Глава 8. Темна вода подо льдом

Бек и Пруглов переглянулись, словно беззвучно переговариваясь. В глазах биолога я увидел сомнение, он коротко мотнул головой. Бек пожал плечами и сказал:

– Дело ясное. Она заплыла далеко, а когда смещаются такие мощные пласты, шансов собрать что-то вменяемое ноль. Еще учесть давление, скорость смещения льда… Это «эффект гильотины»: края льда режут все, даже керамику с металлом. Если посмотреть историю…

Пока он говорил, я быстро ввел в поиске «эффект гильотины». Упоминания нашлись только в специализированных исследованиях и докладах. Расплавленные колоссальным давлением фрагменты дронов, раскатанные в тонкие листы и причудливо искаженные манипуляторы, частично обугленная органика – исследование ледяного щита оказалось делом крайне опасным. Бек тем временем продолжал:

– Чем комбинезон Евы был разрезан – понятно, с учетом случившегося! И фрагменты металла – остатки оборудования из него! Так что, Алексей Юрьевич, при всем уважении, не стоит настаивать именно на убийстве!

– А я буду! – Караваев вскочил с места, опустив сжатые кулаки на стол и уперев тяжелый взгляд в Бека. – Вашу лабораторию и раньше ловили на подтасовке, почему я должен верить данным сейчас?

– Ну знаете! Такого я не ожидал! – Бек покраснел и тоже поднялся. Теперь они прожигали друг друга взглядами. – Моя лаборатория – одна из лучших в системе… Да я… я!..

– Алексей Юрьевич, – подал голос молчавший до этого человек, который сидел отдельно от остальных, – у вас есть доказательства, что подтасовка фактов имела место?

Поиск по изображению вывел результат: Коваль Сергей Рубенович, 80 лет, биофизик. Совмещает работу с руководством внешней и глубинной станциями. Короткое видео показало, каким он был двенадцать лет назад, когда начинались исследования на Европе: могучий старик с длинными седыми волосами, аккуратной бородой и серыми глазами. С тех пор ученый мало изменился, разве что взгляд стал более тяжелым. Сейчас он сидел, подавшись вперед и опустив сомкнутые в замок пальцы перед собой.

– Я уверен, что проверять отчетность бесполезно. – Экзопланетолог повернулся в сторону Коваля. – По крайней мере без специального программного обеспечения. Но точно знаю, что как минимум один случай был.

– Вот! Вот! – Бек издевательски рассмеялся. – «Доказать не могу, но требую верить!» Алхимия и теория небесного эфира!

На Караваева было страшно смотреть. Он побагровел, на шее и лбу надулись вены. Экзопланетолог уже открыл рот, чтобы ответить, но Коваль его оборвал:

– Согласитесь, что это совсем несерьезно, друг мой. Все это требует доказательств, и доказательств полновесных. На голословных утверждениях строить теорию нельзя, мы не в сенате, в самом деле!

Ученые за столами одобрительно загудели, и я увидел, как торжествующе улыбается Бек.

– Скажите об этом Беку! – огрызнулся Караваев, но уже тише. Он как-то обмяк, опустился на свое место. – А доказательства я вам найду!

Я подождал пару секунд, на случай если спор ученых еще не закончен, а затем спросил у поникшего экзопланетолога:

– Мне бы хотелось узнать, почему вы считаете, что это было убийство. У всего есть причины.

– Я сейчас объясню. – Караваев тяжело выдохнул и обвел взглядом присутствующих. – И никто не будет лезть со своим сверхценным мнением, пока я не закончу!

Раздался возмущенный ропот, люди поворачивались, глядя на Коваля, но тот лишь развел руками:

– Постараемся, Алексей, постараемся.

