Обретение чаши с костями упоминается тайным советником в кожаном томе, где в какой-то момент перестал встречаться четкий, удобочитаемый почерк доктора Петерсена – одни только тен бринкеновы тонкие, вытянутые закорючины. Но еще до этого не особенно значимого эпизода в гроссбухе можно прочесть несколько кратких записей, интересных в общем ракурсе данной истории. Первая – об операции по устранению ножного сращения у ребенка, произведенной тем же доктором Петерсеном, по-видимому ненароком доктора убившей. Тайный советник притом упоминает: ввиду экономии в связи со смертью Аманды Драгорре и, сверх того, ввиду неоценимого вклада ассистента, он дал ему трехмесячный отпуск с сохранением жалованья и даже обещал выдать особое пособие в размере тысячи марок. Доктор Петерсен собирался потратить деньги на путешествие – ему он уже заранее чрезвычайно радовался, ибо оно было первым в его жизни. Но, будучи добросовестным, он не желал уезжать до того, как сделает ребенку операцию, удалив сращение ног. Напрасно профессор убеждал его, что дело можно без всякого ущерба отложить, – все равно Петерсен настоял на своем и за два дня до намеченного отъезда виртуозно разъединил сращение. К сожалению, для него самого эта операция окончилась катастрофой. Профессор удивлялся, каким образом у его ассистента, всегда отличавшегося аккуратностью, могло произойти заражение крови. Так или иначе, сорок восемь часов спустя Петерсен скончался в страшных мучениях. Непосредственной причины заражения крови установить не удалось. Дотошный осмотр тела установил наличие на левой руке легкой царапины, практически незаметной невооруженному глазу. Может, эту царапину сделал ручонкой во время операции ребенок. Профессор отмечает, что со времени рождения девочки это вторая смерть, избавившая его от крупного расхода…

Далее сообщено, что дитя, оставленное в клинике на попечении надзирательницы, вопреки всем ожиданиям, очень спокойно. Раз только оно сильно тревожилось и кричало – при крещении, совершенном капелланом Шредером в соборе. Из присутствовавших при обряде никто не мог его унять: ни священник, ни надзирательница, ни княгиня Волконская и советник юстиции Себастьян Гонтрам, ставшие ему крестной родней. Ребенок как начал кричать с того момента, как его вывезли из дому, так перестал только тогда, когда принесли его назад. Дитя издавало вопли такие ужасные и пронзительные, что поневоле пришлось сократить обряд; но все вздохнули спокойно, когда церемония окончилась и медсестра с девочкой на руках уселась в экипаж.

В самые первые годы жизни девочки, по понятной прихоти нареченной профессором Альрауной, не произошло, по-видимому, ничего особенного… по крайней мере, в гроссбухе не нашлось ничего, достойного упоминания. Там сообщается лишь, что, не изменяя своему первоначальному предположению, профессор составил духовное завещание – в нем, минуя родственников, он назначил приемную дочь наследницей всего своего состояния. Из тех же записей видно, что княгиня подарила своей крестнице очень ценное, хотя довольно грубое золотое ожерелье с бриллиантами и крупным жемчугом. В это ожерелье, в его сердцевину, искусно был вправлен рыжий локон, отрезанный княгиней у Аманды Драгорре в последние ее минуты.

В клинике девочка провела четыре года. Затем профессор взял ее к себе в Лендених. К тому времени он почти совсем перестал интересоваться клиникой, да и все свои опытные станции мало-помалу закрыл.

