– Здравствуй, мотылек! – встретила Альрауна Вольфхена однажды вечером, когда он по обыкновению явился в Лендених.

Красивые глаза юноши засверкали.

– Ежели я мотылек, то ты – огонь, – сказал он.

– Да, и ты обожжешь свои красивые крылышки. Упадешь на землю и превратишься в противного бестолкового жучка. Берегись, маленький волчонок Гонтрам!

– Что ж, – ответил он, – пусть…

И он каждый вечер кружился над этим огнем.

Еще двое вместе с ним летали вокруг огня, обжигались и продолжали летать. Это были доктор Карл Монен и граф Ханс Герольдинген.

Доктор Монен на этот раз ухаживал чрезвычайно серьезно. «Вот наконец настоящая партия, – думал он. – А какое приданое!» И, как опытный кормчий, он стремился к цели на всех парусах.

Немножко влюблен он был в каждую женщину. Но теперь сердце его пламенело как никогда во впалой груди, и те чувства, что он расточал десяти женщинам, каждой порознь, теперь сосредоточились на одной. И как всегда, он не сомневался, что и другая сторона, то есть в данном случае – Альрауна, пламенеет так же, как он, любит безудержно, бесконечно, безгранично.

Днем он говорил с Вольфхеном о своей великой любви, о своей крупной победе. Ему приятно было, что молодой человек ежевечерне гостит в Ленденихе. Доктор Монен смотрел на него как на поверенного своей тайны и пересылал с ним поклоны, поцелуи и маленькие подарки.

Подношение одной только розы он предоставлял кавалерам. Но он был желанный, любимый и никак не мог довольствоваться одной только розой, почему и посылал цветы и шоколад, печенье, веера, безделушки. Он не замечал, как на костре любви сжигал последние остатки своего небольшого кавалерского вкуса.

В Ленденихе доктор Монен бывал так часто, как только позволяли приличия. Большею частью вместе с ним приезжал граф Герольдинген, в настоящее время его друг, а в прежнее – такой же покровительствуемый ученик, как теперь Вольфхен Гонтрам. Вообще доктору Монену требовалось иметь всегда около себя юношу, чтобы посвящать его во все тайны своей науки. Часто, бывало, они вместе с графом отправлялись на поиски приключений. Знакомство, как правило, заводил доктор, но спелыми вишенками, плодами этого знакомства, пользовался граф, чему, конечно, способствовали и его титул, и гусарская форма. В самый первый раз он испытал укол совести – чувствовал себя гнусно, пару дней мучился, – а потом открыто сказал другу, что сделал. Он притом торжественно извинился – мол, девушка делала ему такие авансы, что он не устоял; и он добавил даже, что произошедшее – только к лучшему, ибо он не верит, что эта девушка достойна любви его друга. Доктор Монен не придал этому большого значения – он заявил, что ему это все безразлично и все в порядке.

– Знаете, как заведено у индейцев майя с Юкатана? – спросил он. – У них, если кто-то между собой дружит, все девушки этого круга друзей – общие. Жена моего друга – моя жена; ну разве не прекрасно? И никто при этом не терзается, никто ни капли не страдает, всем при таком чудесном прогрессивном раскладе очень и очень хорошо!

Но Герольдинген все же заметил, что тот уязвлен, – и впредь уже не говорил ничего, когда новая знакомая предпочитала его доктору. Так что со временем многие дамы доктора Монена становились дамами красавца-ротмистра; в точности как на Юкатане – с той лишь разницей, что большинство из них до этого не бывали у доктора в постели. Для Герольдингена доктор выступал как загонщик, выслеживающий и направляющий дичь, а охотником оставался ротмистр. Тот был скрытен, имел доброе сердце и не хотел ранить чувства друга… так что загонщик никогда не замечал выстрела охотника и почитал самого себя славнейшим Нимродом на Рейне. Часто доктор Монен говорил:

– Идемте, граф! У меня новая победа – прекрасная англичанка. Вчера подцепил ее на променад-концерте. Встречаюсь с ней сегодня вечером на берегу Рейна.