– Все дело в исследованиях, которые вела Ева. – Экзопланетолог обращался теперь только ко мне. – Тут надо издалека, но я вкратце. Лаборатория Пруглова изучает одноклеточных. Там какие-то их пробы показали, что сложнее на Европе ничего быть не должно. И даже каких-то местных амеб нашли…

Пруглов громко фыркнул со своего места, его оборвали, а Караваев отмахнулся:

– Валентин, не углубляюсь, ты знаешь, я в твоей специфике не очень. Так вот, что-то простое, как и предполагалось. Что-то кремниевое и потому слабоактивное, не знаю конкретно. Но потом обнаружились многоклеточные с ДНК, идентичной земной, и все как с ума сошли! Ну да, на Марсе тоже были находки, но там только следы, которым миллиарды лет, а здесь нашлись живые!

Караваев говорил быстро, словно боялся, что его прервут, и оттого фразы его были короткими и рваными, однако основное я уловил. Ранние исследования ясно давали понять, что на Европе нет ничего сложнее простейших. На этом, собственно, и строились начальные предположения. И открытие многоклеточных стало для всех неожиданностью. А когда оказалось, что они еще и родственны земным, все причастные буквально с ума сошли.

– Но что в этом открытии особенного? – спросил я.

Ученые за столами удивленно зашушукались, кто-то негромко хохотнул, а Караваев объяснил:

– Понимаете, если мы видим, что чего-то нет и быть не может, то этого там не будет. Точка. Мы обнаружили только те маркеры, что обнаружили. И это указывает, что углеродная жизнь на Европе появилась извне, и совсем недавно, в пределах нескольких тысяч лет. Плюс-минус пятьсот. – Экзопланетолог пожал плечами. – Вы понимаете, что это значит?

– Если честно, не очень, – признался я. – Но уверен, что это очень важно. Однако как это связано с произошедшим?

– Думаю, что напрямую, – подал голос Коваль. Он вздохнул и, осуждающе глядя на Караваева, продолжил: – Это недвусмысленно намекает, что в Солнечной, по крайней мере в недалеком прошлом, присутствовали высокоразвитые существа, не имеющие отношения к людям.

– Интригует, – ответил я. По спине пробежали мурашки размером с кулак, но я не подал виду. – И это они убили Еву Фишер за то, что она раскрыла их тайну?

– Послушайте, – Коваль покачал головой, – Ева действительно вела эти исследования, и именно она заметила, что ДНК обнаруженной жизни схожа с нашей. Мы сначала предположили, что бактерии занесены сюда в середине XXI века исследовательскими аппаратами, но они не успели бы так сильно измениться: существующий уровень радиоактивности однозначно на это указывает. Ледяной панцирь – отличная защита. К тому же нам не удалось найти их эволюционных предшественников, что может служить доказательством: этот вид попал на Европу не с Земли. А вот теперь спросите себя: стоит ли эта информация жизни человека?

Сказанное произвело эффект разорвавшейся бомбы. Ученые заголосили все разом. Они вскакивали с мест, грозили, размахивали руками. Над шумом взлетел высокий голос Пруглова:

– Что за бред, Сергей?! Мы уже обсуждали этот вопрос, и ты сам сказал, что гипотеза влияния извне здесь неприменима!

– Я отлично все помню, Валентин, и не отказываюсь от своих слов! – Коваль тяжело откинулся на спинку стула. – Более того, я утверждаю, что пришельцы тут ни при чем; Еву убили, чтобы присвоить результаты исследований!

Краем глаза я следил за Караваевым: тот сидел со смешанным выражением на лице. Радость и недоверие поочередно сменяли друг друга, но чаще появлялась надежда. Улучив момент, когда шум немного стих, он спросил у Коваля громко, чтобы слышали все:

– Сергей Рубенович, кого же вы обвиняете?

– Никого конкретно, – развел руками тот. – Для этого у нас есть следователь. Вячеслав Сергеевич, что скажете вы?

– Для начала скажу, что отсюда никто не выйдет, пока не получит на то моего разрешения. Есть тут комната, где я могу проводить допросы?