В Ленденихе девочка росла не одна – профессор позаботился о товарище по играм для нее: эту роль взял на себя Вольфхен, младший отпрыск рода Гонтрамов. О распаде дома Гонтрамов в гроссбухе повествуется бегло. Сообщается, что смерти надоело, наконец, играть с этой семьей в жмурки и она принялась косить одного члена семьи за другим. В один год скончались мать и трое мальчиков; четвертого сына взял к себе по волеизъявлению матери капеллан Шредер, чтобы подготовить его к духовной карьере. Фрида поселилась у подруги Ольги Волконской, успевшей уже выскочить замуж за какого-то сомнительного испанского графа. Большую часть года они проводили в Риме. Одновременно с рядом этих событий у Гонтрамов произошел и финансовый крах – советнику юстиции так и не удалось это предотвратить, несмотря на огромный счет от Волконской, чье бракоразводное дело он наконец выиграл. Тен Бринкен отмечал, что мальчика он взял к себе в дом из чистого человеколюбия, но не забывал прибавлять, что Вольфхен получил в наследство от тетки по материнской линии несколько виноградников и домов и будущее у него обеспечено – ну а пока профессор назначен опекуном мальчика, он и управляет его состоянием. Тратиться на Вольфхена ему не приходится: воспитывается он на проценты с собственных капиталов. Такой образ действий профессор ставит себе в заслугу: когда мальчик вырастет, никто не посмеет бросить ему в лицо, что тот жил за чужой счет.

Так или иначе, а маленький Гонтрам, бывший на четыре года старше Альрауны, ел в доме профессора хлеб недаром. Он был не только товарищем девочки, но и чуть ли не нянькой при ней. Привычный к игре и беготне с братьями, он перенес всю свою любовь на маленькое хрупкое существо, терявшееся в обширном парке поместья среди множества построек. Страшное разрушение, внесенное смертью в родительский дом, произвело на мягкое сердце мальчика глубокое впечатление. Юный, безмерно красивый Вольфхен, унаследовавший черные мечтательные очи матери, стал молчаливым и сосредоточенным, и все его мысли устремились теперь к тому, чтобы развлечь свою маленькую подругу, развеселить ее, доставить ей удовольствие. Все, что было в его юной груди, отдавал он этой сводной сестрице – отдавал с великим безграничным добродушием, унаследованным от светлой стороны родительской крови.

Когда он возвращался из гимназии, то, как бы голоден ни был, не садился за обед, а мчался в сад разыскивать Альрауну – и не унимался, покуда не находил. Прислуге порой приходилось уволакивать его силой, чтобы накормить. Никто особенно не заботился о детях, но, в то время как все питали к маленькой девочке некое, скажем, инстинктивное недоверие, Вольфхена все очень любили. На маленького Вольфхена перешли те привилегии, какими, бывало, пользовался племянник профессора Франк Браун, когда юношей приезжал в гости к дяде на каникулы. Как некогда Франку, так теперь Вольфхену позволялось наведываться в конюшню, а старый кучер Фройстхайм разрешал ему когда угодно прокатиться верхом по двору. Садовник угощал его лучшими фруктами, а экономка заботилась, чтобы все у него было в порядке. Словом, простота мальчика и его добродушие привлекали всеобщую любовь к нему. Другое дело – странная девчонка, с самого раннего возраста обращавшаяся со слугами высокомерно. Она не проявляла по отношению к ним никакой любезности, да если и обращалась к ним с каким-нибудь желанием, то это звучало скорее как приказ – именно то, что люди, выросшие на Рейне, не могут выносить. Они не прощали грубых выходок даже хозяину, а тем более – несносному приемышу.

Вообще Альрауной никто особенно не занимался, в том числе и сам профессор. Ее кормили, укладывали спать, мыли, причесывали, и этим ограничивалось попечение – так же могли обращаться и с какой-нибудь вредной собачонкой. Ее не били – тайный советник это настрого запретил, – но постоянно давали понять ребенку, что никому нет до него дела, и держали себя так, будто его вовсе и не существует. Альрауна свободно и неприкаянно бегала по поместной земле – ну и пусть себе!

Профессор, забросив свою клинику, вскоре отказался и от карьеры ученого. Теперь он всецело посвятил себя спекуляциям землями и домами, а на досуге занимался любимой археологией. Ошибочно думать, что это была страсть, стоившая ему денег. Напротив, он и тут проявлял свою купеческую жилку, продавая по очень высоким ценам в музеи всего мира свои искусно подобранные коллекции. Земля в окрестностях Лендениха полнилась остатками римской эпохи. Бринкены издавна занимались коллекционированием, и крестьяне привыкли носить в господский дом, освященный Иоанном Непомуком, все, что только ни найдут в земле. И профессор все у них принимал: и горшки с монетами, и ржавое оружие, и кости, и урны, и поясные пряжки… Он платил гроши, но зато всякий крестьянин получал на кухне хорошего шнапсу, а в минуту нужды мог рассчитывать и на десяток-другой марок – разумеется, за хорошие проценты.

