вход на бульвар начнется с Дома артистов. Можно же создать проход на бульвар под зданием! Неужели, - продолжал он, - на значительном протяжении (между нынешними улицами Туманяна и Мравяна) свыше 500 метров, проспект шириной в 40 метров на одной стороне ничем не должен быть застроен? Ведь такую улицу, почти свободную от застройки, нельзя оправдать!» Должен признаться, что доводы Григория Артемьевича меня убедили, несмотря на то, что я считал генплан города незыблемым. Как можно теперь видеть на месте, я выполнил указание Григория Артемьевича, создав вход на будущий бульвар через арку, похожую на арку палаццо Уфиций во Флоренции.

Мной было отмечено отношение ГА. Арутюняна к генеральному плану Еревана по Таманяну и вообще к его творчеству. Примером может явиться непредвиденный проектом ход строительства на площади Ленина. Так, круглый колонный вестибюль (предусмотренный на месте нынешнего двора) не осуществлен. Отсюда предполагалось направлять движение посетителей по лестницам на этажи. Сооружение этой части завершило бы здание башней, возвышающейся над центральным фасадом высотой в 60 метров, что и было основной целью композиции.

Отмена Арутюняном строительства этой башенной части была связана с тем, что она скорее имела архитектурно-пространственное значение, чем утилитарное. Он считал нужным значительно сократить объем здания и ускорить завершение затянувшегося строительства.

В то время это решение многим казалось неверным, идущим в ущерб архитектуре здания. Доводы некоторых товарищей за строительство башни остались безрезультатными. Действительно, не был достаточно оправдан слишком большой объем закрытого двора-вестибюля. Отмена его строительства значительно снижала стоимость и приближала возможность пуска здания в эксплуатацию. Это решение вызвало необходимость изменения проекта, которое пришлось выполнить Таманяну-сыну. По нему и осуществлено строительство нового вестибюля и парадных лестниц. В те же дни имелась угроза прекращения строительства и другой части этого здания - башни с часами. Благодаря обстоятельному объяснению некоторых специалистов Григорий Артемьевич нашел возможным соорудить башню с часами. В дальнейшем Григорий Артемьевич продолжал руководить делами строительства площади Ленина и непосредственно влиять на его успешное осуществление. Все последующие объекты строительства площади Ленина, без исключения, проектировались в соответствии с его советами и указаниями.

Некоторые мысли Григория Артемьевича повлияли и на архитектуру здания. Перед зданием Тангарана теперь находится большой декоративный бассейн. Постройка этого бассейна вначале не предвиделась. Эта идея возникла у ГА. Арутюняна, и вот каким образом. Задолго до окончания войны у нас показывали документальный фильм «Иран», снятый советскими операторами. В ряду прекраснейших кадров этого фильма были зеркала огромных бассейнов, сооруженных перед общественными зданиями и мечетями, зная, что в старом Ереване не только перед мечетями, но и во дворах перед жилыми домами находились бассейны - «хоузы», увлажняющие воздух и доставляющие прохладу, Григорий Артемьевич убедился, что открытая большая общественная площадь в условиях Еревана должна также иметь обширный бассейн. Он хорошо понимал, что бассейн обогатит главную площадь города как в декоративном, так и в утилитарном отношениях. Поделившись со мной своим замыслом, который был выслушан с большим удовольствием, Григорий Артемьевич дал мне соответствующее задание - проектировать бассейн, которое мне с Э.А. Сарапяном пришлось обдумать и выполнять. Благодаря совмещению архитектуры Тангарана с бассейном в единое целое главное здание площади получилось достойным занимаемому положению, т.е. тому, что составляло цель Григория Артемьевича.

Верный своей бережливости, однажды на площади, во время праздника, перед парадом войск, он сказал категорически: «Башню Тангарана со шпилем не будем строить. Шпиль к Тангарану не подходит». Так на многие годы вопрос завершения архитектуры Тангарана остался открытым, но то, что шпиль не подходит к Тангарану и к площади, оказалось, несомненно, правильным. Только ряд лет спустя мы нашли нужное решение башенного завершения здания.

Наконец, он же предлагает создать большой бассейн с фонтанами перед главным фасадом, органически связанный с архитектурой здания. Все предложенное исполняют архитекторы-авторы Тангарана, будучи полностью убежденными и увлеченными указаниями руководителя, содержащими заманчивые архитектурно-пространственные идеи.

По моему мнению, руководство ГА. Арутюняна для ряда архитекторов нашей республики, составлявших большие и малые проекты, было весьма способствующим успеху архитектуры Армянской ССР. Мою деятельность в архитектурном творчестве считаю также тесно связанной с руководством ГА. Арутюняна. <...>

По образованию Григорий Артемьевич, не будучи строителем, как и подобает партийному руководителю и государственному деятелю высшего порядка, знал хорошо все, что необходимо было ему в практической работе, в том числе и строительное дело. Благодаря продолжительной и повседневной работе в области градостроительства, он умело регулировал строительство и развитие Еревана. Это он осуществлял через людей различных специальностей, которых хорошо знал и которыми правильно руководил. В своей деятельности он сочетал целеустремленность на отдельных объектах с учетом необходимости гармоничного развития всего города. Каждое новое строительное мероприятие было связано с идеей нового развития и дополняло достигнутое раньше.

В процессе строительства новых улиц в генеральный план иногда вносились коррективы. Особенно подвергались изменениям размеры элементов улиц (проезжей части, тротуаров и др.), решения перекрестков. Григорий Артемьевич уделял большое внимание полноценности проезжей части улиц. Он стремился придать ей максимально возможную ширину. Одновременно с этим он обращал внимание на необходимость хорошей видимости на перекрестках.

К началу Отечественной войны сквозная трасса через город была полностью осуществлена. Когда наша страна получала по Лендлизу автогрузовики «Студебекеры», «Доджи», «Форды», то они шли к нам через Иран и двигались в пределах Еревана по описанным улицам со скоростью не менее 60 км в час. Они направлялись прямо на фронты войны с немецкими захватчиками, которые в 1942 г. достигли предгорий Кавказа. В определенные периоды 1942-1945 годов эти машины шли через город сутками, почти непрерывно. Смотря их пробег через город, я вспоминал все перипетии строительства улиц по этой трассе.

Широкие благоустроенные улицы общим протяжением свыше 15 км были построены менее чем за три года. Они придали городу новый масштаб и послужили основой для дальнейшего развития сети улиц.

В те годы под моим руководством работала архитектурно-планировочная мастерская. Были и некоторые другие проектные организации - «Инжпроект», архитектурная мастерская С.А. Сафаряна. Все проектировщики вместе составляли около 60-70 человек. Задания ГА. Арутюняна архитектурно-планировочного характера без каких-либо проволочек выполнялись на чертежах и сразу же осуществлялись в натуре. Мне всегда удавалось выполнять задания Арутюняна, не задерживая выпуска проектов. Еще в 1953 году стало понятно, что благодаря исполнительности и обязательности руководимого мной коллектива проектировщиков я приобрел его товарищеское расположение. Он встречал меня дружелюбно, но на первом месте всегда стояли деловые отношения. Отдавая ответственные поручения, ГА. Арутюнян вместе с тем умел внушать интерес к делу.

В 1939 году от ГА. Арутюняна я получил задание - разработать вопросы мостового перехода в районе завода «Арарат». На съемке местности мной был составлен проект планировки района, уточнено место и направление мостового перехода и предложены возможности застройки окружения. Когда я показал разработку Григорию Артемьевичу, он, познакомившись с ней, нашел планировку района правильной, но посоветовал пригласить в Ереван известного инженера-мостовика профессора К.С. Завриева с тем, чтобы он на месте посмотрел намеченный переход и другие условия для строительства моста.

Помню, в 1940 году, в день празднования Первого мая, я был на площади Ленина, где проходил парад войск Ереванского гарнизона. Меня отозвали в сторону и сказали, что приехал профессор К.С. Завриев. Встретившись около здания горсовета, мы пошли к месту будущего моста, где показали намеченный переход и разработанные нами чертежи планировки района моста. Среди инженеров, сопровождающих К.С. Завриева, находился и будущий проектировщик нового моста, ныне профессор СП. Ованян. Киряк Самсонович одобрил место выбранной нами продольной оси моста. Окончив свою работу на участке, мы вместе зашли в здание Ереванского городского Совета, в кабинет главного архитектора. Здесь К.С. Завриев написал подробное заключение и нарисовал схемы будущего моста в размерах.