Такая комната нашлась, маленький узкий чулан под верхними рядами сидений. Низкий потолок давил, места едва хватило для раскладного стола и пары стульев. Я занял место лицом к двери, включил запись, а затем ко мне один за другим потянулись растерянные ученые. У каждого это проявлялось по-своему: одни вытирали пот с лица и шеи платком; другие улыбались, заискивающе глядя в глаза; третьи злились, накручивая себя и заранее готовясь к противостоянию и ложным обвинениям. Одни входили, обводя помещение отсутствующим взглядом; другие врывались, хлопая дверью; третьи негромко скреблись в пластиковую обивку, прежде чем войти, прокрадывались тенью. Ушли часы, но в итоге дело начало проясняться.

До обнаружения многоклеточных Ева много времени проводила снаружи. Она на скутере забиралась так далеко, что пропадала с радаров, а однажды исчезла на сутки, и поисковые дроны не сумели ее обнаружить. Через несколько часов за ней пришлось отправить всех пятерых оставшихся русалок станции, и Еву нашли почти случайно. Скутера при ней не оказалось, а сама она была серьезно ранена: обожженные кисти рук и часть лица, не закрытую маской, пришлось долго восстанавливать. И при ней обнаружили контейнер, в котором оказались те самые образцы.

После возвращения Ева взялась за работу и почти сразу сделала открытие. Оно буквально поставило всех на уши. Подняли старые записи, и все как одна указывали, что ничего подобного здесь быть не может. На это Коваль заметил, что биомаркеры были обнаружены в струях, что выбрасывались из разломов во льду в космос, еще в самом начале исследования системы Большого Ю, но жизнь на Европе концентрируется у дна, ее мало, и поднимается она конвекционными потоками, а с учетом глубины океана на это может уйти очень много времени. Обнаруженные Евой организмы найдены пока только в одном месте, их мало, и широко распространиться они не успели.

Колоссальное давление у дна не дает воде закипать возле черных курильщиков даже при самых чудовищных температурах. При этом вокруг очень холодно, что позволяет жизни существовать только в узкой полоске с пригодными условиями. Сейчас организованы беспилотные экспедиции для поиска новых очагов, но до сих пор они ничего не обнаружили.

Люди, делившие с Евой лабораторию, рассказали, что русалка предпочитала работать над своим открытием одна и к тому же шифровала результаты. По словам одного из ее коллег, она использовала какой-то особый код; ходили слухи, что такой применяют военные. Она ни подтверждала, ни отрицала этого, но расшифровать ее записи до сих пор не удалось. По поводу работы она ни с кем не говорила, хотя в остальном вела себя как обычно.

Другой коллега отметил, что Ева стала более замкнутой, в кают-компании на общих сборах казалась отчужденной, вечно погруженной в себя.

Третий после недолгих размышлений сказал, что Еву здесь все любили, особенно другие русалки. Хоть и поговаривают, что у них там какие-то свои разборки, но он был уверен, что это обычные рабочие моменты. Ева всегда охотно помогала в работе снаружи, но с появлением в чашках Петри новых питомцев вытащить ее из лаборатории стало очень сложно.

Когда на стул передо мной опустился Пруглов, я спросил в лоб:

– Скажите, почему вы утверждаете, что Ева отправилась к поверхности из-за нехватки людей? Мои данные показывают, что она числилась как дополнительный участник, значит, партия была полной.

– Она вызвалась сама! – Валентин подался вперед, глядя на меня исподлобья. – Сама! У меня все отмечено!

– Я не это имею в виду. Что заставило вас заявить, что вам не хватает людей?

– А это правда! – Он продолжал смотреть мне в глаза, чуть наклонив голову. – Не то чтобы мы тут совсем зашиваемся, но все же я надеюсь, что новых пришлют. Вы насчет оттока кадров в курсе, тогда к чему вопросы? Когда мы найдем новые источники нетипичной жизни, важно, чтобы люди были уже тут, а не только еще готовились к работе!