– Но как же Эллен? – изумлялся ротмистр.

– В отставку! – величественно объявлял Карл Монен.

Поразительно, до чего легко менял он предмет страсти, – едва находя новый, тут же порывал с прежним, просто больше не заботясь о нем. И девушки никогда не доставляли ему хлопот. В этом он был более умелым, чем гусар: тому всегда с трудом давались разрывы с женщинами (женщинам тоже приходилось весьма тяжко, что и говорить). Вся энергия и все искусство убеждения доктора требовались, чтобы снова потащить его следом за собой к новой красавице.

Описывая графу свой первый визит в Лендених, по приезде Альрауны из пансиона, Монен с восторгом говорил:

– Вам нужно видеть ее, ротмистр. Какое счастье, что я благополучно выскочил из всех своих приключений и нигде не застрял. Вот когда я напал наконец на настоящую. Ведь у старика есть, по крайней мере, миллионов тридцать, если не все сорок. Что вы скажете на это, граф? А чего стоит сама дочурка! Красива, как картинка, свежа, как роза. Впрочем, по секрету вам сказать, птичка попалась уже в сети, никогда я еще не был так уверен в своем успехе.

– А что же фройляйн Клара? – спросил ротмистр.

– Покончено! Я сегодня уж написал ей, что мне очень жаль и все такое прочее, но из-за избытка работы у меня больше нет на нее времени.

Ротмистр вздохнул. Фройляйн Клара была учительницей в английском пансионе. Познакомил его с нею тот же доктор Монен. Она любила ротмистра, но уже успела надоесть ему – он надеялся, что однажды она предпочтет ему доктора Монена… если тот надумает вдруг жениться. Ведь рано или поздно должно такое случиться! Притом же долги гусара все росли, и требовалось подумать о богатой партии. Рано или поздно разрыв должен был совершиться, и ротмистр тешил себя надеждой, что в эту минуту на выручку как раз явится доктор Монен. Вот почему он и вздохнул.

– Напишите то же самое! – воскликнул Карл Монен. – Боже, если я так делаю, то вы и подавно можете – просто как друг! В вас слишком много совести, самый натуральный ее избыток. – Уж так ему не терпелось взять с собой графа в Лендених; он должен был придать ему блеска перед маленькой фройляйн тен Бринкен. Он легонько хлопнул его по плечу. – Граф, вы сентиментальны, как гимназист! Я оставляю кого-то – и вы упрекаете себя; все время – одна и та же песня! Но подумайте, что стоит на кону – самая очаровательная наследница на всем Рейне… здесь колебаться нельзя!

Граф отправился со своим другом в Лендених и в первый же вечер влюбился по уши. Вернувшись в этот вечер домой, он испытывал то же, что двадцать лет тому назад, когда в первый раз начал ухаживать за предметом страстной любви своего друга. Не раз с тех пор он обманывал простодушного доктора, но на этот раз он почему-то ощущал стыд. Потому что здесь крылось нечто иное. Иными были чувства его к этому полуребенку, иными были и чувства его друга. Успокаивало его то соображение, что фройляйн тен Бринкен, наверное, не остановит своего выбора на докторе. Но захочет ли она и его, графа Герольдингена? Этот вопрос не давал ему, всегдашнему победителю, покоя. Почему-то при мысли об этой куколке у него пропадала всякая уверенность в себе.