Как известно, мост «Победы» - значительное сооружение в Ереване. Он организует вокруг себя большие пространства берегов реки Раздан. Конечно, материалы, оставленные Завриевым, я показал ГА. Арутюняну. Григорий Артемьевич согласился с предложениями схемы, сделал все необходимые распоряжения для проектирования и строительства. Строительство этого крупного моста началось еще до войны, а закончилось в 1945 г. С этим связано и название моста «Ахтанак» («Победа»). Строительство велось в исключительно трудных условиях, когда Армения не получала из центра ни леса, ни железа, ни других нужных материалов. Несмотря на это, большой городской мост протяженностью 150 метров мы построили благодаря исключительно целеустремленной работе и вниманию ГА. Арутюняна к этому объекту.

Хотя мост строился в военное время, однако скидок на это не было сделано. Мост шириной в 30 метров получился не только значительным инженерным сооружением, но и архитектурно-выразительным. Он особенно хорошо воспринимается со стороны Эчмиадзинской дороги.

Наряду с мостом «Ахтанак» строился и другой мост через реку Раздан, на продолжении главной улицы Ш участка завода имени Кирова, ныне называемой Таманцинери. Так как он меньше, чем «Ахтанак», и конструктивно проще, то и был построен уже в 1941 г. В настоящее время на месте этого моста сооружена плотина Ереванского моря.

Уже после войны с немецкими захватчиками построен третий, самый большой мост через Раздан, под названием «Большой Разданский». Только центральный арочный пролет этого моста равен 105 метрам. По очертаниям этот мост очень красив. Вспоминаю, как в один из летних дней 1947 года вызвал меня к себе Григорий Артемьевич. Через несколько минут беседы по текущим делам он подозвал меня к своему столу, где под стеклом находился план города, и спросил, нахожу ли я целесообразным постройку предусмотренного здесь моста. Меня этот вопрос очень обрадовал, поэтому я ответил сразу же утвердительно, так как строительство моста развивало возможности свободного развития Еревана на северо-запад и еще больше поднимало значение строящейся улицы Барекамутян. Вскоре со мной и группой других специалистов ГА. Арутюнян выехал на место будущего моста. В то время там находились виноградники, редкие абрикосовые деревья. На реку открывался прекрасный вид. Никакой дороги туда, конечно, не было. Поэтому большую часть пути - от нынешней улицы Комитаса - мы прошли пешком.

Строительство большого Разданского моста, как и строительство других мостов, дорог и др., входило в цепь организационных замыслов ГА. Арутюняна, предусматривающих рост города и одновременно обеспечение стратегических интересов.

О Стастся к сказанному добавить, что война 1941-1945 гг. не остановила у нас энергетического строительства вдоль р. Раздан. Параллельно продолжалось и строительство железнодорожной ветки Ереван-Севан. Каждый километр железной дороги, проложенной в сторону Севана, имел для Еревана большое значение. До создания железнодорожной ветки на Севан и строительства магистральных дорог внутри и вне города Ереван действительно был тупиковым городом. Это положение Григорий Артемьевич хорошо понимал и старался изжить этот крупный недостаток для большого города, расположенного на границе. Много уже сделано в этом направлении, но еще немало о Стастся сделать. Железной дороге нужно преодолеть расстояние от Севана до Иджевана.

В один из выходных дней лета 1946 года мне позвонил помощник ГА. Арутюняна, который сообщил, что Григорий Артемьевич просит, чтоб я ждал его на углу проспекта и Московской улицы в 2 часа. В назначенное время мы встретились. С ним был его помощник А.Г. Мартиросов. Беседуя, мы повернули вверх по строящейся улице, которую недавно назвали именем генерала И.Х. Баграмяна. Пройдя несколько дальше строящегося тогда жилого дома для председателя Совета Министров, мы с Григорием Артемьевичем поднялись на каменный холм, под которым находился запущенный виноградник. Здесь он обратился ко мне с вопросом: «Не находите ли вы, что этот участок подходит для строительства нового здания ЦК КП Армении?». Должен сказать, что вопрос был для меня неожиданным. Не ожидая моего ответа, Григорий Артемьевич напомнил о значении завершающегося строительства улицы имени генерала Баграмяна, указал, что она свяжет северную и северо-западную половину развивающейся части города с центром и южной половиной. Именно поэтому здесь нужно построить здание ЦК. Не беда, что сегодня место кажется далеким от центра, Площади Ленина. Слушая Григория Артемьевича, одновременно я осматривал участок, оценивая его природные качества. Продолжая высказывать свои соображения, он отметил, что здание нужно расположить на возвышенности, а впереди него разбить партер, таким образом здание будет окружено парком и находиться вдалеке от шума улицы. Вскоре мне стало понятно, что Григорий Артемьевич заранее обдумал все вопросы выбора участка под строительство здания ЦК.

Знакомя меня с участком, его достоинствами, он ждал моего подтверждения правильности выбора. Мне стали понятны его соображения, его дальновидность и исключительная важность строительства нового здания ЦК КП Армении. Поэтому я с удовлетворением подтвердил правильность его соображений о месте строительства. И по своим абсолютным качествам мне участок очень понравился! Здесь же он поручил мне провести необходимые работы по оформлению отвода участка, съемке территории и т.д. Вскоре мне пришлось выполнить проект этого здания. Прошло более двадцати лет, как построили здание ЦК КП Армении. Оно хорошо включилось в архитектуру улицы, находящейся в весьма выгодных ландшафтных условиях.

Одним из серьезных недостатков строительства Еревана, до руководства им ГА. Арутюняном, было слишком продолжительное возведение зданий, иногда тянувшихся до десяти лет. Крупнейшие стройки города: Театр оперы и балета, Дом правительства, а также жилые дома, больницы и др. строились в медленных темпах. Это положение приводило к необходимости распыления средств, дефицитных стройматериалов, что никак не способствовало успешному строительству. В то время мы испытывали острый недостаток в железе, цементе, лесе, в оборудовании, приборах, в кабельной продукции и т.п. Естественно, трудно было строить.

Видя такое положение, Григорий Артемьевич прежде всего направил средства и материалы на завершение слишком давно строящихся зданий, за ходом строительства которых начал сам неотступно следить. Так, в течение двух лет завершились постройки Дома правительства, театра оперы и балета и ряда других зданий. Стали вступать в строй важнейшие общественные здания: кинотеатр «Москва», библиотека им. А.Ф. Мясникяна, жилые дома на проспекте Ленина и другие. Наряду с этим застраивались и благоустраивались улицы, насаждались парки, сады... Эта неуклонная, результативная линия строительства вела к положительному процессу улучшения благоустройства и архитектуры города. Наряду с этим заметно расширялись сети культурных, правительственных и других учреждений, что весьма положительно влияло на наше развитие, на моральную удовлетворенность населения. Он говорил, что рядом с величественной площадью Ленина не могут находиться небольшие и неуместные здесь памятники. Для них нужно найти более подходящие места.

Местонахождение памятников О. Туманяну и А. Спендиарову было обсуждено у Григория Артемьевича. На проекты этих памятников объявлялись конкурсы, и по премированным проектам они построены. Хотя в пластическом отношении они не вполне удались, однако нашли свое место и воспринимаются хорошо.

Для памятника Нельсону Степаняну вначале предполагалось место недалеко от дома «Интернационал» на круглой площадке сквера. Но Григорий Артемьевич не согласился с этим местом и предложил сам другое - в парке имени Кирова, на главной аллее по поперечной оси парка. Памятник работы А. Саркисяна очень стройный и впечатлительный.

В Ереване по инициативе ГА. Арутюняна определилась традиция-устанавливать бюсты-памятники перед зданиями школ. Так, перед школой имени А.С. Пушкина находится бюст великого поэта. Таким же образом установлены памятники-бюсты перед школами им. С. Шаумяна, Е. Чаренца, А. Чехова и др.

Нельзя в нескольких словах сказать о многогранном обогащении искусства нашей республики. Об этом могут свидетельствовать музеи, библиотеки, выставки, а также архитектура Еревана.

Озеленению Еревана и республики вообще ГА. Арутюнян придавал исключительное значение. Он знал и любил дело озеленения. Но при этом он действовал не как любитель, а как градостроитель и государственный деятель, имея в виду все стороны пользы зеленых насаждений - декоративную, санитарно-гигиеническую, климатическую, маскировочную и др.