Спорить с ним я не мог. Пруглов ушел, а его место занял человек, отвечающий за связь. Он рассказал, что за пределами базы Ева общалась в основном с Ромашиным. Выяснилось, что знакомы они были еще до Юпитера, это стало понятно из сохранившихся записей разговоров, которые подняли, когда Ева погибла. Сергей Ромашин и Ева Фишер были сиротами, воспитанниками одного интерната. В морфы подались одновременно, заключили договор, едва только появилась возможность. Оказавшись в системе Большого Ю, часто созванивались.

– Как вы считаете, могли они где-то встречаться? – спросил я.

– Нет, – мотнул он головой, – точно нет. Ева не покидала станции, да и к нам просто так никто попасть не может.

– Может, переписывалась?

– Ну, исходящий трафик был, но опять же шифрованный, и получателя отследить тоже не получится.

Когда он ушел, я открыл запись последнего разговора Евы. Голос русалки оказался слишком высоким для человека, но странно приятным и очень контрастировал с низким голосом Ромашина.

– Привет. Ну как ты?

– Хорошо, как всегда. Копаюсь тут, всю голову сломала, что еще попробовать. У нас может…

– У тебя уже бывало такое, – оборвал Ромашин. – Вспомни Матильду и успокойся.

– Ха-ха, точно, – рассмеялась Ева и после паузы продолжила: – Слушай, не дождусь, когда тут закончу и смогу к тебе наконец вырваться!

– Ну так чем не повод? Заканчивай скорее! Ладно, мне пора, жду встречи.

Обычный пустой разговор, и вроде бы ничего в нем особенного. Я даже отправил запрос об упомянутой Матильде и удивился, получив ответ из местной поисковой системы. Это была всего лишь девочка, с которой Ромашин и Ева общались в интернате. Они не особо дружили, а в какой-то момент Матильду и вовсе перевели в другой интернат. Странным здесь было то, что информация нашлась очень быстро; такое может быть, только если ею уже интересовались и данные, запрошенные на Земле, сохранились на местных серверах. Это могли сделать и после того как изучили разговоры, вот как я сейчас, но на всякий случай я пометил себе изучить вопрос Матильды подробнее.

По результатам опросов мне так и не удалось составить какую-то конкретную картину. Примерно половина коллег Евы имела тот или иной интерес в ее исследованиях, вероятно даже достаточный для убийства. Правда, не удалось пообщаться с другими русалками: они все оказались в полях и возвратиться должны были не раньше следующих суток. Но зато теперь от Евы тянулись две интересные ниточки. Одна вела к Ромашину, после того как я узнал об их связи на Земле. Вторая – к покойному радиоастроному Хоффману через предположение о возможном присутствии на Европе инопланетной разумной жизни. Я сообщил Ковалю, что дело еще не закрыто, пусть присматривается к своим, а я продолжу копать в других местах.

Мне все-таки придется лететь на закрытый спутник. Нужно выяснить, какого рода исследования там проводятся, но для этого требуется допуск. Караваев проводил меня обратно; всю дорогу мужчина молчал, демонстративно не глядя мне в глаза. Когда мы оказались в лифте и он пристегнул мой скафандр к креплениям, я переключился на приватную радиочастоту и спросил:

– Алексей Юрьевич, вы не хотите мне ничего сказать?

Караваев, недолго помявшись, сдавленно прохрипел:

– Я был уверен… что вы разберетесь! Что найдете, кто убил Еву! Кто… – Он рывком притянул себя к креплениям, зазвучал сигнал готовности. Кабина дернулась и поползла, медленно набирая скорость. – У меня только на вас надежда была, а теперь?..

– Ничего еще не закончено, Алексей Юрьевич. Наоборот, мне удалось кое-что прояснить.

– И что же? – В голосе его появилась надежда. – Вы уже знаете, кто это?

– Нет, но думаю, скоро узнаю. Сколько нам до поверхности?

– Что?.. А… Час, не больше.

Я мысленно зарычал. Никогда не привыкну к здешним расстояниям!