Что же касается самого Гонтрама – было очевидно, что фройляйн с удовольствием держала при себе этого мальчика, называемого ею милым пажом. Но также не вызывало сомнений, что для Альрауны он – не что иное, как безвольная игрушка. Нет, эти двое ему не соперники – ни гибкий доктор, ни красивый мальчик. Ротмистр взвешивал свои шансы – впервые в жизни! Он происходил из доброго старого дворянства, а королевские гусары считались лучшим полком на Западе. Стройный, рослый, он выглядел еще молодо… все еще – хотя почти дослужился до майора! Он был дилетантом (и достаточно хорошим) во всех искусствах. И если говорить откровенно, надо признать: нелегко найти такого прусского кавалериста, что имел бы больше интересов и лучшее образование, чем он. Действительно – стоит ли удивляться, что девушки и женщины вешались ему на шею? С чего вдруг эта Альрауна станет исключением? Ей придется долго искать, чтобы найти кого-то получше, – тем более что приемная дочь его превосходительства имела в невероятном изобилии то, чего он не мог ей предложить, – деньги! И он думал, что они оба могли бы составить друг другу хорошую пару.

Вольфхен Гонтрам появлялся в Ленденихе каждый вечер, а доктор и ротмистр наезжали раза три в неделю. После обеда профессор обыкновенно уходил к себе. Иногда в течение вечера он заглядывал на полчасика в зал. Посидит, посмотрит и уйдет опять к себе. Это он называл выборочным контролем – и каждый раз, когда он входил, видел все ту же картину: поклонники сидели полукругом, и каждый из них ухаживал за маленькой Альрауной по-своему.

Какое-то время это забавляло девушку, но затем – надоело. Такое препровождение времени стало казаться ей слишком однообразным, односторонним, и она решила, что жанровым картинкам в Ленденихе не мешает прибавить красок.

– Им надо бы что-нибудь предпринять, – сказала она однажды Вольфхену.

– Кому это – им? – спросил Вольфхен.

– Кому? Доктору и графу.

– Скажи им, что предпринять, и они, наверное, послушают тебя.

– Я и сама не ведаю что, – ответила Альрауна, – им самим это лучше знать. Слушай, Вольфхен, – сказала она после некоторого раздумья, – отчего бы им не подраться на дуэли? Не правда ли, это было бы очень мило? Если бы они стрелялись, например?

– Зачем же им стреляться? – удивился Вольфхен. – Они большие друзья.

– Какой ты глупый мальчик! Ну и что, что они друзья? Разве их нельзя сделать заклятыми врагами?

– Если бы и можно было, то для чего? Какая цель?

Она засмеялась. Погладила по голове и поцеловала его в нос.

– Цели, конечно, нет никакой. Достаточно того, что будет маленькое разнообразие. Хочешь мне помочь?

Он молчал. Тогда она повторила.

– Хочешь мне помочь, Вольфхен?

Он кивнул.

Добившись его согласия, Альрауна стала придумывать, каким образом рассорить двух друзей. Она излагала один план за другим. Вольфхен слушал и кивал, но видно было, что ему не по себе.

– В конце концов ведь нет необходимости, чтобы все дело окончилось смертью, – успокаивала его Альрауна. – На дуэлях проливается лишь немного крови; а потом противники делаются еще большими друзьями.

Это успокоило Вольфхена. Он стал разглагольствовать о слабостях одного и другого, и это помогло ей окончательно выработать план. Интрига несложная, но, принимая во внимание, что оба влюблены как дураки, они должны были о нее споткнуться. Его превосходительство тен Бринкен что-то заметил; он стал выведывать у Альрауны, а когда та молчала, подступался к юному Гонтраму. Так он узнал то, что хотел, посмеялся немного – и дал их плану еще несколько милых подсказок.

Но дружба доктора и графа была сильнее, чем полагала Альрауна. Ей понадобилось около месяца для того, чтобы внушить доктору, что граф является весьма опасным для него соперником, а графу – что в этот раз ему, весьма возможно, придется уступить доктору.

«Надобно объясниться», – думал каждый из них, но Альрауна принимала все меры, чтобы помешать этому объяснению. Если она приглашала вечером графа, то не приглашала доктора, и наоборот. Если она выезжала с графом, то доктор ждал ее где-нибудь, например в саду, на музыке. Таким образом, каждый был убежден, что ему оказывается предпочтение, но вместе с тем каждый видел, что девушка не относится безразлично и к сопернику.

