Франк Браун вернулся домой, к матери, совершив не в первый раз очень далекое путешествие без определенного плана. На этот раз он был где-нибудь в Кашмире, или в Боливии, или, может, в Вест-Индии, где в шутовских республиках забавлялся игрой в революцию; или, наконец, на каких-нибудь островах Индийского океана, где предавался разврату с достойными дочерями умирающих народов.

Дом встретил его запахом воска и чуть уловимой сухостью старого дерева. Шаги гулко отдавались в тишине, когда он поднимался по лестнице с перилами, до сумеречного блеска отполированными руками многих поколений. Белые стены второго этажа, казалось, дышали историей: тесными рядами здесь висели гравюры, темные от времени, соседствуя с картинами, еще хранившими запах свежего лака.

Комнаты матери были залиты солнцем. Оно просачивалось сквозь желтый шелк гардин, ложилось теплыми квадратами на паркет и заставляло старых голландцев на стенах гореть скрытым огнем. Тен Бринкены смотрели на него с портретов – умные, спокойные лица людей, ведавших цену жизни и смерти. Вот, например, его прадед в мундире времен империи, надменный и прямой. А рядом – красивая шестнадцатилетняя бабушка в платье с кринолином, какой она была на заре Викторианской эпохи: нежный, еще не распустившийся бутон. Отец, мать… ну и он сам. Мальчик с большим мячом, белокурые локоны спадают на кружевной воротник. Потом – чуть старше, в черном бархате пажа, с фолиантом на коленях, серьезен не по годам.

В соседней комнате царил уже иной мир, собранный по кусочкам из великих галерей Европы. Дрезден, Кассель, Брауншвейг, палаццо Питти, Прадо, Амстердам. Тут Рембрандт вполголоса переговаривался с Франсом Хальсом, а Мурильо чуть ревновал к соседству с Тицианом. Веласкес, Веронезе. Все они, чуть выцветшие, горели сейчас багрянцем в косых лучах весеннего солнца. Дальше шли современники, пестрая компания, где рядом с удачей соседствовала неудача, но не было места пошлости. Ни единой разрумяненной мадонны, ни одного приторного натюрморта.

Мебель тут жила своей жизнью. Красное дерево ампира, строгие линии Директории, уютная округлость бидермейера – все это, накопленное веками, стояло здесь не в музейном порядке, а в какой-то уютной, почти домашней беспорядочности. Была в том своя странная, необъяснимая гармония, словно все эти стулья, столы и этажерки связывало невидимое родство.

Наконец он поднялся к себе. Здесь время остановилось два года назад. Все было так, как в тот день, когда он в последний раз захлопнул за собой дверь: стул придвинут к столу, на бумагах – увесистое пресс-папье. Мать следила, чтобы прислуга ничего не трогала, не смахивала пыль с его святынь. И здесь, в его личном царстве, хаос уже не казался уютным – он был диким, первобытным, торжествующим. Пять частей света прислали сюда то, что таилось в них странного, редкого, причудливого. На полу, на стенах, свисая с потолка, – всюду теснились трофеи. Безобразные деревянные идолы с архипелага Бисмарка скалились на изящные китайские и аннамитские флаги. Охотничьи трофеи соседствовали с чучелами: шкура ягуара, убитого им в сельве, распласталась под лапами тигра из Бенгалии. Огромная сеть, подвешенная к потолку, хранила в своих ячеях скелет рыбы-пилы и серебристый прах тарпона. Пауки величиной с тарелку застыли в банках со спиртом, раковины причудливых форм громоздились на индийских барельефах. Шива, Кришна и Ганеша соседствовали с циничными истуканами из забытых богом племен чанов.