Он указывал на необходимость охватить зелеными насаждениями-лесопарками, парками и садами большие пространства городской территории, в частности склоны Канакера и Норка.

Для многих объектов озеленения он конкретно указывал, как нужно озеленять. Так, предметом его личного внимания были парки вокруг здания Театра оперы и балета, парк «победа» и др.

Подбор насаждений на новых улицах, как правило, согласовывался с ним. Если ряд улиц Еревана имеет красивый зеленый наряд, то в этом есть существенная доля участия ГА. Арутюняна. Ереванцы сегодня вправе гордиться зеленью проспекта Ленина, величественные платаны которого были завезены к нам небольшими деревцами из Грузии. Большой завоз этой породы был осуществлен по прямому ходатайству ГА. Арутюняна.

Подобное же внимание было уделено улицам Барекамутян, Абовяна (в северной части), Д. Демирчяна и др.

К работам по озеленению Григорий Артемьевич умел привлекать массы городского населения. Нужно сказать, что ереванцы с энтузиазмом рыли лунки, сажали деревья и кустарники. Так, большая, трудоемкая работа по рытью второй очереди Норкского канала была осуществлена в короткое время и к вегетационному периоду 1939 года была готова. Из числа работ по озеленению, осуществленных рабочими и служащими Еревана, хочется упомянуть о создании парка Цицернакаберд, площадью более 100 гектаров.

Теперь это большой густо озелененный парк Еревана, где сооружен один из оригинальных монументов города - жертвам геноцида 1915 года. Он органически связался со своим местом, хорошо вписался в природу этого красивого парка.

Здесь же хочется рассказать о том, как Григорий Артемьевич сам любил работать в саду. При доме, где жил ГА. Арутюнян с семьей, был разбит смешанный сад, в котором он регулярно ухаживал за деревьями, кустарниками. Григорий Артемьевич наперечет знал их, интересовался состоянием каждого дерева, часто разрыхлял лунки и добивался успеха в своей работе. Действительно, сад имел замечательный вид.

Помню, как осенью 1938 года Григорий Артемьевич сказал, что для нужд МПВО необходимо построить подземное убежище для укрытия городского населения от воздушного нападения. В этой связи была выдвинута идея постройки тоннеля под Кондом, предусмотренного А.И. Таманяном в генеральном плане города. Тоннель был задуман для удобной и быстрой связи города с живописными берегами р. Раздан.

В мирное время это сооружение должно было стать двухпутной подземной дорогой. Когда тоннель строили, открылась возможность сообщения из центра города с ущельем Раздана и его Детской железной дорогой. У порталов тоннеля со стороны реки создалась площадь, где по предложению Григория Артемьевича установили в 1945-1947 гг. родники-памятники героям Отечественной войны - Унану Аветисяну, летчику Бурназяну и другим героям - всего восемь родников. Строительство тоннеля в качестве убежища было закончено во время войны и, к счастью, не было использовано.

В дни войны с немецкими захватчиками Григорий Артемьевич работал очень напряженно и увлекал людей к исключительно активной деятельности. Именно в этот период особенно стала выпуклой его значительность как государственного деятеля. В те суровые годы уверенный, бодрый дух народа, советский патриотизм помогли достичь необычайных трудовых подвигов.

Мне не дано рассказать о ГА. Арутюняне как главе республики, принимающей участие в войне с сильным и опасным врагом, республике, пославшей на фронты Отечественной войны сотни тысяч своих сынов. Не в силах я также рассказать о нем как о крупном политическом деятеле. Но я ясно помню, с какой исключительной энергией шло тогда строительство мостов, дорог, фабрик, заводов, электростанций, с каким напряжением работали люди на предприятиях города, да и во всей республике. Тогда небольшая Армения, как и другие союзные республики, внесла максимально возможный вклад в дело победы над сильным врагом.

Одним из важных мероприятий этого периода было основание курорта Джермук на базе горячих вод, похожих по составу на Карлово-Варские.

В 1944 году летом Григорий Артемьевич приглашает с собой в Джермук несколько специалистов-геологов, врачей и меня. До этого он выезжал туда же с профессором медицины А. Мелик-Адамяном. Джермук расположен на высоком берегу реки Восточный Арпа-чай. В то время в ущелье находилось большое одноэтажное ванное здание, построенное рядом с источником термальных вод. Там же и принимали больных. На высоком берегу находился санаторий Собеса, построенный в дни войны.

Врачи очень хвалили качество источников, находящихся в ущелье, а геологи доказали, что вода источников на плато совпадает по составу с источниками ущелья. Кроме того, верхние источники имели температуру более 60°, а нижние - около 50°. Эти (и некоторые другие) данные подкрепляли намерение ГА. Арутюняна создать курортный город на верхнем плато. Понимая целесообразность замысла Григория Артемьевича, я старался помочь ему в решении задач, возникших в этой связи.

Кроме необходимости составить генеральный план курорта, нужно было спроектировать и построить дорогу в Джермук так, чтобы она сообщалась с верхним плато.

На значительном протяжении (боле 20 километров) была построена в скальных грунтах новая дорога, шедшая вдоль ущелья реки Восточный Арпа-чай. Решены были также вопросы энергоснабжения, водоснабжения и др. Для нахождения решения этих задач Григорий Артемьевич лично осматривал места, иногда неудобные, находящиеся на крутых склонах, иногда имеющие большие расстояния. Джемрук и его окрестности он знал самым подробным образом, так как исходил все, интересовался всеми особенностями и подробностями места.

Для успеха развития курорта Григорий Артемьевич не только ездил туда со специалистами, но и проводил в Джемруке свой отпуск вместе с женой и дочерью. В это время его отдых был номинальным. Жил он во времянке. Конечно, он пил джемрукскую воду у источника, выполнял предписания врачей, но больше работал. Здесь он посещал объекты строительства, встречался с инженерами. Довольно часто приезжали к нему из Еревана должностные лица для решения с ним различных государственных дел. Иногда он вызывал из Еревана инженеров и проектировщиков для решения очередных строительных задач в Джемруке. Так, он однажды вызвал известного строителя Л. Ерзинкяна и меня для проектирования и строительства санатория лечкомиссии. Для этого он сам выбрал участок на довольно возвышенном месте, подход к которому был весьма затруднен. Но он уже несколько раз бывал на этом участке с Ниной Григорьевной, и на этот раз предложил нам составить ему компанию. По этой крутой дорожке пришлось подняться и мне, правда, не без помощи Л. Ерзинкяна. На участке росло лишь одно грушевое дерево. На этом месте вскоре построили санаторий, который успешно эксплуатируется.

Джемрук не был единственным местом внимания ГА. Арутюняна. Немало времени он уделял делу развития и других городов. Так, знаю, что Кировокан и его выразительная главная площадь - это результат практических советов ГА. Арутюняна архитекторам, выполнявшим проект ее планировки и застройки. Другой пример - это Эчмиадзин. За годы войны Эчмиадзин оказался по своему благоустройству довольно запущенным, но здесь предстояли торжества по поводу выбора католикоса всех армян.

Примером крупного градостроительного мероприятия, не предусмотренного генеральным планом Таманяна, а также Ленгипрогора, является улица Баграмяна.

По ряду соображений строительство новой улицы (Баграмяна) становилось необходимым и неотлагательным. Достаточно сказать, что на Канакерском плато разместились крупные промышленные предприятия, увеличилось население, особенно с постройкой завода КАНАЗ. В дни войны и вскоре после ее окончания приток населения в Ереван заметно увеличился. Особенно повлияло на рост населения верхнего плато репатриация армян из зарубежных стран. Участки для индивидуального строительства для них предоставлялись в основном на Канакерском плато.

Кроме того, постройка улицы имени Баграмяна была нужна и для создания новой городской артерии, выводящей транспортные потоки из города через ул. Комитаса на магистральную дорогу в Тбилиси, а через Киевскую улицу и мост - на соединение с дорогой Аштарак-Апаран-Спитак и далее до Тбилиси. Последняя магистраль обеспечивала возможность заселения новой правобережной части Еревана, и прежде всего в районах Малатия, Давидашен, Анастасаван.