И не кто иной, как старый тайный советник, наконец раздул угасающие искорки.

Оставшись со своим заведующим наедине, старик стал распространяться, как сильно доволен его работой, и тонко намекнул, что такое лицо, посвященное во все его дела, было бы для него самым желательным преемником. Конечно, он предоставит своему ребенку свободный выбор, но должен обратить внимание на то, что некто, кого он не желает назвать, распространяет о нем, докторе, самые дурные слухи и компрометирует в глазах Альрауны. Затем тен Бринкен почти то же самое сообщил ротмистру о сопернике, прибавив, что, если дочь его войдет в почтенную родовитую семью Герольдингенов, это доставит ему великую радость.

Результатом этих разговоров было то, что друзья-соперники стали избегать всякой встречи, но зато удвоили свое внимание по отношению к Альрауне. В особенности старался угодить доктор. Как-то она говорила при нем с восторгом о жемчужном ожерелье, виденном у одного из ювелиров в Кёльне. Он тотчас же отправился туда, купил ожерелье и поднес его Альрауне. Заметив, что подарок произвел на нее впечатление, он сказал себе, что теперь нашел безусловно верную дорогу к ее сердцу, и стал подносить ей драгоценные вещи уже каждую неделю. Само собой разумеется, что для покупки всех этих прелестных даров ему пришлось позаимствовать из кассы патрона, но, уверенный в своей женитьбе, он смотрел на этот заем как на временный: все это немедленно возместится, едва миллионы профессора перейдут к нему в руки. Он был убежден, что когда тесть в свое время узнает о его проделках, то это его только позабавит.

Профессора эта история уже и сейчас забавляла, но относился он к ней далеко не так, как представлял себе доктор. В тот же день, как Альрауна получила в подарок ожерелье, старик отправился в город и, зайдя в бюро, тотчас же смекнул, откуда взяты были деньги. Но доктору об этом он не сказал ни слова.

Граф Герольдинген не имел средств для столь дорогих даров; взамен того он сочинял Альрауне звучные сонеты, рисовал ее в мужских костюмах и играл ей на скрипке – но не своего любимого Бетховена, а Оффенбаха, предпочитаемого юной особой.

Соперничество между поклонниками все больше разгоралось, и с минуты на минуту надо было ждать столкновения. И все произошло в день рождения профессора. Каждому из соперников Альрауна шепнула, что хотела бы идти к столу с ним. Когда слуги возвестили, что обед готов, то около Альрауны очутились сразу оба кавалера. Разумеется, каждый из них метнул в другого гневный взгляд. Каждый считал другого бестактным и назойливым. С той и с другой стороны было произнесено по несколько резких слов, и немало куда более резких так и не сорвалось с языка.

Тогда Альрауна кивнула Вольфхену.

– Если вы, господа, не можете прийти к соглашению, – сказала она, смеясь, – то…

И взяла Вольфхена под руку.

Начало обеда прошло спокойно, но когда подали шампанское, то настроение сразу поднялось. Доктор произнес торжественную речь в честь виновника торжества и его прелестной дочери. В награду за это Альрауна так выразительно взглянула на него, что у ротмистра помутилось в глазах. Но зато во время десерта она слегка положила руку графу на плечо, правда – на одну только секундочку, но и этого было достаточно для того, чтобы у доктора сперло дыхание.

После обеда устроили танцы. Альрауна сделала несколько туров вальса сначала с одним, потом с другим. Каждому она сказала:

– О, как это нехорошо было со стороны вашего друга: неужели вы это так оставите?

– О, конечно, нет, – ответил граф.

А доктор, ударяя себя в грудь, заявил:

– Можете на меня рассчитывать.

Утром вчерашнее столкновение представилось и гусару, и доктору сущим пустяком, но каждый из них вспомнил, что дал какое-то обещание фройляйн тен Бринкен.

«Я вызову его на дуэль», – сказал себе доктор, но в ту же минуту подумал, что, может быть, этого и не нужно делать. Что касается ротмистра, то он рано утром прислал к доктору двух товарищей по полку… на всякий случай… Суд чести решит потом, как поступить.