А между ними, на каждом свободном клочке стены, теснились картины и гравюры. Смелый Ропс, безумный Гойя, причудливые наброски Жака Калло. Хогарт и Круиксганк – пестрая, жестокая, прекрасная компания. Всюду, в каждой безделушке, в каждой царапине на бронзе, в каждом пятнышке на шкуре, был он сам, Франк Браун. Его пуля уложила ту белую медведицу, чей мех глушил шаги. Его леска вытянула из океана эту чудовищную рыбину с трехстворчатой челюстью. Он отнял у дикарей эти отравленные стрелы. Жрец из Маньчжурии подарил ему этого хитро глядящего идола и те высокие серебряные греческие чаши. Самолично выкрал он тот черный камень из лесного храма в Гуддон-Бадагре; сам же пил из вот этой чаши на брудершафт с главарем индейского племени тоба на болотистых берегах Пилькомайо. За этот кривой меч он отдал свое лучшее ружье малайскому вождю в Северном Борнео; а за вон те ятаганы – свои карманные шахматы вице-королю Шаньдуна. Магараджа Игатпури, в благодарность за спасение жизни на слоновой охоте, прислал ему эти ковры, а жрец Кали, страшной богини, вручил ему восьмирукую статуэтку с алтарем, еще хранящим запах крови.

Каждая вещь представлялась узлом в сети его памяти. Опиумные трубки, табакерка, сплавленная из серебряных мексиканских долларов, плотно закрытая коробочка с ядами. Золотой браслет с глазами тигра… Он вспомнил смешливую девушку-красотку из Бирмы. «Многими поцелуями должен был ты заплатить за это», – шепнула память голосом совести.

На полу громоздился двадцать один ящик и сундук. Новые сокровища, пока еще не распакованные, ждали своей очереди. Он рассмеялся, спрашивая себя вслух:

– Куда же я их дену?

На персидском копье, висящем перед окном, величественно покачивался большой белый какаду. Красный клюв его горел на солнце.

– Здравствуй, Петерхен, – обратился к нему Франк.

– Атья, саиб! – пронзительно ответила птица, и в этом приветствии послышались далекие малайские острова. Она важно сошла по копью вниз, перепрыгнула на стул, потом – на пол и, смешно переваливаясь, поднялась к нему на плечо. Расправив огромные крылья, словно прусский геральдический орел, она снова закричала: – Саиб, саиб! Атья!

Франк почесал ей шею, и птица благодарно подставила голову.

– Ну как ты, Петерхен? Скучал по мне?

Он спустился и вышел на застекленную веранду, где мать уже накрыла чай. Внизу, в саду, полыхал белым пламенем огромный разлапистый каштан, а дальше, за оградой монастырского парка, цветущие луга уходили к самому горизонту. По дорожкам, неторопливо перебирая четки, прогуливались францисканцы в коричневых сутанах.

– Смотри, это патер Варнава! – воскликнул он.

Мать надела очки, всмотрелась и покачала головой:

– Нет, это патер Киприан…

На железных перилах балкончика дремал зеленый попугай. Увидев какаду на плече Франка, он мгновенно ожил, перелетел поближе и затараторил:

– All right! All right! Lorita real di Espana e di Portugal! Anna Mari-i-ia! – Бесстрашно подскочив к огромной белой птице, уже угрожающе раззявившей свой клюв, он прошептал, дразнясь: – Ка-ка-ду!

– Феликс, ты все такой же нахал? – поинтересовался Франк.

– С каждым днем все хуже, – отозвалась мать. – Если дать ему волю, он дом разберет по щепкам. – Она обмакнула кусочек печенья в чай и протянула его «нахалу».

– А Петерхен, – спросил Франк, – выучил что-нибудь новое?

– Ничего, – ответила ему мать. – Только имя и несколько слов по-малайски.

– Малайский ты, увы, не понимаешь, – заметил он с улыбкой.

– Зато я прекрасно понимаю зеленого Феликса! – Она взяла попугая, уже успевшего подобраться к масленке, и водворила обратно на перила. – Он болтает целыми днями, на всех языках, и вечно что-нибудь новое. Иногда я запираю его в шкаф, чтобы отдохнуть хоть полчаса.

Под столом завозилась маленькая собачка. Она встала на задние лапки и ткнулась влажным носом в колени матери.

– Ах, и ты здесь, – ласково сказала та. – Чаю хочешь? – Она налила в алое блюдечко чаю с молоком, накрошила туда белого хлеба и положила рядом немного сыра.