Можно было бы продолжать приводить примеры его подхода под тем же углом зрения к различным градостроительным задачам. Все они могут показать его сознательный, мудрый патриотизм большевика, для которого благополучие родины, ее социалистическое развитие - основная задача жизни. К уже упомянутым градостроительным мероприятиям можно было бы добавить и ряд других, где ясно видны цели и задачи развития Еревана - это строительство обходной улицы (ныне Чаренца), реконструкция и расширение Эчмиадзинской дороги, упорядочение железнодорожного узла Еревана, создание новых крупных промышленных предприятий (КАНАЗ, завод 447, Поливинилацетат, шинный, кабельный...), создание ряда культурных учреждений - большого зала Армфилармонии, клубов, завершение стадиона «Динамо»...

Хочется также сказать несколько слов о справедливости и признательности Григория Артемьевича. Когда нужно было, он был суровым и неумолимым, но он умел, как государственный человек, оценить по достоинству заслуги того или иного крупного деятеля и самого простого рабочего. В 1945 году у нас отмечали 25-летие установления советской власти в Армении. Праздник прошел торжественно, с народным гулянием, весельем на площадях и улицах города. По поводу этой знаменательной даты был организован прием в залах Дома правительства. Приглашены были многие выдающиеся деятели республики. Среди них помню академика Степана Малхасяна, артистов Ваграма Папазяна, Вагарша Вагаршяна, Амо Харазяна, Амо Бекназарова, поэта Аветика Исаакяна, художника Мартироса Сарьяна, писателя Степана Зоряна и многих других. От правительства СССР присутствовал Анастас Иванович Микоян. Прием прошел с большим патриотическим подъемом, с чувством взаимной приязни. Помню, когда я подходил к своему месту, меня заметил Григорий Артемьевич, сидевший рядом с А.И. Микояном. Подозвав меня, он предложил Анастасу Ивановичу и другим застольникам выпить чарку за мое здоровье. Обращаясь к Микояну, он сказал обо мне много хорошего. Слушая это, я был полон счастья и благодарности. В эти минуты мне стало известно, что целый ряд товарищей, в том числе и я, был награжден орденом Ленина. Это было признанием со стороны правительства наших заслуг. С тех пор прошло более 25 лет, а я не могу забыть, как высоко оценил скромную работу архитектора Григорий Артемьевич.

Я очень рад, что мне представился случай сказать несколько слов о замечательном человеке Григории Артемьевиче Арутинове, которого сегодня каждый армянин вспоминает с благодарностью и какими-то своими личными воспоминаниями.

Я тоже хочу вспомнить, как мне посчастливилось в жизни познакомиться с Григорием Артемьевичем Арутиновым. Это был 37-й год, когда я приехал в Ереван писать музыку к кинофильму «Зангизур». В это время был назначен только что первым секретарем Центрального Комитета Коммунистической партии Армении Григорий Артемьевич Арутинов. Вскоре после нескольких дней моего пребывания там, он обратил на меня внимание, и мне довелось с ним встретиться. Начиная с 37 по 38 год примерно мы тут и там встречались, то есть я имею в виду Москву и Ереван, но как-то так близко не общались. В 38 году уже было принято решение о декаде армянского искусства в Москве, я был направлен в Ереван для работы над балетом. Армянская декада - это была первая декада, которая привезла в Москву балет. До армян привозились только оперы. И вот тогда, так сказать, я близко и в плане деловом, в плане творческом, в плане личном и человеческом, стал часто встречаться с Григорием Артемьевичем Арутиновым. Но, во-первых, я должен вспомнить с великой благодарностью о том доверии, которое он оказывал мне везде, всюду и по всякому поводу. Ну, прежде всего, конечно, мое участие в подготовке декады армянского искусства в Москве не только как композитора, но и как консультанта вместе с Рубен Николаевичем Симоновым и Александром Шамильевичем Мелик-Пашаевым. Я участвовал во всех просмотрах, обсуждениях и т.д. И все это, такое доверие и, так сказать, прислушивание к тому, что говорят другие, кстати это было, по-моему, характернейшей чертой Григория Артемьевича, во всяком случае в отношении искусства, потому что он очень внимательно прислушивался ко всем высказываниям, когда бывали коллективные обсуждения показов, прислушивался и к большим людям и к малым людям, которые высказывали свою точку зрения, и всегда поддерживал разумные предложения и решения.

Я написал по его заказу балет «Счастье» для армянской декады 1939 года. Это была очень большая работа, я говорил тогда сам себе, что это была моя вторая консерватория, и в последующие годы своим студентам говорил: вот если у вас будет такой случай как у меня, что надо будет написать большую работу как балет или опера, и что будут очень жесткие сроки, и что когда не будут высыхать еще чернила, вы уже будете слушать в партитуре звучание своего произведения, что это огромнейшая учеба и это вторая консерватория. И вот этой учебе, этому я считаю, что как композитор я на этой работе очень сильно продвинулся вперед, опять же я благодарен Григорию Артемьевичу, который, во-первых, создал, сделал указания, самые благоприятные условия для меня для работы этой большой и всячески интересовался и поддерживал для того, чтобы работа была закончена к сроку, что я и сделал.

Но мне хочется сегодня вспомнить еще о другом. Ну, я армянин, который, так сказать, родился в Грузии, и я поехал из Грузии в Москву, а уже из Москвы я попал в Армению, в Ереван. Но, вероятно, я был еще тогда молод, условия помощи молодым, вероятно, были небольшие, во-первых, во-вторых, может быть еще неизвестны были, так сказать, мои способности, но должен сказать, что у меня никак не получался никакой контакт с официальными кругами армянскими, ни, значит, с музыкальными. Я был каким-то таким, значит, вот неармянином, если можно так выразиться, отщепенцем. И вот первый человек, который меня привязал к Армении, который заставил меня думать и гордиться тем, что я армянин, человек, который, я бы сказал, привязал меня к земле; кстати, еще он привязал меня не только всем тем, что я рассказал и еще расскажу, а еще тем, что по его указанию мне правительством Армении был, ну прямо скажем, подарен особняк, состоящий из пяти комнат, с фруктовым садом. Конечно, этот акт очень огромное произвел на меня впечатление, и я почувствовал, что я действительно привязался к родной земле, и после этого, между прочим, почти каждый год, если не удавалось каждый год, то в два года раз по разным, так сказать, причинам я все время приезжал в Армению и часто, не на короткие сроки. Это бывали причины - либо концерты, либо помощь последующим декадам, которые там были, либо консультации и другие причины. Позже, уже в последние годы, когда мне была оказана честь, и я был избран академиком армянской Академии наук, по этой причине я ездил, так что Григорий Артемьевич в моей биографии в этом смысле сыграл огромную роль и даже, может быть, направленность, вот моего искусства, ну, я не знаю, как это дело музыковедам сказать обо мне, но, скажем, то что у меня вот такой сплав в творчестве армянского, может быть, где-то даже закавказского, но, конечно, главным образом, армянского с какими-то традициями прогрессивными, передовыми, даже с традициями русской музыки, современной музыки, мировой музыки, вот, может быть, понимаете, он и в этом смысле сыграл на меня очень, очень большую роль, вот то, что я всегда думал, что армянское - это главное зерно, которое должно быть отражено у меня в творчестве.

Ну, мне хотелось бы описать его вот чисто внешне. Он производил всегда на меня впечатление, он мобилизовывал, когда он появлялся, и когда с ним разговариваешь, невозможно быть рассеянным или не сосредоточенным, или не вникать в то, что он говорил. Говорил он очень скромно, где-то небезапелляционно, а в порядке постановки вопроса. Это был очень красивый человек, большой, широкоплечий, с очень умным лицом, умными глазами, пронизывающими глазами, внимательный к людям. Искусство он любил, отлично чувствовал, понимал и, по-моему, для армянского искусства он сделал очень, очень много, тем более, когда он руководил республикой. Его кажется в народе прозвали Грикор Шинарар (Григорий-строитель), и это не случайно, действительно он очень многое построил, но опять же, если обратиться к искусству, то успехи, ну, например, оперного театра не было вообще, можно сказать, до него, при нем появились оперы, балеты, репертуар: классика русская, западная, уже появился настоящий оперный театр, при нем появились какие-то голоса, новые молодые силы, и замечательный советский певец, народный артист Советского Союза Павел Лисициан, он все-таки начинал свою деятельность в оперном театре именно тогда, когда Арутинов руководил республикой. И, кстати, очень помог тогда Лисициану.