Доктор Монен вел переговоры с господами секундантами, объяснив им, что граф – его ближайший друг и что он не испытывает к нему недоброжелательности. Граф должен лишь попросить у него прощения, и все будет хорошо. Он даже оплатит все долги друга – сразу же после свадьбы! Но оба офицера объяснили, что все это очень мило, однако так, увы, не пойдет! Господин ротмистр чувствует себя оскорбленным и требует удовлетворения. Им лишь поручено спросить, не будет ли он столь любезен принять вызов. По три выстрела – с пятнадцати шагов. Доктор Монен ужаснулся.

– Три… три выстрела, – запинаясь, повторил он. Тогда офицер-гусар рассмеялся:

– Ну, успокойтесь же, герр доктор! Суд чести никогда в жизни не допустит такого бессмысленного требования из-за такой безделицы. Это лишь для проформы.

Доктор Монен согласился. Рассчитывая на здравый смысл господ секундантов, он принял вызов. Он сделал даже больше: тотчас помчался к корпорантам-«саксам», попросил секундантов и со своей стороны отправил двух студентов к ротмистру, чтобы поменять условия: он потребовал по пять выстрелов с десяти шагов. Это наверняка произвело бы на маленькую фройляйн впечатление.

Смешанный суд чести, состоявший из офицеров и студентов-корпорантов, оказался достаточно разумен – и выработал следующие условия: каждому противнику стрелять по одному разу, расстояние – двадцать шагов. При таких условиях противники едва ли могли повредить друг другу, а честь между тем все еще будет спасена. Когда решение сообщили графу, тот улыбнулся, зато доктор побледнел как смерть. Ведь он рассчитывал, что все дело окончится взаимными извинениями, а дуэль объявят излишней. Пусть лишь одна пуля – но и она могла найти цель!

Ранним утром они выехали в лес Коттенфорст; все в гражданском, но достаточно торжественно – в семи экипажах. Трое гусарских офицеров и штабной лекарь, затем доктор Монен и с ним – Вольфхен Гонтрам; два корпоранта из «Саксонии» и один из «Гюстфалии», на правах третейских судей; также врач, доктор Пиренбом, пожилой господин из Пфальца, и к тому же двое слуг из корпорации, два офицера и еще помощник штабного лекаря.

В компании находился и его превосходительство тен Бринкен, предложивший свою профессиональную помощь. Его медицинский саквояж давно лежал без дела, так что слуге пришлось основательно почистить инструменты, лежащие в нем.

Ехали целых два часа. Утро выдалось прекрасное. Граф пребывал в отличном настроении – накануне вечером он получил из Лендениха письмецо с одним лишь словом: «Маскотта». Письмо это лежало ныне у него в боковом кармане – оно-то и наполняло его сладкими мечтами, заставляло ежеминутно улыбаться. Он болтал с товарищами и шутил над этой детской дуэлью. Как лучшему в городе стрелку, ему приятнее всего было бы пулей сбить пуговицу с рукава сюртука доктора. Но так как надо считаться с разными случайными факторами, в особенности когда имеешь дело с чужими пистолетами, лучшим решением было выстрелить в воздух, потому что даже ранить доктора будет с его стороны низостью.

Доктор, сидевший в экипаже заодно с профессором и Вольфхеном, молчал. Он тоже получил накануне письмецо – судя по почерку, несомненно от фройляйн тен Бринкен, с маленькой золотой подковкой внутри. Он даже не прочел письма как следует и, бормоча что-то о детском суеверии, бросил послание на стол. Он, конечно, испытывал страх, самый настоящий животный ужас, и теперь бранил себя на все корки. Надо же быть таким идиотом – попасться в такую историю! Можно ли придумать что-нибудь нелепее – в это чудное утро подставлять свою грудь под пулю! Собственно говоря, есть простое средство выкарабкаться из этой ловушки: попросить у графа извинения. Но стыд перед профессором и еще больше – перед Вольфхеном останавливал его. «Как могу я!.. Пасть в глазах того, кому я так много рассказывал о своих геройских подвигах? Перед ним – и да показать себя трусом! Нет, ни за что!» И для того, чтобы придать себе спокойно-равнодушный вид, он закурил папиросу. Но смертельная бледность выдавала его волнение – дошедшее до самой крайней степени, когда экипажи замерли у места назначения и вся компания направилась по тропинке к поляне у просеки.