Франк смотрел в сад, и сердце его наполнялось покоем. На лужайке, переваливаясь потешно, возились два круглых ежа. Они совсем уже старые: он сам когда-то принес их из леса с какой-то школьной экскурсии. Он назвал их Вотаном и Тобиасом Майером. Но, возможно, то были уже их внуки или даже правнуки…

Возле белой магнолии он заметил небольшой холмик, густо заросший травой. Тут он похоронил своего черного пуделя. Рядом росли две юкки – летом они выбросят высокие «свечки» с белыми колокольчиками. Сейчас же, весной, мать посадила вокруг них пестрые примулы. По стенам дома, до самой крыши, карабкался плющ и дикий виноград. Где-то там, в переплетениях лоз, без умолку щебетали воробьи.

– Видишь гнездо? – Мать указала на деревянные ворота. – Там дрозд свил.

Он долго вглядывался, пока не разглядел в густой зелени плюща маленькое, искусно спрятанное гнездышко.

– Три яичка, – сказал он.

– Четыре, – поправила мать. – Сегодня утром самочка четвертое положила.

– Да, четыре, – согласился он, наконец разглядев их. – Теперь вижу. Как же у тебя хорошо, мама.

Она вздохнула и положила свою сухую, морщинистую руку ему на плечо.

– Хорошо-то хорошо, мальчик мой. Если б не была я все время одна.

– Одна? – удивился он. – Разве у тебя меньше стало гостей?

– Нет, что ты, – покачала головой мать. – Каждый день кто-нибудь заходит. Старуху не забывают. К чаю приходят, к ужину. Знают ведь, как я рада. Но, понимаешь… это все посторонние люди. Тебя-то со мной нет.

Он мягко накрыл ее руку своей.

– Но теперь я приехал. – И, чувствуя, как к горлу подступает комок, Франк поспешил перевести разговор: – Знаешь, я столько всего привез! Поможешь мне завтра распаковывать сокровища?

В кабинет вошла служанка с корреспонденцией. Он разобрал несколько конвертов и ознакомился с их содержимым. Одно из писем привлекло его внимание, и он погрузился в чтение. Это было послание от юрисконсульта Гонтрама – в нем кратко излагались события, произошедшие в доме его дяди. К письму прилагалась копия завещания. Гонтрам просил его приехать как можно скорее для урегулирования дел. Он, советник юстиции, назначен судом временным душеприказчиком. Теперь, узнав, что Франк Браун вернулся в Европу, он вызывал его для вступления в соответствующие обязанности.

Мать зорко наблюдала за сыном. Она знала малейший его жест, малейшую черту на гладком загорелом лице. По легкой дрожи губ она поняла, что он прочел нечто важное.

– Что там? – спросила она, и в ее голосе послышалась дрожь.

– Ничего особенного, – ответил Франк. – Ты же знаешь, мой дядя Яков скончался.

– Знаю, – отозвалась она. – При весьма печальных обстоятельствах.

– Да, – подтвердил он. – Советник юстиции Гонтрам прислал мне завещание. Меня назначили исполнителем и, кроме того, опекуном над дочерью дяди. Мне теперь придется отправиться в Лендених.

– Когда же ты собираешься ехать? – торопливо уточнила она.

– Ехать? – переспросил он, морща лоб. – Думаю, что сегодня же вечером.

– Не уезжай, – взмолилась она. – Пожалуйста, не уезжай. Ты только три дня как здесь и вот, снова собираешься в дорогу.

– Мама, – возразил он, – это всего на несколько дней. Мне нужно уладить дела.

– Ты всегда так говоришь: на несколько дней! – Она покачала головой. – Ну а потом тебя нет по несколько месяцев, а то и по несколько лет.

– Ты должна понять, моя дорогая мама, – настаивал он. – Смотри в завещание: дядя оставил тебе очень приличную сумму, и мне тоже. Этого, если честно, я от него не ожидал.

Она вновь покачала головой.

– Зачем мне деньги, если тебя рядом нет?

Франк встал, подошел к ней и поцеловал ее седые волосы.