Максим Горький назвал когда-то Станиславского «красивым человеком». Речь шла у него не только о внешнем виде знаменитого артиста и режиссера. Горький имел в виду ту особенную гармонию внешнего облика с внутренним содержанием, какая бывает необыкновенно привлекательна в человеке, делает общение с ним приятным и плодотворным. Вот таким горьковским эпитетом «красивый» хотелось бы мне охарактеризовать Григория Артемьевича Арутинова как человека и деятеля. Мне посчастливилось познакомиться с ним в разгар его увлечения культурным строительством армянской республики. По-европейски собранный, вдумчивый, вежливый и внимательный к людям, товарищ Арутинов окружил себя специалистами, знавшими прошлое и настоящее родной страны, терпеливо выслушивал их рассказы, проникался их энтузиазмом и давал ход каждому начинанию, в котором был практический смысл. Ереван во время его руководства напоминал мне маленький Веймар - эпохи Гёте, где расцветало всё, всё пришло в движение - школы и театры, больницы и книгохранилища, музеи и лаборатории.

... Комплексное, а не только внешнее представление о росте армянской столицы в те далекие годы было у Григория Артемьевича.

Слушая его, вы невольно проникались мыслью, как же важно решать проблемы прогрессивного архитектурного строительства, отвечающего духу времени, не отрываясь от решения проблем культурного развития самогочеловека, которому предстоит жить и работать в новых условиях.

В лице Григория Артемьевича Арутинова мы имели тогда, по глубокому моему убеждению, - настоящего, не только «чувствующего», но и думающего армянского патриота. И как-то обидно и странно было встречать людей, которые считали его «чужаком», потому что он не был аборигеном, не родился в Армении, и будто бы не вполне владел в первые годы своей деятельности армянским языком. Между тем речь Арутинова всегда отличалась редким изяществом, и у него было тонкое понимание армянской литературы. Он отлично разбирался в тогдашних книгах армянских писателей. Помню, как однажды я призналась ему, что совсем не знаю Граши, как поэта. И Григорий Артемьевич, улыбнувшись, прочитал мне с видимым удовольствием какие-то четыре строки из Граши - по-армянски.

Григорий Артемьевич... При произношении этого имени встает образ человека, патриота, деятеля. Человека с солидной, благородной внешностью, разговаривающего медленно, вдумчиво, обоснованно; патриота, так много сделавшего для своей республики и для народа; деятеля, принесшего так много пользы в разных областях жизни республики. Это был чистейший, высоко нравственный человек и в личной, и в общественной жизни. Эти качества влияли на всех, кто общался с ним или знал об этом по рассказам других, и все старались равняться по нему, все старались воспитать в себе эти черты (свойства). При всей своей занятости он уделял особое внимание искусству и культуре. Об этом я и хочу писать. Это был 1938 год, канун первой Декады армянского искусства в Москве. По его идее был создан ансамбль народной песни и пляски и гусанский ансамбль. Создание ансамбля песни и пляски было поручено Татулу Алтуняну. Алтунян, будучи хородирижером, не имел никакого навыка в этом жанре и был довольно-таки растерян. С чего начинать. Но впоследствии в результате поисков он нашел правильную форму выражения этого искусства, но при сдаче программы безумно волновался. Григорий Артемьевич одобрил программу. Он своим тонким и высоким вкусом понял, что это истинно народное и истинно национальное. Удивительным было то, что он, выросший и оформившийся не в Армении, то ли кровью, то ли инстинктом чувствовал свое, национальное. Однажды Алтуняна раскритиковали за то, что у него нет современных номеров, номеров о рабочем классе, И он сделал один танец в рабочих спецовках. Григорий Артемьевич посмотрел и сказал «это не Ваше». Еще вспоминается случай, когда Алтунян поставил мужской танец в широких шароварах. Григорий Артемьевич посмотрев, снял этот номер, говоря: «В этих костюмах турки резали нас, зачем поднимать его на сцену». Также бы внимателен он и другим объектам искусства. Я не помню ни одной сдачи программы или премьеры в театрах, чтобы Григорий Артемьевич не присутствовал.

Однажды мы ждали его на концерт в Малом зале. Супруга его, уважаемая Нина Григорьевна, как всегда купила билет и села в средних рядах. Григорий Артемьевич задерживался. Пришлось начинать концерт без него, так как публика уже минут пятнадцать сидела в зале. Он пришел на следующий день на ту же программу. И контролеры рассказывали нам, что он приходил и накануне, приоткрыл дверь и увидев, что концерт начался, не желая помешать, ушел. Он очень дружил с молодыми композиторами, драматургами, художниками. При его непосредственной помощи была создана и поставлена на сцене театра им. Сундукяна пьеса тогда еще молодых авторов Г. Тер-Григоряна и А. Карагезяна, и получила государственную премию СССР. Очень хотел Григорий Артемьевич, чтоб был создан фильм о Комитасе, сценарий которого был поручен Наири Заряну и Вагаршу Вагаршяну. Видимо, тема была очень сложная, и сценарий не удался, но мне Вагарш Богданович рассказал, что во время обсуждения в их сценарии был момент, когда Комитас целовал девушку-крестьянку, Григорий Артемьевич был против этого, говоря, что Комитаса надо представить святым, а этот момент снижает его.

Вообще уважение к нему порою доходило до комических фактов. У нас в Филармонии долгие годы директором работал Григорий Савельевич Домбаев и руководитель джаза, известный композитор Артемий Сергеевич Айвазян. Оба они были с большим юмором. И вот Григорий Савельевич постоянно приставал к Айвазяну: «Ну усыновите меня, что вам стоит?». Когда мы спросили, на что это ему - ответил «Хочу стать Григорием Артемьевичем, чтоб и меня вот так любили, как его».

Да, его любили не за должность, а как человека. Когда его освободили от должности первого секретаря ЦК КП Армении и, если не ошибаюсь, по его просьбе назначили директором совхоза в каком-то районе, то по утрам, когда он выходил из дому, чтобы сесть на автобус и поехать на работу, всегда вокруг него собиралось много народа. Я как-то сидела в кинотеатре Наири, в это время вошел Григорий Артемьевич с супругой, по залу прошел шорох, многие встали с мест. И еще одно воспоминание. Мы ехали ночью после концерта в Арташате. Ночь была морозная, снежная, но лунная. Справа сверкал алмазно-снежный Арарат. В первой машине ехал Григорий Артемьевич, а за ним мы на нескольких машинах. Григорий Артемьевич не выдержал, остановил машину и вышел из нее, чтобы полюбоваться этой красотой. Все мы, естественно, вышли из машин. Тогда он обратился ко мне: «Прочтите что-нибудь, посвященное Арарату, взгляните, какое чудо!». Я прочла, кажется, стих Шираза «Арарату».

Мне бесконечно приятно все это вспоминать сейчас, через тридцать с лишним лет, и эти воспоминания не меркнут».

Я без всякого преувеличения могу сказать, что всем лучшим, что у нас есть в стране сегодня, мы обязаны Григорию Арутюняну. Именно в год его руководства Арменией были построены в Ереване прекрасные здания, которыми мы восхищаемся по сей день и будем восхищаться всегда, были созданы культурные очаги, и Ереван стал городом со своим неповторимым обликом, индивидуальностью, атмосферой... Григорий Артемьевич был в высшей степени мудрым политическим деятелем и руководителем, равного которому я лично не знаю. Это был великий сын армянского народа, истинный лидер страны, человек с государственным мышлением, которого нам так не хватает сегодня. Но, кроме всего прочего, это был человек, точно чувствующий культуру и искусство, покровительствующий музам... Именно в годы его руководства в Армении расцвела театральная, музыкальная жизнь, литература и искусство поднялись на качественно другой уровень. Григорий Артемьевич сам не пропускал ни одной премьеры - ведь это о многом говорит. Он личным примером стремился развить в народе любовь к родной культуре, а личный пример руководителя государства дорогого стоит - к сожалению, наша нынешняя так называемая элита этого не понимает...

Зима 1992-1993 годов, катастрофа в Армении. Блокада со стороны Азербайджана около четырех лет, взорвали железнодорожный участок на трассе Ереван-Тбилиси (Марнеульский район, где в Грузии проживает азербайджанское население), несколько раз там же взрывали газопровод. Нет света, нет газа, нет продуктов, в районе, перенесшем землетрясение, нет жилья. Военные действия на границе с Азербайджаном. «Карабах» не имеет конца. Бомбят Кафан, Горис - это города Армении. Выхода не видно. Еще раз понимаю глубокую дальновидность моего дяди - Григория Арутинова, когда он, первый секретарь ЦК Компартии Армении, в 1945 году написал Сталину о Карабахе, но сделал это так, чтобы не разжечь огонь войны и народные страсти.