Господа врачи подготовили свои походные аптечки. Независимый арбитр приказал открыть ящики с пистолетами и зарядить смертоносные орудия. Он тщательно взвесил оба снаряда, чтобы удостовериться: оба выстрела будут произведены с одинаковой силой. Это было отличное оружие вестфальского производства. Секунданты метали жребий за своих клиентов, тянули спички: короткая – проигрывает, длинная – выигрывает. Ротмистр, тихо улыбаясь в усы, смотрел на слегка искусственную торжественность: ясное дело, эту дуэль решительно никто не воспринимал всерьез. Но доктор Монен отвернулся и уставился себе под ноги. Затем третейский судья отмерил двадцать шагов. Он делал огромные прыжки, так что офицеры скроили несколько недовольные лица. Им казалось не вполне уместным то, что этот господин превращал дело в фарс и так мало соблюдал декорум.

– Поляна будет слишком мала! – насмешливо крикнул ему майор фон ден Остен. Но долговязый вестфалец невозмутимо отвечал ему:

– Тогда господа могут встать в лесу – там, среди деревьев, будет еще безопаснее!

Секунданты расставили противников по нужным местам. Посредник в последний раз предложил, не желают ли они примириться. Но это была простая формальность – и, не выждав ответа, он провозгласил:

– Так как примирения не последовало, то прошу господ противников приготовиться.

Доктор Монен был так бледен и так сильно дрожал, что ему пришлось дать на сахаре успокоительных капель.

– Что с вами? – спрашивали его секунданты. – Ободритесь!

Но доктор почти не понимал, что с ним говорят. Он и не видел ничего, а чувствовал только, что все удалились от него и он остался один. Затем послышался голос посредника.

– Раз! – прозвучало в ушах у доктора.

И вслед за тем сейчас же:

– Два!

И вдруг одновременно с этим «два» грянул выстрел. Доктор закрыл глаза. Зубы его стучали. Все вокруг него завертелось.

– Три! – донеслось с опушки, и при этом пистолет доктора как-то сам собой выпалил – и этот неожиданный выстрел так оглушил доктора, что он чуть не упал. Ноги его тряслись, колени подгибались, и, еле сознавая, что происходит вокруг, он грузно, всем своим телом, опустился на свежую от росы почву. Он сидел так где-то примерно минуту – а по личным соображениям, никак не меньше часа, – затем к нему пришло осознание того, что все уже, кажется, закончилось.

– Все позади, – пробормотал он со счастливым вздохом. Он ощупал себя всюду – нет, он даже не ранен! Никто не обращал на него внимания, так что он поднялся сам. Он чувствовал, с какой невероятной быстротой к нему возвращались жизненные силы. Доктор пил утренний воздух большими глотками – ах, как все же хорошо было жить!

Позади, на другом конце поляны, он увидел людей, сбившихся в кучу. Он протер пенсне и посмотрел туда… все стояли к нему спиной. Все спешили туда, кого-то окружали, над кем-то наклонялись. Что же случилось? Доктор с трудом встал и медленными шагами направился туда, где собрались все. Ближе всех стоял Вольфхен. Заглянув ему через плечо, доктор увидел человека, распростертого на земле. Кто это? Неужели ротмистр? Значит, он попал в него? Но разве он вообще стрелял?

Доктор обошел кругом – и остановился там, где было просторнее. Да, нет никакого сомнения: распростертый на земле человек не кто иной, как ротмистр, граф Герольдинген. Теперь доктор, окончательно пришедший в себя, ясно видел его.