– Милая мама, я вернусь к тебе к концу недели. Подумай, дорогая, ведь я буду от тебя всего в двух часах езды по железной дороге от тебя.

Она погладила его по голове и тяжело вздохнула.

– В двух часах или в двухстах – не все ли это равно, раз тебя нет со мной?

Франк пошел наверх, уложил маленький ручной саквояж и вышел опять на балкон.

– Вот видишь, я собрался лишь на несколько дней! До скорой встречи!

– До свиданья, мой мальчик, – тихо сказала мать. Она слышала, как он сошел вниз по лестнице, как внизу хлопнула дверь. Положив руку на умную морду собачки, глядевшей на нее своими верными глазами, она сказала:

– Видишь, вот мы опять одни. Он возвращается только для того, чтобы покинуть нас. Когда мы опять увидим его?

Тяжелые слезы показались на ее добрых глазах, потекли по морщинистым щекам и упали на длинные уши собачки. Та слизнула их. Умное животное понимало хозяйку.

Внезапно внизу раздался звонок, и она услышала голоса и шаги по лестнице. Старая женщина наскоро вытерла слезы и пригладила черный платок на голове. Встав, она перегнулась через перила веранды и, позвав кухарку, велела ей заварить свежий чай для прибывающих гостей.

– Как замечательно, что сегодня собралось так много людей, – сказала она себе. – Тут и дамы, и господа, как сейчас, так и всегда… С ними можно водить беседы! Пускай послушают рассказы о моем мальчике.

Гонтрам, получивший от Брауна телеграмму о приезде, поджидал Франка на вокзале. Ознакомив его с положением дел, он попросил его сегодня же отправиться в Лендених для решения с Альрауной неотложных вопросов. Гонтрам прибавил, что сам он избегает по возможности всяких встреч с Альрауной, ибо они, эти встречи, помимо его воли оставляют каждый раз в его душе удивительно неприятный след. Ему не на что было жаловаться; тем не менее он испытывал к ней некое необъяснимое неприятие. Разговоры с ней доставляли ему дискомфорт. И что удивительно, он встречал множество преступников: убийц, воров, бандитов – и в глубине души всегда находил их вполне приятными и достойными людьми, если абстрагироваться от их противоправных деяний. Но к Альрауне же, непогрешимой по множеству статей, он постоянно питал те же чувства, которые другие люди проявляют по отношению к нарушителям закона. Впрочем, возможно, в этом он сам виноват…

Франк Браун велел передать с посыльным, чтобы Альрауне позвонили по телефону и предупредили ее: он скоро будет. Коротко простившись, он вышел за ворота и зашагал пешком по дороге на Лендених. Путь лежал через старую деревню. У каменного мостика, где высилась фигурка святого Непомука, он машинально приподнял шляпу – по привычке с детства. Святой, задумчиво глядящий на воду, ответил ему вечным молчанием. Дальше дорога свернула к усадьбе.

У железных ворот он остановился, позвонил и, ожидая, принялся разглядывать двор. Там, где раньше сиротливо моргала неяркая лампочка, теперь горел газ в монструозном трехрожковом канделябре. Это было единственное новшество, которое бросилось ему в глаза.

В окошке флигеля мелькнуло лицо. Альрауна наблюдала за ним из-за занавески, разглядывая незваного гостя. Она видела, как старый Алоиз, всегда неторопливый, вдруг прибавил шагу и загремел засовами куда проворнее обычного.

– Добрый вечер, молодой господин! – Слуга распахнул тяжелые створки. В голосе его звучала неподдельная радость.

Франк Браун, вместо того чтобы просто кивнуть, протянул ему руку и назвал по имени – словно вернулся домой после недолгой отлучки, а не после долгих лет скитаний.

– Как поживаешь, Алоиз?

Со стороны конюшни, смешно перебирая старыми ногами, уже бежал кучер Фройстхайм. Он запыхался, лицо его раскраснелось, но глаза сияли.

– Молодой господин! – воскликнул он на бегу. – Прибыл! Боже, до чего же радостно. Добро пожаловать в имение Бринкенов!