ЦК ВКП(б)

Секретарь ЦК КП(б) Армении Арутинов Гр.

Об этом письме узнали в Армении только в конце 80-х годов. Как легко накалить страсти и как сложно погасить. Понятие государственности многообъемлюще. Лидер, руководитель государства не имеет права что-то упускать. Арутинову было тридцать семь лет, когда он попал в Армению на первую должность. Какую сферу деятельности республики я ни возьму, везде присутствует его идея, виден его государственный взгляд на стратегию развития. Республика - это единое целое, где требуют внимания и экономика, и социальные проблемы, и культура. Не может совершенствоваться одна составляющая в ущерб другой.

Тоталитарная система предполагала полную зависимость Армении от центральных партийных органов. Глава республики стремился создать сильную экономику и развитую культуру. Самоотверженная преданность делу, желание работать, не покладая рук, в поисках новых путей вызывают мое восхищение и преклонение.

Чувство ответственности за сказанное, сделанное его не оставляло. Когда я попала под грузовой студебекер и семнадцатилетнего шофера хотели судить, первый секретарь, мой дядя, сказал: «Не надо наказывать парня, хватит того, что страдает наша семья, зачем еще страдание?» Об этой реакции долго говорили в Ереване. И шло это не от того, что он «добренький», а от мудрости и трезвой оценки факта. Подобных поступков было немало. Он знал, что на виду, и потому был к себе особенно строг.

Почему каждый новый лидер не использует сильные стороны предыдущего? Есть Институт истории республики, пишут книги, но это как роды - все человечество проходит через процесс рождения, хотя до сих пор этот процесс о Стастся самым непредсказуемым и спонтанным. Почему люди ничего не видят впереди и никогда не оглядываются?

Безмерно благодарна судьбе за то, что она одарила меня счастьем общения с такими людьми, и чем дальше от них, тем больше ценю их и благодарю Бога за этот урок надежды. Вижу луч с неба, освещающий этот период жизни, где главные действующие лица - просто мужчина и женщина, которые жили по закону Божьему, не зная его. Атеисты по законам времени, может быть, они не задумывались о Боге, но постоянно думали: по каким нравственным законам, как должен жить человек на земле? И они жили по Божьим законам, не отходя от них ни в каких ситуациях. Спасибо. Спасибо, что вы были. Спасибо за школу благородства.

Неоднократно еще буду возвращаться к деятельности Григория Арутинова. Этот ориентир постоянно со мной. Не смогла стать такой: из-за отсутствия целеустремленности, ухода в себя. А главное - разрешила себе жить по воле обстоятельств, и собранность появлялась только в экстремальных ситуациях.

Уезжая с государственной дачи, тетя не только не взяла оттуда казенные вещи, вплоть до мебели, как многие последующие секретари и первые лица, но и оставила там и наши книги армянских авторов, которые в дни снятия с работы дяди повели себя совсем иначе (я вырывала страницы с преданными посвящениями); и любимую немецкую посуду, купленную после войны; и отделанную фаянсовыми плитками электрическую комнатную печь, подаренную маршалом Толбухиным; и постельное белье, которое она шила своими руками в годы войны, когда ничего купить было нельзя; и многие другие мелочи. Из городского государственного особняка тетя взяла только личные вещи и то купленное, что имело квитанции. Для нее все это было естественно. И снова плачу, ее вспоминая. Но не от мелодраматической сентиментальности. Это Память.

В 70-е годы был юбилей Аветика Исаакяна - поэта, философа, национальной любви Армении. Руководство республики отмечало его во всесоюзном масштабе. Пригласили и моего мужа В. Кухарского как заместителя министра культуры Союза. Я была с ним. Ехали длинным караваном машин из Еревана в Ленинакан (бывший Александрополь, а ныне Гюмри) - родину Аветика Исаакяна. Почему организаторам праздника пришла идея ехать колонной со скоростью тридцать километров в час, трудно понять. Аналогия с похоронной процессией? Ехали весь день, жара была невыносимой, дорога проходила сквозь голые скалистые холмы. Камни, камни, каменное однообразие с жарой давили угнетающе. Доехали к ночи.

Был накрыт стол в гостинице. В небольшую комнату пригласили узкий круг гостей. Остальные расположились в зале. Тамадой Демирчян попросил быть маршала Баграмяна. Необъяснимым для меня стало, да и для всех, его предложение первый тост произнести мне. Переполняла усталость после дороги, тяжкой и долгой. У меня родились внезапно такие слова: «Мы ехали долго, вокруг камни и только камни. Было безрадостно, но я смотрела вокруг и понимала - это мое, никуда от этого не уйдешь, это все и есть моя Родина, трудная, каменистая земля, но моя». Баграмян был очень доволен.

Посещать Армению в периоды официальных торжеств мне было всегда, хотя и тяжело, но радостно. Я пользовалась любым случаем, чтобы поехать туда. Но тяжело, так как все напоминало родных, дядю, чье имя в 60-70-х годах вслух никто старался не вспоминать, только внимание ко мне было знаком памяти о нем.

К главному правительственному зданию, тогда ЦК партии, построенному на холме по проекту архитектора Марка Григоряна в классическом стиле, вели широкие ступени каменного марша сквозь парк, где каждое дерево было посажено по выбору дяди. Когда я приезжала при первом секретаре Кочиняне, я просила его разрешить мне туда заходить. Вдоль проспекта за строгой вертикалью чугунных стройных решеток начинался парк. В уголке справа на крайней аллее я садилась на скамейку и сидела там, как у могилы дяди. Вокруг были ивы, платаны, желтые розы...

Странные люди попадали в номенклатуру. Однажды в Ереване секретарь ЦК, русский, забыла его фамилию, возможно, неплохой человек, узнав, что я дочь Арутинова, спросил меня: «Почему Арутинов посадил около ЦК плакучие ивы?» Я ответила: «Потому что они красивы и в армянской поэзии они всегда присутствуют». Ответ не удовлетворил официальное лицо.

Во все республики Москва направляла на должность второго секретаря своего представителя. В Армении этого не было, и только после ухода дяди с поста первого секретаря Москва установила такую практику.

Сколько их было - невежественных, самоуверенных, необразованных, даже не пытавшихся узнать культуру народа, его характер, особенности. Как они себя чувствовали? Просто бездумно правили? Или, не видя ничего вокруг, наживались и думали только о своей карьере? Я многого так и не поняла - ни в Армении, ни вообще. Последствия мы теперь ощущаем каждую минуту, трагические последствия.

Как больно, как тягостно больно. Помню, в конце 60-х годов несколько недель жила в Ереване. Тогда я только перенесла обострение сосудистого заболевания, вызванного, по-видимому, стрессами. Стала проявляться депрессия.

Была в Армении с друзьями. Но мучила потребность понять свое состояние, особенно то, с которым не так давно познакомилась, - с тоской, тоской без конца и края. Попросила друзей повести меня к католикосу. Вазген I принял нас любезно в своем рабочем кабинете, где в шкафах за стеклом стояли книги, а в высокие окна были видны гранатовые деревья. Кофе, конфеты, личный прислужник Азат- все это потом повторялось неизменно долгие годы.

К первой встрече готовилась. Зная, что католикос по-русски говорит не очень хорошо (он из Румынии), всю ночь вслух готовила по-армянски свой монолог. Придя к нему, по-видимому, все высказав ночью, выдохлась и молчала. Через несколько дней попросила его снова меня принять. Рассказала ему, волнуясь, о себе и особенно о днях тоски. Он выслушал и спросил: «Как часто это бывает?» Я ответила: «В год два раза». - «А у меня - в неделю раза два». Мне стало стыдно.

