Вернувшись в дом, Безхерц оставил дверь на террасу приоткрытой. Оружия у него больше не было. Путь к отступлению мог понадобиться.

К лампам и люстрам добавились свечи в старинных канделябрах. Раньше Ансельм не зажигал их, опасаясь пожара. Теперь их тёплый свет казался зловещим. На старом отцовском проигрывателе пела Цара Леандер — запись сороковых годов, «От этого мир не рухнет». Безхерц не спешил. Дрекслер дождётся.

— Есть в старой музыке что-то особенное, — крикнул он наверх, убедившись, что первый этаж пуст. — Теперь так не делают.

Песня закончилась. Сквозь треск пластинки зазвучала следующая: «Я знаю, однажды случится чудо». В этом доме она не казалась старой.

— Такая музыка нужна людям в тяжёлые времена. Всегда была нужна. Что-то ведь должно придавать им мужества, — ответил Ансельм, когда Безхерц подошёл к комнате. — Входите. Познакомлю вас кое с кем.

Пауль Дрекслер лежал в постели. Всё было так, как оставила Цецилия; сын лишь приподнял изголовье, чтобы отец видел комнату.

— Он всё понимает, — сказал Ансельм и жестом предложил сесть.

Безхерц поздоровался со стариком и занял кресло, в котором недавно сидела медсестра.

Его пистолет лежал на прикроватной тумбочке, метрах в четырёх. С той стороны кровати, до которой Ансельм не мог дотянуться.

— Синдром запертого человека, — пояснил Дрекслер. В костюме с орденами он нервно стоял возле отца, словно слуга, ожидающий приказа.

Между передними зубами старика был зажат тонкий кружок винной пробки. Зачем — Безхерц со своего места не видел.

— Сначала мог хотя бы моргать. Теперь и этого не может. Но я знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать без слов.

— Кто помогал вам за ним ухаживать?

Высота, на которой закрепили пакеты с жидким питанием, подсказала Безхерцу, что здесь работал и другой человек.

— Частная медсестра. — Ансельм поморщился. — Отец растил меня один. Я хотел отплатить ему тем же. Но после инсульта пришлось нанять помощницу. Иначе не хватило бы оставшегося мне времени.

— Оставшегося вашему отцу?

Дрекслер не ответил.

— Вы нас переиграли, — продолжил Безхерц с выверенной долей уважения. Они не отводили друг от друга глаз. — Хотя бы организация: столько убийств за несколько дней. И работа. По этой части вы оказались на удивление успешны.

— По этой части? — Дрекслер поддался. — Каждый получил по заслугам. Это не просто месть!

— Не месть? Кого вы обманываете? Вы хотели отомстить отцу. За гроб, за список, которым он вас мучил. Что за человек способен так обращаться с собственным сыном?

Ансельм посмотрел на старика. Тот словно спал с открытыми глазами. Сын улыбнулся, погладил его по голове и поцеловал в лоб, будто защищая от обвинения.

— Пора, — сказал он и открыл ящик тумбочки с лекарствами и перевязочными материалами.

Оттуда появился тяжёлый фотоальбом.

— Твой подарок.

Безхерц молча смотрел, как Ансельм раскрывает альбом и подносит к лицу отца.

— Снимки не слишком хорошие, — сказал Дрекслер, с удовольствием переворачивая страницы. — Но в этом их сила. Профессионал так не сумел бы. Дети способны учиться, пока малы. Тогда ещё формируется характер. Позже каждый хочет только доказать свою правоту. Вот почему детские книги так важны.

Полароидные снимки казней были тщательно вклеены рядом со стихами. Восемь глав, ровные строки, выведенные от руки чернилами.

— Он знал о вашей миссии? — спросил Безхерц.

Пауль Дрекслер был вынужден смотреть на изуродованные тела. Даже отвернуться не мог.

— Да, — смутился Ансельм. — Хотел сделать сюрприз, но не выдержал. Рассказал заранее. — Он передал альбом Безхерцу. — Однажды у него даже слеза выкатилась. Думаю, он мной гордится.

— Какой отец не гордился бы.

Безхерц перелистывал страницы. Подобного ему видеть ещё не приходилось.

— Не лицемерьте, — резко сказал Ансельм. — Будто вам жаль хоть кого-нибудь из них. Да и что лучшее они могли сделать со своими испорченными жизнями? Теперь они стали частью великого труда. Эта книга изменит человечество!

— А просто написать стихи было нельзя?

Ансельм стёр пот со лба и презрительно улыбнулся.

— У меня никогда не было самого ценного, что может быть у мужчины: сына. Поэтому я решил сделать своими всех сыновей мира. Одной короткой книгой научить их тому, чего не дадут родные отцы. — Он указал на альбом. — Кого сегодня интересуют стихи? Мир одичал. Но теперь, когда я осуществил написанное, об этом узнают все. Отвернутся, конечно. Как всегда, когда становится трудно. Возмутятся для вида, а грязную работу оставят тем немногим, кто готов расплачиваться за убеждения собственной кровью.

— Ближе к делу. Мои коллеги скоро приедут. Тогда помочь вам я уже не смогу.

Дрекслер не торопился. Слишком долго он ждал возможности высказаться.

— Добра не будет, пока не уничтожено зло. Его нужно вырезать, как опухоль. Да, это больно. Думаете, мне нравилось? Я не начинал эту войну. Но я готов её вести ради будущего всех сыновей мира. Сейчас мои поступки станут новостью. Их будут обсуждать в магазинах. Пройдут годы — останутся слухи. Очевидцы умрут. Дети и внуки станут пересказывать услышанное, добавляя своё. И однажды сегодняшняя новость превратится в сказку. Эту книгу будут читать детям перед сном. Несколько стихов станут легендой, частью культуры. Как Красная Шапочка, которую съел волк. Как Паулинхен, сгоревшая за то, что играла с огнём. Как мачеха, танцевавшая в раскалённых туфлях.

Безхерц выслушал достаточно.

— Хорошо. — Он положил альбом на пол и встал. — Раз мне выпала честь присутствовать при рождении легенды, не будем затягивать финал.

Ансельм кивнул и невольно вытянулся.

— Я готов.

— Первое правило, — произнёс Безхерц. — Цени жизнь.

Дрекслер достал из правого кармана медаль, купленную в спортивном магазине. На обращённой к комиссару стороне стояла единица. Потом он чуть подался вперёд. Свет упал на лицо Пауля и отразился от предмета у него во рту. Безхерц наконец понял, зачем старику вставили между зубами пробку.

Отправить