– Фройстхайм! – Франк схватил его за обе руки и крепко сжал. – Ты, я смотрю, всех живых – живее? Вот уж кого не чаял увидеть!

Из кухонной двери, толкаясь и обгоняя друг друга, уже валила вся прислуга: толстая экономка, кухарка с засученными рукавами, камердинер Павел, две древние служанки, на ходу вытирающие красные руки о фартуки. Все они теснились вокруг, спеша услыхать хоть слово из его уст. А молодые, те, кто поступил на службу уже после его отъезда, стояли чуть поодаль, смущенно улыбаясь и тараща глаза на того, о ком, видно, немало слышали.

Чуть в стороне, прислонившись к стене конюшни, стоял шофер и курил трубку. Даже на его обычно безучастном лице проступило подобие дружелюбной улыбки.

Альрауна не отрываясь наблюдала сцену из окна. Губы ее тронула едкая усмешка.

– Мой уважаемый опекун, как я погляжу, пользуется здесь любовью, – процедила она сквозь зубы и, распахнув створку, крикнула вниз, резко и властно: – Вещи господина отнесите в его комнату! А ты, Алоиз, проводи его наверх!

Словно ледяной ветер пронесся над двором. Радостное возбуждение слуг мгновенно угасло. Улыбки ушли с лиц, головы поникли. Наступила тяжелая тишина. Только старый Фройстхайм, прежде чем отойти, еще раз молча, с чувством пожал ему руку и тихо сказал:

– Хорошо, что вы приехали, молодой господин. Хорошо…

Франк поднялся к себе проводить привычный ритуал: умыться с дороги, сменить пыльный костюм. Когда он закончил, явился камердинер с докладом, что стол накрыт.

В столовой несколько минут он был один. Взгляд его скользнул по знакомым с детства предметам. Гигантский дубовый буфет по-прежнему возвышался у стены, и на его полках все так же красовались золотые блюда с фамильным гербом тен Бринкенов. Но все они пустовали. Ни фруктов, ни сладостей.

– Слишком рано для фруктов, – пробормотал он про себя. – Или, может, кузина моя не придает таким мелочам значения… или просто не любит незрелые яблочки!

В дверях бесшумно появилась Альрауна. Черный шелковый жакет, дорогие кружева, короткая юбка – она была само совершенство и сама холодность. На мгновение помедлив у порога, словно позируя для портрета, она плавно приблизилась к Франку.

– Добрый вечер, кузен.

– Добрый вечер, – ответил он, протягивая руку.

Она подала ему два пальца, едва касаясь его руки. Он сделал вид, что не заметил этого, и взял всю ее руку, пожав ту крепко и тепло.

Она повела подбородком, указывая на стол, и села напротив. Пауза затянулась.

– Мы, кажется, должны говорить друг другу «ты»? – наконец произнесла она тоном, не допускающим особой теплоты.

– Конечно, – ответил он, – таков у Бринкенов давнишний обычай. За твое здоровье, маленькая кузина! – прибавил он, поднимая бокал.

– За твое здоровье, герр опекун!

«Герр опекун!» Это заставило его улыбнуться – и задуматься: он что, взаправду ей кажется таким уж старым?

– За твое здоровье, крошка!

– Как здоровье твоей матери? – спросила она.

– Благодарю. Но ведь ты ее совсем не знаешь. Почему бы тебе как-нибудь не собраться к ней в гости?

– Знаешь, это как-то не приходило мне в голову. Старик почти никогда не вспоминал о ней… А о тебе вообще не говорил… Признаюсь, меня удивило, что он выбрал опекуном именно тебя!

– Он сделал это не без умысла, – произнес Франк задумчиво.

– Какой же у него мог быть умысел?

Он пожал плечами.

– Какой? Я пока не знаю. Но это видно будет.

В таком духе продолжался разговор – мячами от одной к другому летали короткие фразы. Они придерживались вежливого, любезно-предупредительного тона, но наблюдали друг за другом, изучали реакции, были все время настороже. После трапезы она повела его в музыкальную комнату.