В дальнейшем я всегда посещала католикоса, когда приезжала в Армению. Сложное впечатление он производил: добрые, умные, строгие глаза, интерес к собеседнику, с одной стороны, с другой - отстраненность. Помню панихиду после кончины Арама Хачатуряна, встречи в Москве и особенно последнюю - драматическую и скорбную. Литургия звучала сквозь слезы хористов. Голос Лусине Закарян, постоянной солистки оперного театра и церковного хора, рыдал под сводами храма. Стояла с Сильвой Капутикян, обе, потрясенные, оцепенели от мыслей и от эмоциональности возвышенного момента. Служба в Эчмиадзине по погибшим в Сумгаите и потом разговор у католикоса в том же кабинете. Снова кофе, Азат и трагическое молчание всех присутствующих. Он спросил: «А где сумгаитцы?» Кто-то ответил: «Их не привезли, руководство боится волнений». - «Какая глупость, как нелепо», - дальше Вазген продолжать не мог.

Это моя жизнь. Было самое разное. Сейчас думаю: а почему не описать все? Почему рассказывать нужно только о том, что связано с общественными событиями, с людьми известными - с тем, что вызывает интерес у всех? Ведь во мне шла жизнь, я мыслила, чувствовала, и об этом, может быть, имею право писать, даже об очень личном.

Посмотрю, как сложится все дальше, найдется ли место и подойдет ли форма повествования личному.

Армения живет во мне всегда. Увидела на днях в продаже изданные в Италии альбомы с видами Армении и, как током, пронзило сердце. Купить? Все? А их, разных, 15-20. Дорого очень. Один? Какой выбрать?

Дома есть альбомы церквей, хачкаров, миниатюры, живописи. А в сердце... в сердце вся Армения и все о ней.

В 1965 году исполнилось семь лет моей разлуки с Арменией. В 1958 году после смерти тети, похоронив ее в Тбилиси, я была вынуждена приехать в Ереван для получения из суда официальной бумаги, подтверждающей, что я была удочерена семьей Арутинова. Встречали меня дорогие мои друзья. Жила я у Ашота Вагаршяна, сына народного артиста Армении В. Вагаршяна. От него ушла жена - моя близкая подруга Магда; он жил один в опустевшей квартире, в опустевшей не от вещей, которые она не взяла, а словно потерявшей душу - Магда приносила радость своей легкостью, она дарила себя, улыбаясь.

Ашот очень тосковал, вначале, предложив мне свою квартиру, собирался уйти на время к родителям, но потом остался, потому что ни я, ни он не могли спать, и мы курили и говорили о наших близких, ушедших, кто навеки, а кто за угол. Утром я шла в суд - дело вначале было решено в один день, но документы мне не дали, и почти месяц я ходила в Министерство юстиции, как на работу, пытаясь узнать причину отказа. Ашот работал тогда в горкоме партии, посоветовал позвонить первому секретарю ЦК С. Товмасяну, он один может внести ясность, так как понятно, что негласный отказ связан с именем Арутинова. Звонить не хотелось. У меня было несколько встреч с С. Товмасяном - первая в 1954 году, когда его назначили вместо Арутинова.

После снятия с работы дядя и тетя оставались жить в том же государственном особняке на проспекте Сталина, который полагался по должности. Тетю это беспокоило: охрана была снята, большие комнаты (сколько придется платить?) - и другие хозяйственные проблемы. Дядя, успокаивая, говорил: «Я с 1919 года в партии, неужели мне не дадут крышу над головой? Больше ведь нам не надо».

«Крышу» не давали. Проходили дни. По секрету от дяди я сказала тете, что пойду к Товмасяну на прием и попрошу квартиру. Так и сделала. Он, конечно, меня принял сразу, так как новое руководство еще не привыкло к тому, что Арутинов уже не власть. Волновалась. Вошла в кабинет. Из-за стола мне навстречу встал человек с грубыми, крестьянскими чертами лица, руки его тоже выдавали волнение. Я сразу успокоилась. Сказала, что пришла узнать, где будут жить мои родители, то есть Арутиновы. «Пусть уезжает», - был ответ. «Он сюда не в гости приехал, куда ему уезжать?» - «А что, у него нет квартиры в Москве или Тбилиси?» - «Нет. Да и я не уеду к детям, пока не буду знать, что родители устроены». Тут я поняла, что тема моих детей, живущих в семье Микояна, члена правительства, не может не беспокоить типичного чиновника-карьериста. «Хорошо, квартира будет. А что Арутинов, как его настроение?» Эта вторая половина фразы была сказана, когда я уже шла к дверям. Я повернулась и довольно дерзко ответила: «Когда вас будут снимать, вы мне скажете о своем настроении».

Вторая встреча состоялась через месяц после смерти Арутинова. Кремль. Встреча Нового 1958 года. При Хрущеве эти празднества проводились пышно, приглашались также и руководители республик. Мы были с мужем, отцом моих детей Алешей Микояном, как члены семьи государственного деятеля. Вижу, стоят три руководителя Армении: С. Товмасян, А. Кочинян (тогда председатель Совмина) и довольно плохой человек - интриган, сыгравший не последнюю роль в подготовке снятия с работы Арутинова, председатель Президиума Верховного Совета Армении. Они о чем-то говорили.

Потом С. Товмасян отошел от них и, приблизившись к нам, сказал, что от имени правительства Армении приносит мне соболезнование. Прошло полтора месяца после смерти дяди. Я ответила, что не принимаю его. Во-первых, он должен прежде всего выразить соболезнование вдове - моей тете, а во-вторых, как можно было не давать извещения в прессе Армении о смерти Арутинова, члена партии с 1919 года, проработавшего 16 лет первым секретарем ЦК Армении? Он ответил: «Меня не было в городе». - «Это не оправдание. То была ваша позиция».

Ясно, что после таких встреч мне не хотелось обращаться к Товмасяну с просьбой. Но все-таки пришлось. Я позвонила из кабинета Ашота Вагаршяна по прямому телефону, который стоял у ответственных работников как в Москве, так и в республиках, назвалась. Он радостно откликнулся: «Как, где ты? В Ереване? А где же ты живешь? Почему я не знаю? Кто у тебя здесь есть, кроме меня? Сейчас посылаю за тобой машину». Вот так неожиданно начался разговор.

Приехала к нему в ЦК, рассказала о том, что официального подтверждения состоявшегося суда мне не дают, не объясняя причины. Он тут же позвонил министру юстиции Армении: «Что ты Нами ставишь палки в колеса? Кто здесь не знает, что она жила как дочь Арутинова? Срочно все сделать». Положил трубку и присел за небольшой столик напротив меня. «Знаешь, какие они все негодяи. Особенно Арушанян, он сейчас все делает, чтобы меня снять, но я легко не сдамся».

Из Армении С. Товмасян уехал послом СССР в какую-то богатую золотом южноафриканскую страну. Больше я его не видела. Но добром, к сожалению, вспоминать не могу, так как его полная бездуховность, трусость, мстительность проявились еще в годы, когда дядя после снятия стал работать директором совхоза в селе на границе с Турцией.

Дядя был серьезно болен - удален желчный пузырь, остались хронические боли поджелудочной железы после неудачной операции, сахарный диабет. Внимания на свое здоровье он не обращал, за диетой строго следила жена, поездки в день два раза в открытом газике ухудшали здоровье, но увлечен он был очень - у меня сохранились карты совхоза, записи, проекты. Он провел туда за время работы хорошую дорогу для вывоза готовой продукции. Совхоз занял первое место во всесоюзном соревновании, был отмечен переходящим знаменем (отличие того времени!). Успех (естественный) совхоза - участка крошечного после многолетнего опыта государственной работы - вызвал раздражение руководства республики, в результате был снят с работы министр сельского хозяйства республики Енок Казарян (будто бы своим успехом Арутинов обязан ему). Совхоз после ухода дяди перестал существовать.

Дядю в 1955 году вызвали в Москву для новой проверки в комиссию партконтроля. Кстати, в Москве после очередного допроса в комиссии (кажется, у Шкирятова) дядя сказал мне: «Вот в такой день твой отец покончил с собой». Опять за дядей не нашли грехов. Отпустили. 29 ноября, в День советской Армении, который тогда считался праздником, на лестнице в двухкомнатную квартиру дяди в Ереване стояла очередь знакомых и незнакомых людей, пришедших чокнуться с ним рюмкой. Звонила из Москвы, и он сказал: «Нам, наверное, придется уехать из Армении». Бывая в Москве, он привозил мне план их маленькой квартирки, которую с любовью и уютом, как всегда, для него создавала тетя. Уехать пришлось. Практичностью Арутинов никогда не отличался, позвонил брату в Тбилиси, попросил найти кого-либо, кто хочет обменять две комнаты в Тбилиси на Ереван. Желающий нашелся, они собрали вещи с помощью моих друзей и сотрудников совхоза и переехали в Тбилиси по указанному адресу на улице Энгельса. Две комнаты на первом этаже старого дома оказались частью в прошлом большой квартиры, двери коридора выходили на длинный открытый балкон, опоясывающий П-образный дом со двора; в конце балкона были общий туалет с умывальником и общая кухня.