Никогда еще в окрестностях Лендениха не находили так много старинных вещей, как за последние годы. Профессор думал с улыбкой про себя, что за этакое везение в ответе, конечно же, Альрауна. Он понимал, что его успех в делах в значительной степени зависит от него самого, от того, что он посвящает делам так много времени и труда. Но мысль, что это маленькое существо, дитя его научной фантазии, привлекает удачу, тешила старика. Он пустился в довольно рискованные спекуляции, накупил участков, делал на них раскопки и натыкался на редкости. Он основал местный земельный банк, и, несмотря на сыплющиеся со всех сторон неблагоприятные предсказания, дела данного учреждения пошли хорошо. За что он ни принимался – все удавалось. Как-то случайно на одном из его участков, в горах, открылся минеральный источник. Профессор произвел необходимые изыскания, нашел еще несколько источников, выкупил все известные минеральные воды на Рейне и образовал под национальным флагом компанию с целью конкурирования с английской газированной водой «Аполлинарис». Мелкие землевладельцы сплотились вокруг профессора, объявили его своим вождем, ничего без него не предпринимали и, когда образовывались компании, охотно предоставляли ему львиную долю акций. Жалеть о таком шаге не приходилось никому, ибо где участвовал действительный тайный советник тен Бринкен, там акции через год получали по двойной цене.

Он организовал множество предприятий – общего между ними было то, что все они имели отношение к земле. «Альрауна, ты поможешь мне извлекать золото из недр земли», – говорил он себе. И вот почему от всех других дел, не связанных с землей, он отказывался, в том числе и от блестящих, с какой стороны ни взгляни, биржевых операций. Зато он охотно покупал акции горнопромышленных предприятий, даже таких, которые пользовались сомнительной репутацией. И даже здесь он не терял, а выигрывал. «Альрауна колдует мне», – повторял он, смеясь.

Но в один прекрасный день сказке суждено было превратиться в действительность. Вольфхен копал яму в саду за конюшней под большим деревом: там Альрауна пожелала устроить себе подземный замок. Вольфхен копал день за днем; порой ему помогал кто-либо из садовников. Альрауна находилась тут же и молча наблюдала за работой.

Однажды лопата мальчика ударилась о что-то звонкое. Стали копать глубже и вскоре наткнулись на горсть монет. Принесли их профессору. Правильные раскопки, начатые по его распоряжению, вскоре привели к обнаружению целого клада галльских денег – редких и исключительно ценных.

Ничего особенного, конечно, в этом не было. Если местные крестьяне то и дело находят что-нибудь то здесь, то там, почему бы не найтись какой-нибудь ценности и в его парке? Но все дело в том, что мальчик начал копать там, где указала ему Альрауна. А она требовала, чтобы он копал именно тут, а не в другом месте.

Профессор подумал: «Она чувствует, где погребены сокровища в земле».

И, по обыкновению, улыбнулся.

С тех пор он повадился брать девочку с собой на прогулки. Подводя ее к рабочим, рывшимся на его участках, он обращался к ней с вопросом: копать здесь? И ждал, что она ответит. Но девочка не сразу поняла, чего от нее требуют. А затем, гуляя, останавливалась иногда на каком-нибудь месте и говорила: «Копать».

Однако в этом месте ничего не находили. «Она дурачит нас», – думал профессор. И все-таки приказывал рыть дальше. Раз или два кое-что перепадало – наткнулись на римскую гробницу, откопали большую урну с монетами ранней римской эпохи.

В таких случаях профессор говорил себе: «Это случай».

И сам себя поправлял: «А может быть, и не случай».

Наблюдая за девочкой, профессор замечал и другие странности.