– Может, чаю? – спросила она. Но он попросил себе виски с содовой.

Они сели и продолжали разговаривать. Вдруг она встала и подошла к роялю:

– Хочешь, я спою тебе что-нибудь?

– Если тебе угодно, – вежливо откликнулся Франк.

– Что же хотелось бы тебе послушать?

– Да ведь я же не знаю твоего репертуара, маленькая кузина.

«Опять, – подумала она, кусая губы. – Ну, от этого я уж отучу тебя!»

Она взяла пару нот, спела полстрофы. Прервалась, начала другую песню. Оборвала и ее, пропела лишь пару тактов из Оффенбаха и опять – пару строк из Грига.

– Кажется, ты не в настроении, – спокойно заметил он.

Она положила руки на колени, помолчала, нервно барабаня пальцами по коленным чашечкам. Потом – вскинула руки и быстро опустила на клавиши. И начала:

Альрауна обратилась к нему, поджав губы. О да, это личико, обрамленное короткими локонами, вполне могло принадлежать хрупкой пастушке.

«Прелестная пастушка! – думал он. – И… бедные овечки!»

Она качала головкой, отставив вбок левую ножку, в такт постукивала изысканной туфелькой по паркетному полу.

Она широко улыбнулась ему, блеснув зубами. «Я что, должен играть роль кота для нее?» – подумал он. Ее лицо чуть посерьезнело, в голосе зазвучала еле заметная, но все еще имеющая место насмешливо-грозная нота.

– Какие страсти, – усмехнулся он. – Откуда эта детская садистская песенка?

– Из монастыря, – ответила она. – Ее пели сестры божьи.

– Надо же, какие нравы сейчас в монастырях! – Он усмехнулся. – Кто б мог подумать. Ну, пой тогда до конца, маленькая кузина.

Но она вскочила со стула:

– А нечего больше петь! Коту конец – и песенке конец тоже.

– Не совсем так, – возразил он. – Твои набожные монахини испугались выговора… и из-за них ты так и не узнала, как милая пастушка тяготилась от своего тяжкого греха! Ну-ка, подхватывай мелодию – а я расскажу тебе, что было с ней дальше.

Она вернулась к роялю, заиграла, а он запел:

– И это все? – уточнила она.

– О да, целиком и полностью! – Он рассмеялся. – Как тебе такая мораль, Альрауна? – Впервые он назвал ее по имени, и это так поразило ее, что она даже не уделила должного внимания вопросу и ответила равнодушно:

– Мораль недурна.

– Не правда ли? Из нее вытекает, что маленькие девочки не убивают безнаказанно своих питомцев.

Он стоял прямо перед ней – выше ее почти на две головы, – и ей приходилось смотреть снизу вверх, чтобы поймать его взгляд. Она думала, как много они значат – эти никчемные тридцать сантиметров! А еще ей вдруг захотелось облачиться в мужской наряд – ее юбки дают слишком мало преимущества. Одновременно ей пришло в голову, что никто другой не оказывал на нее столь сильное впечатление. Но вот она потянулась, легонько тряхнула локонами и прощебетала:

– Не всякая пастушка станет исповедоваться в своих грехах.

– Но и не всякий духовник ограничится таким легким наказанием! – возразил он.

Она хотела ответить, но не нашлась. Это было ей неприятно. В манере его разговора крылось что-то новое для нее, с чем она не могла сразу освоиться.

– Спокойной ночи, герр опекун, – сказала она. – Я отправляюсь спать.

Он усмехнулся.

– Спокойной ночи, маленькая кузина! Приятных снов и сновидений!

Обыкновенно Альрауна взбегала вверх по лестнице быстро. Теперь она поднималась медленно. Она думала. Он не нравился ей, этот кузен, о нет! Но он дразнил в ней демона противоречия. «Погоди, мы уж с тобой справимся!» – решила она.

– Это хорошо, Катя, что он приехал, – сказала она горничной, помогавшей ей снять корсет и напялить длинную кружевную сорочку, – по крайней мере не будет так скучно! – Ее почти радовало, что она проиграла в этой словесной перепалке.