Первый год прошел трудно, работу найти Арутинов не смог, всюду отказывали, а В. Мжаванадзе - тогда первый секретарь ЦК партии Грузии - честно признался: «Боюсь гнева Хрущева». Бытовые неудобства родные терпели. Летом я их отправила в Сочи в санаторий ВЦСПС, а за это время в квартире верная Марго начала ремонт. Помогала мама. По нашей просьбе горсовет (им тогда руководил М. Георгадзе, в будущем секретарь Президиума Верховного Совета СССР) разрешил выделить на лестничной клетке кусок для ванной и туалета, которые соприкасались со спальней, в коридоре вставили двери и сделали свою кухню, материалы по государственной цене помог достать горсовет. Вернулись родные в квартирку, где была привычная атмосфера разумного уюта: много книг (полки сделали из досок ящиков, в которых везли вещи из Еревана), как всегда, белая крахмальная скатерть и салфетки - все чисто, обжито. Однако работы так и не было.

Жить им становилось все труднее - продавали вещи: бурку, теплый, подбитый овчиной казакин, в котором дядя ездил зимой в районы. Жили очень экономно, но привычно: на еду и раньше никогда много не тратили. Несколько месяцев назад я стала посылать из Москвы деньги, муж мой был уже полковником. Дядю сразил тяжелый инфаркт, в Тбилиси он лежал долго в больнице. Я приехала, когда его продолжали частно лечить дома - ежедневные уколы строфантина не оставили живого кусочка на венах. Болели руки. Вечерами ласково поглаживала кисти его рук, смазывая пальцы китайским пчелиным ядом. Он радовался и говорил: «Я так спокойно засыпаю, то ли эта мазь помогает, то ли твои ласковые пальцы». Ноги отекали у дяди все больше, увеличивалась сердечная недостаточность.

Вернувшись в Москву, говорила со свекром, просила совета, надеясь, что разрешат хотя бы пенсию по инвалидности (дяде было пятьдесят пять лет). Он резко отмахнулся от меня: «Неужели не понимаешь? Я не могу ничего сделать, Хрущев против Арутинова». Тогда я обратилась в комиссию по персональным пенсиям. По-моему, ею руководил некто Мурашов. Так как официально дядя был членом партии с 1919 года - тогда это называлось дореволюционный стаж, всю жизнь работал по партийным поручениям, имел четыре ордена Ленина и был снят с должности с банальной резолюцией - за неправильный подбор кадров, то он формально имел все права на пенсию, не имея работы и будучи тяжелобольным. Долго шли мои переговоры с комиссией по пенсиям, это была, видно, для них тягостная проблема. Но в конце концов в середине 1957 года пенсию определили по самой низкой шкале - сто рублей, в то время как у члена партии самая низкая пенсия была сто двадцать рублей.

Летом я привезла дядю в Москву лечиться - ходить он не мог, отекли ноги. На аэродроме у самолета его ждала санитарная машина. В Кремлевской больнице на улице Грановского дядю привели в течение месяца в лучшую форму - он стал ходить. А в это время я встретила Е.А. Фурцеву, тогда она была секретарем ЦК партии, кандидатом в члены Президиума ЦК. Мы сидели рядом на футболе, и Екатерина Алексеевна меня спросила, как и где Арутинов. Я ответила, что он не может получить работу, серьезно болел, сейчас поправляется, но впереди снова тупик - работы нет. Она возмутилась, сказала, что это безобразие, и пообещала помочь. На другой день я была у нее в кабинете на Старой площади, она пошла к Суслову, не знаю, как она убедила его обойти Хрущева. Во всяком случае, по распоряжению Суслова, в сентябре дядя получил назначение заведующим отделом Госплана Грузии. Счастливый, еще не полностью оправившись от болезни, он вышел на работу. В начале ноября в Тбилиси был тяжкий грипп, дядя им заболел. 7 ноября, в день его рождения, утром он был без сознания, днем пришел в себя, 8-го снова потерял сознание и 9 ноября 1957 года в пятьдесят семь лет, его не стало.

Ко дню рождения друзья его юности из Кахетии прислали вино, фрукты - они любили его, знали о долгой болезни и о том, что наконец есть работа, которую он так долго ждал.

Хоронил дядю весь город - Арутинова помнили в Тбилиси. На венке от тети была скупая надпись: «Грише от Нины». Я в это время с мужем была в Египте - в туристической поездке. Позже я тетю хотела увезти в Москву. Она обещала приехать через шесть месяцев, мы часто виделись - я навещала ее в течение шести месяцев раза три-четыре. О нем мы говорить не могли, это было выше человеческих сил. Через шесть месяцев в мае я позвонила ей, что лечу за ней в Тбилиси и утром буду, она сказала, что приготовит мне на завтрак яичницу с помидорами. Жила она тогда не одна, к ней приехала из Еревана после смерти дяди наша бывшая домработница Даша, преданная семье и сроднившаяся с нами за долгие годы. Я прилетела. Даша ждала меня на аэродроме и сказала, что ночью тети не стало, она заснула и не проснулась. Ей было пятьдесят два года.

Так кончилась еще одна эпоха в моей жизни. Были похороны, трудные поминки, хлопоты, много мелкого, противного, было и человеческое, высокое. Три месяца занималась делами и разрыдалась по-настоящему, когда осталась одна в пустой квартире, только я и кровать, покрытая белым покрывалом с белой кружевной накидкой на подушке.

Рыдала над тем, что ушли дорогие мне люди, что разрушен дом юности. Рыдала от предчувствия своего будущего одиночества. Рыдала, прощаясь навсегда со взаимопониманием - главным стержнем моей жизни с родными.

Когда в 1965 году приехала в Армению после долгого отсутствия - семь лет! - возобновились мои старые дружеские связи, появились новые друзья. Начала приезжать чаще. Как-то меня пригласили за город на шашлык. Не помню, кто стал инициатором прогулки, но были там моя подруга детства Эмма Кананова, тогда редактор молодежной газеты, и знакомый со школьных лет художник Саркис Мурадян (в юности он был увлечен мной, каждый день шел сзади меня в школу и обратно, но никогда не заговаривал, просто несколько лет молча сопровождал меня со своим другом). Нас познакомили официально в день поездки на шашлык через двадцать лет. Он волновался, потом рассказывал мне, что боялся, вдруг я окажусь совсем не той, которую он себе придумал в школе. Наша дружба окрепла - мой портрет его кисти хранится у моего сына. Был кто-то еще, не помню, и друг Саркиса, а главное, самый талантливый поэт Армении, как уже тогда было ясно, Паруйр Севак. Поехал он ради Саркиса, составить ему компанию, и с холодным недоверием смотрел на меня. Мы тогда с ним не говорили. Чудный день в саду Аштарака кончился, наступали сумерки. Мы собирались вернуться в Ереван. У нас были две машины, одна - Эммы, из редакции, а другая - чья-то личная. Шоферы сели в машины, компания тоже встала, собирая вещи, шампуры, кастрюли. Я увидела оставленные осколки бутылок в бочке с водой около дерева, которой, видно, пользовались крестьяне, вытащила осколки из воды, завернула в газету и взяла с собой, на земле валялись куски хлеба, их подняла и положила на ветку дерева. Пошла к машине. Паруйр неожиданно подошел ко мне и сказал: «Я тебя не принял сначала, не люблю громкие партийные фамилии, но сейчас я тебя понял. Будем дружить?».

Никогда мне не забыть тех лет дружбы с Паруйром Севаком, удивительным человеком, великим поэтом. Полнота общения, разговоров, мыслей, искренней теплоты. Этой дружбой моя жизнь была освещена несколько лет. В Москве в зимний серый день, когда душа, замерзая, шептала:

Приезжал Паруйр из Еревана, клал на стол армянский хлеб и сыр, и дом становился Домом. Могучий и хрупкий, беззащитный и добрый, стойкий и бесстрашный, Паруйр помогал мне жить дальше.

Я рожден, чтоб светить

Фонарем сквозь метельную муть.

И упасть в полный рост.

Паруйр Севак