Однажды, выйдя на крыльцо, он увидел следующую картину: полуголый Вольфхен стоял под насосом колодца, а старый кучер обливал ему голову, спину и руки. Кожа у парня была красная, во многих местах виднелись на ней маленькие пузыри.

– Что с тобой, Вольфхен? – спросил профессор.

Мальчик молчал, стиснув зубы. Он еле сдерживал слезы. За него ответил кучер.

– Эго от крапивы, – сказал он. – Девчонка отстегала его крапивой.

Тут мальчик запротестовал:

– Нет-нет, вовсе она меня не избила, это я сам виноват! Я сам бросился в крапиву…

Профессор стал расспрашивать, как его угораздило попасть туда. С большим трудом при помощи кучера удалось добиться правды.

Дело было действительно так: мальчик, наполовину раздевшись, бросился в крапиву и стал там кататься. Но сделал он это по желанию сестрички. Заметив, как покраснела у него рука, случайно обожженная крапивой, она предложила, чтобы он сунул туда и другую руку, а затем, чтобы он влез туда весь.

– Ах ты, дурень! – пожурил его профессор. – А что, Альрауна, небось, в крапиву не полезла?

– Нет, полезла и она, – ответил мальчик, – да только не обожглась.

Тут уж профессор заинтересовался. Он отправился вместе с мальчиком отыскивать Альрауну и нашел ее как раз у стены, где росла крапива. Она рвала ее пучками, переносила в беседку и устилала ею пол. Похоже было на то, что она готовит кому-то постель.

– Для кого это? – спросил у нее профессор.

И она серьезно ответила:

– Для Вольфхена.

Профессор осмотрел ее руки: нигде не было и следа пузырей.

– Пойдем со мной, – сказал он.

Он повел ее в оранжерею, где стоял целый ряд кадушек с японскими примулами.

– Нарви-ка этих цветов, – предложил он.

Альрауна стала рвать цветы. Кое-какие из них ей трудно было доставать, и, высоко поднимая ручонки, она касалась ими ядовитых листьев, но кожа ее от этого не краснела.

«Странная нечувствительность!» – подумал профессор, и ему вдруг вспомнилось, что такой же причудой отличались в Средние века колдуньи и одержимые. С какого рода явлением имеет он здесь дело? Не с самовнушением ли на истерической почве? Профессор стал доискиваться причины.

Как-то раз в усадьбу профессора явился старик Брамбах, без трех минут инвалид – полуслепой, тугой на ухо, рахитичный и хромающий. Брамбах расхаживал по крестьянским деревням, продавал билеты церковной лотереи, ладанки и дешевые четки. Придя в усадьбу, он попросил доложить профессору, что принес римские древности, выкопанные на пашне у одного из крестьян. Профессор велел передать, что ему некогда, – если аудиенция нужна, пусть Брамбах ждет. Старик вовсе ничего не имел против – он присел на скамейку во дворе и раскурил трубку. Через два часа профессор позвал его – он всегда заставлял ждать, даже если абсолютно свободен; ничто так не сбивает итоговую цену, как «маринование», полагал он. Но на этот раз он был действительно занят: у него сидел директор нюрнбергского музея и торговался за целую коллекцию галльских реликвий.

Тайный советник не пустил Брамбаха в библиотеку и вышел к нему в переднюю.

– Ну, старина, покажите, что у вас есть! – крикнул он. Старик размотал большой красный платок и аккуратно выложил на стул все, что в нем имелось: много разных монет, несколько каких-то странных обломков, центральный фрагмент щита с сохранившейся на нем рукоятью. Тайный советник не шевельнулся и только искоса посмотрел на последний предмет.

– Это все, Брамбах? – спросил он с упреком и, когда старик кивнул, как следует его отчитал:

– Что стар, что млад! Четыре часа шел сюда, четыре будешь топать обратно – да к тому вдобавок два часа прождал: неужто стоило терять целый день из-за хлама! Это все не стоит ни гроша, убирай назад – я ничего покупать не стану. Сколько раз повторять, чтобы крестьяне не бегали из-за всякой дряни в Лендених! Пусть ждут, пока соберется побольше, и тогда приносят! Неужели тебе, с хромой ногой, приятно ходить так далеко и не получить ни гроша? Стыд и позор!