В свою очередь и Герольдинген, очевидно, увидел доктора, так как не сводил глаз с того места, где тот стоял. Затем сделал слабый знак рукой.

Все расступились, и доктор подошел поближе, войдя в скорбный круг. Тогда Ханс Герольдинген протянул ему правую руку. Доктор схватил ее и опустился на колени.

– Простите, – пробормотал он, – я не хотел…

Ротмистр улыбнулся.

– Я уверен в этом, старый друг, – сказал он. – Случайность, проклятая случайность!..

Он замолчал и застонал от боли. Наконец, собрался с духом.

– Я… хотел только… сказать вам, – произнес он с трудом, – что не сержусь на вас.

Доктор ничего не ответил. Он чувствовал, что к глазам его подступают слезы, а угол рта болезненно подергивается. Но в эту минуту над раненым наклонились врачи, и Монену пришлось отойти. Быстро осмотрев раненого, врачи отошли в сторону и стали совещаться.

– По-моему, состояние его безнадежно, – заявил военный врач.

– Надо его как можно скорее доставить в клинику, – сказал профессор.

– Бесполезно! – возразил штатский врач. – Он умрет по дороге. Мы без надобности продлим его страдания.

Пуля пробила тело графа, пересчитала внутренности и застряла в спинном хребте. Странно, но ее как будто привлекла именно туда таинственная сила: она прошла как раз через жилетный карман, через послание Альрауны, пробив четырехлистный клевер и милое словечко «Маскотта».

Спас доктора маленький юрист, господин Манассе. Когда советник Гонтрам показал ему письмо, только что полученное из Лендениха, то Манассе вышел из себя и заявил, что такого мерзавца, как тен Бринкен, еще и свет не видывал. Затем он стал заклинать Гонтрама не подавать прокурору заявленья раньше, чем доктор будет в безопасности. Речь шла не о дуэли, ибо дознание о ней начато было в тот же день, как она состоялась, а о существенных растратах в бюро. И адвокат тогда сам кинулся к обвиняемому, буквально вытряхнув того из постели.

– Немедленно вставайте! – зарычал он, входя в комнату. – Живо одевайтесь. Пакуйте чемоданы! Отправляйтесь ближайшим поездом в Антверпен, а там садитесь на пароход и – марш через океан! Осел вы этакий! Верблюд вы этакий! Можно ли делать такие вещи!

Доктор Монен яростно тер себе виски, не особо понимая, в чем тут дело. Он состоит с профессором в таких отношениях, что…

Но Манассе не дал ему распространяться.

– В хороших вы состоите отношениях… в превосходных! Да ведь именно профессор и просил прокурора упрятать вас в тюрьму, дуралей вы этакий… За то, что вы запустили лапу в его кассу, осел вы этакий!..

Тут доктор понял, наконец, что дело серьезно. Он выполз из постели.

Помог ему старый приятель Станислав Шехт. Он изучил расписание, дал на дорогу денег и достал автомобиль для поездки в Кёльн.

Расставанье вышло весьма печальное. Около тридцати лет доктор Монен прожил в этом городе, где чуть ли не с каждым домом, с каждым камнем для него связано было какое-нибудь воспоминание. Здесь он пустил корни, здесь жизнь его имела смысл. И вот теперь надо все это покинуть и мчаться куда-то на чужбину…

– Пиши мне! – говорил тучный Шехт. – Какие у тебя планы?

Доктор молчал. Ему казалось, что все погибло, разрушено, уничтожено. Что теперь представляет собой жизнь его? Мусорная куча! И его добрые глаза подернулись печалью.

– Какие у меня планы? – пробормотал он. – Не знаю…

Но внезапно воспрянул старый кавалер и победитель. Он засмеялся сквозь слезы.

– Возможно, – сказал он, – что мне удастся найти хорошую партию… Ведь там так много богатых девушек… там – в Америке…