Франку Брауну приходилось каждый день по несколько часов кряду совещаться с Гонтрамом и Манассе. Он проконсультировался также с канцлерским судьей – по поводу своего опекунства – и с судьей по делам о наследстве. Оба ему устроили выволочку, и Франк был очень раздосадован.

Со смертью профессора сами собой прекратились все уголовные дела, но зато как из мешка посыпались гражданские – и к прежним искам и претензиям прибавились сотни новых, мелких, предъявлявшихся мелочными людишками, при жизни тайного советника державшимися тише воды и ниже травы. Их бесчисленные требования подчас выглядели более чем сомнительно.

– Окружная прокуратура заключила с нами мир, – сказал пожилой юрисконсульт, – и полиция тоже не будет нас беспокоить. Но, несмотря на это, окружной суд по-прежнему плотно занят только нашими делами – и вторым залом суда в течение следующих шести месяцев будет частный институт покойного тайного советника.

– Покойному это понравилось бы, если бы он мог выглянуть из своего адского котла, – заметил адвокат. – Он получал удовольствие только от дюжины таких исков за раз.

Он также засмеялся, когда Франк Браун вручил ему акции Бурбергских рудников, доставшихся тому по завещанию.

– Старик был бы рад оказаться здесь сейчас, – сказал он, – увидеть твое лицо через полчаса! Подожди, тебя ждет небольшой сюрприз. – Он взял акции, пересчитал их. – Сто восемьдесят тысяч марок. Сто тысяч для твоей матери, остальное для тебя! А теперь обрати внимание! – Он снял телефонную трубку, попросил соединить его с фирмой «Шаффхаузен Траст», конкретно – с одним из директоров.

– Алло, – рявкнул он. – Это вы, Фридберг? Окажите небольшую услугу, у меня здесь есть несколько акций-«бурбергеров» – что я могу за них получить?

В трубке раздался громкий смех, и герр Манассе звучно присоединился к нему.

– Я так и думал! – воскликнул он. – Значит, они ни шиша не стоят? Будущего у них нет? Лучшая идея – раздарить этот хлам? Но кому? Мошенническая инвестиция, рано или поздно уйдет в ноль? Ага, спасибо, герр директор, извините за беспокойство!

Он повесил трубку и мрачно повернулся к Франку Брауну.

– Итак, теперь ты знаешь. И теперь у тебя именно такое глупое лицо, какое ожидал увидеть твой добрый дядя, – извини, что рублю правду-матку! Но оставь акции у меня, вдруг какая-либо другая горнодобывающая компания проявит к ним интерес и предложит пару сотен марок. Тогда мы сможем купить на них несколько бутылок вина и отпраздновать это событие.

Из всех испытаний, обрушившихся на Франка Брауна по прибытии, дико тягостным виделось посещение ежедневных заседаний в Мюльхаймском банке взаимного кредита. Этот банк, основанный его отцом, давно уже не жил, а мучительно агонизировал, цепляясь за соломинку обещанной субсидии от наследников тайного советника. Директора, члены правления, ревизионная комиссия – все они, стиснув зубы, совершали невозможное, день за днем отодвигая неминуемую финансовую катастрофу. Когда-то его превосходительство использовал банк как трамплин для своих головокружительных спекуляций. Для него это было золотое дно. Но предприятия, благословляемые им, – капканы на менее прожженных финансистов – прогорали одно за другим. Сам он, впрочем, всегда успевал вовремя убрать руку из огня. А вот инвестиции княгини Волконской, многих богатых семейств и – что горше всего – тысячи мелких вкладчиков, доверчиво увязавшихся за счастливой звездой профессора, сгорели дотла.

Временные душеприказчики разводили руками: они обещали помочь, но в границах, дозволенных законом. А закон связывал руки советнику юстиции Гонтраму так же крепко, как и председателю опекунского совета.