Инвалид почесал за ухом и смущенно стал вертеть шапку. Ему хотелось что-нибудь сказать, дабы смягчить профессора. Он слыл хорошим коммерсантом, с чутьем, – но сейчас ему ничего не приходило в голову, кроме как убраться восвояси. Что ж, видать, он и впрямь сглупил.

– Позор на седины мои, – поддакнул он профессору. – Ваше благородие, а нельзя ли весь этот скарб оставить у вас? Уж больно не хочется волочь обратно…

Советник кивнул и вручил ему пятьдесят пфеннигов.

– Это тебе на дорогу! Впредь смекай лучше и прислушивайся к моим словам. Пройди на кухню – там тебе дадут бутерброд и стакан пива.

Инвалид поблагодарил, довольный, что еще так окончилось, и заковылял по двору к кухне. Профессор же быстро прибрал к рукам фрагмент щита, вынул из кармана шелковый платок, тщательно очистил предмет от грязи и критически оглядел. Потом он открыл дверь, вернулся в библиотеку, где сидел нюрнбергский археолог, и с гордостью показал ему:

– Смотрите, дорогой коллега, – еще одно сокровище! Извлечено из гробницы Авла – я сейчас как раз веду раскопки в Шварцрейндорфе. Я ведь вам уже показывал другие вещи из тех мест! – Профессор протянул ему фрагмент щита и предложил: – А попробуйте-ка, мой дражайший, определить эпоху!

Ученый взял реликвию, подошел к окну и поправил очки. Потребовав лупу и шелковый платок, он стал чистить грязь. Изучив при помощи увеличительного стекла щербины на его сколе, в том месте, куда когда-то, должно быть, пришелся удар меча или палицы, он выдал неуверенным тоном:

– Гм… осмелюсь предположить, это был щит сирийца, выкованный в Пальмире.

– Браво! – возопил тайный советник. – А вы знаток, я смотрю! С вами нужно держать ухо востро. – Если бы гость из Нюрнберга назвал вместо Пальмиры Агридженто или те же Соломоновы острова, гипотеза встретила бы точно такое же согласие. – Ну, коллега, а из какой эпохи происходит сей замечательный предмет?

Археолог еще немного повертел в пухлых руках обломок.

– Второй век, – выдал он наконец, – первая половина второго века. – На сей раз ответ звучал довольно уверенно.

– Восторг! Не встречал еще ученого, раскусывающего все вот так, с ходу!

– А как же вы, ваше превосходительство? – опомнился ученый.

– Вы меня переоцениваете, доктор, – скромно бросил тен Бринкен. – Я битую неделю корпел над этим обломком, чтобы определить его точное происхождение. Сверялся с целой библиотекой каталогов и книг… и, знаете, не жалею – вещь действительно редкая. Правда, она досталась мне недешево. Тому, кто мне ее продал, она стоила состояние, и я сейчас не преувеличиваю.

– Мне бы очень хотелось приобрести ее для музея, – заметил доктор. – Сколько бы вы за нее взяли?

– Для нюрнбергского музея? Каких-то пять тысяч марок, – ответил профессор. – Вы знаете, что для германских учреждений я назначаю особые цены. На будущей неделе ко мне приезжают два англичанина – с них я потребую не менее восьми тысяч. Они, конечно, не упустят такой оказии…

– Но, ваше превосходительство, – возразил ученый, – пять тысяч марок! Вы знаете, что я не могу заплатить такой суммы. Это превосходит мои полномочия.

– Жаль, жаль, – покачал головой советник. – Меньше взять, увольте, не могу…

Ученый еще раз повертел редкую находку:

– Изумительный экземпляр. Я прямо влюблен в него. Три тысячи я охотно бы за него дал, поверьте.

– Нет! – вновь уперся советник. – Пять – и точка. Но знаете, вот что я вам скажу: раз обломок этот вам так нравится, то позвольте мне преподнести его вам в подарок. Примите же – на память о вашем поразительно метком определении.

