На следующий день

 

Пирло делает затяжку и удивляется. Вообще-то кальян он не курит. Никогда. И удивляет его вовсе не то, что сейчас он всё-таки разок затянулся. Ему по-прежнему не нравятся ни вкус, ни запах, ни само ощущение. Впрочем, пусть каждый делает как хочет. Просто кальян — не его история.

Причина удивления совсем в другом. В его гостиной сидят Махмед и Ахмид. Оба покуривают яблочно-мятный табак и ведут себя — и вот это как раз действительно удивительно — так, словно всё происходящее совершенно нормально. Не только курение. Вообще всё. То, что они проводят время вместе. Что сидят у него в квартире, хотя никто ничего не ломает и не крадёт. По крайней мере явно. Но на этом чудеса и не думают заканчиваться.

Ахмид добавляет ещё одно. Похоже, для него это действительно важно: он с трудом поднимается с дивана Пирло, едва не бьётся головой о распахнутое окно, но даже не ругается. Вместо этого — невероятное дело — довольно спокойно приходит в себя, ищет взгляд Пирло, находит его и просто говорит:

— Спасибо, Рамзес. — Он медлит. — Или мне лучше говорить Тони?

Больше ничего.

Но большего никогда и не требовалось. Ахмид протягивает руку. Пирло хлопает по ней своей. Махмед тоже кладёт сверху тяжёлую ладонь. Какое-то мгновение они просто остаются так сидеть.

Три мужчины. Три брата. Три друга.

По крайней мере сейчас и здесь.

И это больше, чем кто-либо из них, вероятно, когда-либо считал возможным.

Отправить