Выход, и единственный, придумал Манассе. Фройляйн тен Бринкен нужно объявить совершеннолетней. Тогда она сможет распоряжаться состоянием и исполнить моральный долг отца перед разоренными вкладчиками. Ради этой-то надежды директора в последние месяцы вкладывали в умирающий банк собственные гроши. Две недели назад они чудом погасили панику, едва не спровоцировавшую бунт. Повторить этот подвиг было уже не под силу.

Но Альрауна лишь качала головой. Она выслушала делегацию банкиров с ледяной вежливостью, улыбнулась и сказала коротко:

– Нет-нет. Зачем мне становиться совершеннолетней? – Она изрекла это, с какой-то дурашливой придирчивостью разглядывая свои ногти. – Мне и так хорошо. И с какой стати я должна отдавать свои деньги банку, меня не касающемуся?

Председатель опекунского совета заливался соловьем. Вопрос чести ее покойного отца! Весь город знает, что его спекуляции привели банк к краху. Долг любящей дочери – спасти его имя от позора!

Альрауна расхохоталась ему в лицо. Звонко, весело, будто он удачнейше пошутил.

– Его доброе имя! Неплохо сказано, да! – Она резко повернулась к Манассе, скромно сидевшему в углу. – А вы что скажете, адвокат?

Манассе вжался в кресло и только пыхтел, как старый еж.

– Так и думала, что вы со мной согласны, – усмехнулась она. – Я не дам ни гроша.

Советник коммерции Лютцман, красный и потный, пустил в ход последний козырь – жалость. Княгиня Волконская, старый друг дома! Бедные вдовы, сироты, ремесленники, что несли в этот банк свои нажитые непосильным трудом деньги! Неужели у нее не дрогнет сердце?

– Зачем же они несли их в столь сомнительный банк? – Альрауна наклонила голову, изображая искреннее недоумение. – Если я захочу подать милостыню, я всегда найду, кому ее подать. И, уверяю вас, найду более достойных претендентов. – Ее логика была прозрачна и неумолима, как лезвие гильотины. – Я слишком хорошо знала отца, – сказала она. – Все те, кто вел с ним дела, едва ли лучше его самого.

Директор банка, седой, измученный человек, предпринял последнюю попытку. Речь ведь не о милостыне! Если она поможет, банк, вероятно, устоит. Нужно лишь пережить этот месяц. Ее деньги вернутся к ней. Все до последнего пфеннига. С процентами.

Она перевела взгляд на советника юстиции, сидевшего с каменным лицом.

– Герр судья, – голос ее был сладок, как патока, – есть ли в этом деле риск? Да или нет?

Он не мог солгать. Риск есть. Он обязан предупредить ее. Но если советовать чисто по-человечески, она должна…

Альрауна поднялась, оборвав его на полуслове.

– Значит, риск есть, господа? Я не желаю рисковать. Я не желаю никого спасать. И у меня нет ни малейшего желания делать добрые дела. – Она поклонилась и выплыла из комнаты, оставив их сидеть с открытыми ртами.

Но банк не сдавался. Борьба продолжалась. И новая надежда затеплилась, когда советник юстиции сообщил, что в город прибыл Франк Браун, законный опекун фройляйн тен Бринкен. Члены правления тотчас связались с ним и назначили экстренное заседание на ближайшие дни.

Франк Браун понял: уехать быстро не удастся. Он сел писать письмо матери.

Старая женщина получила его конверт за утренним чаем. Она прочла письмо не спеша, бережно сложила и спрятала в большую черную шкатулку, где уже лежала целая жизнь – все его письма, все открытки, все телеграммы из дальних стран. В долгие зимние вечера, когда дом затихал, она открывала шкатулку и читала их вслух своей старой собачке, единственной слушательнице, никогда не перебивавшей.

Сейчас она вышла на балкон. Внизу, в саду, огромный каштан стоял весь в белом пламени цветов. Дальше, за оградой, белели цветущие вишни монастырского сада, и среди них, как тени, неслышно скользили монахини в темных одеждах.

Она долго смотрела на эту слепящую, цветущую, безмолвную весну.

«Когда же ты приедешь, мой мальчик?» – подумала она, и рука ее машинально погладила морду собаки, прильнувшей к коленям.