– Благодарю вас покорнейше, ваше превосходительство, благодарю вас! – произнес археолог. Он поднялся и крепко пожал руку профессора. – Но на моей должности я просто не имею права принимать что-либо в дар… вы уж не сердитесь сильно за отказ. Впрочем, я готов заплатить назначенную вами цену – мы должны сохранить сей редкий артефакт ради познания истории нашего германского отечества. Мы не имеем никакого морального права уступать его англичанам!

Он подошел к письменному столу и выписал чек. Но до его ухода тайный советник навязал ему несколько менее интересных вещей – на сей раз из захоронения Тулии, сестры полководца Авла. Профессор велел заложить экипаж для гостя и проводил его. Возвращаясь по двору, он увидел Вольфхена и Альрауну, стоявших возле калеки Брамбаха. Тот показывал им свои иконы и четки. Старик, закусив и выпив немного, снова повеселел и успел уже продать нитку бус кухарке: он убедил ее, что вещь освящена самим епископом и потому на тридцать пфеннигов дороже прочих. Победа развязала ему язык, он собрался с духом и заковылял навстречу профессору.

– Господин профессор, – пробормотал он, – купите деткам образок святого Иосифа!

Тайный советник был в хорошем настроении и ответил:

– Святого Иосифа? Ну, этого не надобно. А нет ли у вас часом Иоганна Непомука?

Нет, у Брамбаха Непомука не нашлось. Был и Антоний, и Иосиф, и Фома, но Непомука – увы! Он снова стал упрекать себя в глупости: в Ленденихе действительно можно делать дела только со святым Непомуком, а не с другими святыми. Он сконфузился, но все-таки предпринял последнюю попытку:

– А церковная лотерея, герр профессор, – купите билет? В пользу восстановления церкви святого Лаврентия в Дюльмене! Обойдется вам всего в одну марку, вдобавок всякий купивший получает отпуск на сто дней из бурлящих адских котлов! Вот тут даже написано! – Он показал изнанку билета.

– Нет, – ответил тайный советник, – нам никакого отпущения не нужно! Мы не так грешны и, даст Бог, попадем прямо в рай. А выиграть в лотерею все равно ведь не удастся.

– Но почему же это? – возразил старик. – Почему нельзя выиграть? В лотерее триста выигрышей, первый – пятьдесят тысяч марок! Вот тут написано. – И он грязными пальцами указал на билет.

– Старая шельма! – Тен Бринкен расхохотался. – Взгляни на тираж – билетов твоих пятьсот тысяч отпечатано. Ну-ка, помозгуй, много ли шансов на выигрыш! – И он с твердым намерением удалиться отвернулся от старика, но калека заковылял следом и удержал его за рукав.

– Попробуйте, господин советник, – взмолился он, – ведь и нам нужно как-то жить…

– Не желаю!

– Нутром чую, вас ждет выигрыш!

– Знаю я ваше нутро…

– Пусть юная барышня вытянет билет! – напирал Брамбах.

Тут-то профессор задумался.

– Ладно, – пробормотал он, – это может сработать. Альрауна! Поди-ка сюда!

Девочка подбежала ближе, и старик развернул перед ней веер из бумажек.

– Закрой глаза, – велел профессор. – Ну, а теперь тяни!

Девочка взяла билет и подала его тайному советнику. Тот задумался на мгновение, а потом подозвал и мальчика.

– Вытяни билет и ты, Вольфхен, – сказал он…

Книга в кожаном переплете повествует, что тен Бринкен выиграл в дюльменской церковной лотерее пятьдесят тысяч марок. К сожалению, он не мог установить, на какой из двух билетов пал выигрыш, так как он бросил оба билета в стол, не подписав на них имен детей. Впрочем, он ни минуты не сомневался, что выиграл билет Альрауны.

К чести профессора надо добавить, что он не оказался неблагодарным по отношению к инвалиду, почти навязавшему ему такую большую сумму денег: во-первых, он подарил Брамбаху монету в шесть марок, а во-вторых, выхлопотал ему из фонда для увечных воинов ежегодное тридцатимарочное пособие.