Глава 26
ЯНЫЧАРЫ И ХАРАДЖ В ПРАВОСЛАВИИ

Объясняя ужасы турецкого ига, православные апологеты говорят про «налог детьми» («в янычары») и про дополнительный налог, взимаемый за неправоверие (харадж).

Увы, и то и другое было и в истории православия.

Византийцев волновал вопрос — как быть с пленными, взятыми на территориях, которые в недавнем прошлом были имперскими, потом попали под власть мусульман, а затем были возвращены. Вот есть пожилой пленник. Он уверяет, что в детстве был крещен (или во времена еще греческого владычества, или вскоре после его прекращения, когда христианские традиции пусть на бытовом уровне, но были еще живы), потом принял ислам. Крестить его или нет? Каноны запрещают повторное крещение.

Еще в VIII веке Седьмой Вселенский собор своим 7-м правилом обозначил тему суеверных или притворных крещений. Было запрещало крестить детей у евреев, которые лишь формально объявляли себя христианами.

Новой виток дискуссии был в XII столетии. Антиохийский патриарх Вальсамон в те дни в своем толковании 84 правила Трулльского собора разъяснял, что турки (агаряне — Aγαρηνοί) приводили своих детей к христианским священникам для крещения, смотря на крещение не как на таинство, но как на некое телесное лекарство (διά θεραπείαν σωματικήν):

«Об этом многократно было прение в Синоде. Ибо являлось сомнение, должно ли крестить купленных детей, которые из христианской страны были взяты в плен скифами и агарянами и потом проданы грекам. Некоторые говорили, что они, как взятые в плен из христианской страны, может быть крещены были на месте в младенчестве, и посему не должно опять снова крестить их. Но более держались того мнения, что должно крестить — по той причине, что они сами не знают, крещены ли в младенчестве, и никого, кто бы подтвердил об их крещении, нет. А о тех, которые взяты в плен из страны неверных, определено: крестить таковых безотлагательно, если не показывают свидетели, что они крещены по взятии в плен. — Во дни святейшего патриарха Кир-Луки явились в синоде агаряне и, когда от них потребовали, чтобы они приняли крещение, то они сказали, что уже прежде были крещены в своих странах; а когда их спросили каким образом могло это случиться; то они отвечали, что есть обычай крестить всех детей агарянских у православных священников. Но это не было принято в уважение, ибо они должны были услышать, что крещение, какого ищут неверные у христиан, ищется не с добрым расположением и не с православным намерением, а ради телесного врачевания. Ибо у агарян есть поверие, что дети их подвергаются беснованию и имеют запах свойственный псам, если не примут христианского крещения; и поэтому ищут крещения не как средства, очищающего от всякой душевной скверны и подающего божественный свет и освящение, но как врачества, или заклинания. Некоторые из них говорили, что имеют православных матерей и по их ревности они крещены у православных; но и это не было принято во внимание, потому что не представили свидетелей, которые засвидетельствовали бы это, а они скорее даже осуждены были, как подающие не доброе против себя предположение тем, что неправильно приступают к вере. Почему и было дозволено крестить всех таковых».

Это правило упоминает патриарха Луку Хрисоверга (1157–1170), который для решения вопроса созвал синод. Он постановил, что тех, кто был полонен в землях неверных, надо крестить без разбирательств. Даже детей православных гречанок из тех земель следовало крестить заново, если только нет верных свидетелей тех крестин. Более того, синод вообще отверг детские крещения, совершаемые по суеверным мотивам: в мусульманской Анатолии крещение младенцев было в обычае, ибо, как полагали родители, оно уберегало детей от демонов и избавляло их от «запаха псины» (κατὰ κύνας ὄζειν). Синод постановил, что описанное крещение выполняло функции целебного средства и принималось скорее ради телесного попечения, но не духовного очищения и обретения правой веры. Соответственно, такое крещение агарян признавалось недействительным.

В XIV веке канонист Матфей Властарь добавил новые детали относительно обычаев агарян, крестивших своих детей: «У весьма многих из агарян есть обычай — своих новорожденных младенцев обрезать не прежде, чем христианские священники, состоящие у них в подданстве, хотя и против воли, принуждены будут их окрестить» (Синтагма. Буква В. Глава 3-я — о крещаемых младенцах агарянских). А «в сомнительных случаях несомненное должно человеколюбиво одерживать победу», то есть крестить.

Итак, «В Византии было обыкновение просвещать святым крещением мальчиков-магометан, взятых в плен во время войн с неверными».

У этих детей была и армейская утилизация: «К концу XIII в. основное различие между полевыми армиями и провинциальными гарнизонами состояло в том, что первые комплектовались в основном наемниками или содержались за счет попечительства (пронойи), а вторые содержались в основном за счет фискальных льгот. Но в то же время наблюдается и постепенное снижение числа наемников из Европы, причем «латинян» вытесняют турки, впоследствии игравшие более заметную роль, причем многие из таких наемников относятся к числу tourkopouloi, «туркопулов», как именовали крещеных турок».

Не иначе и в России.

Указ царя Петра от 19 января 1722 года предписывал «Рекрут брать с Мордвы и Черемисы так, как с Русских, а Татар брать малолетних, а именно: в Гарнизоны от 10 до 12 лет, из которых употреблять в денщики Генералам и Штабу третью долю, также и в матросы некоторую часть».

Сенатор князь М. Щербатов в 1777 году не скрывал: «Правительство уже давно старалось не начиная явного гонения, однако, даванием награждений и избавлением от достойного наказания тех, которые крестятся, умножить христиан и уменьшить магометан; и даже до того доходило, что брали малолетных детей, которых крестили и обучали в школах христианскому закону… Школы, в которые брали малолетних магометан, не токмо не способствовали к распространению веры, но паче в ненависть ее приводили, ибо духовный российский чин, под чьим ведением сии школы состояли, толь злоупотребления чинил, что большая часть оных отроков помирали, а и другие исполненные огорчения и неизученные христианскому закону выходили».

Аналогична была и судьба еврейских «кантонистов».

Кантонистами в 1805–1856 годах в России называли несовершеннолетних солдатских сыновей, числившихся с рождения за военным ведомством, а также взятых принудительно в кантонисты малолетних бродяг, детей евреев, раскольников, польских повстанцев, цыган и прочих.

«Евреи, согласно указу императора Николая I о введении для них натуральной воинской повинности (26 августа 1827), принимались к призыву с 12 лет. Еврейские дети-рекруты до 18 лет направлялись в батальоны кантонистов, откуда большинство их попадало в школы кантонистов. Квота призыва для еврейских общин составляла десять рекрутов с одной тысячи мужчин ежегодно (для христиан — семь с одной тысячи через год). Военной службе евреев власти придавали особое значение как «воспитательной» мере, направленной на искоренение в их среде „фанатизма‟, то есть на обращение их в христианство. Именно поэтому еврейских детей направляли в особенно суровые по режиму школы кантонистов, причем в самые отдаленные от губернии, а отданных в села „для прокормления‟ поручали рьяным хозяевам, которым вменяли в обязанность обращать подопечных. «Воспитание» начиналось еще по пути в батальон кантонистов. Начальников партии ждала награда за каждого новообращенного, и часто моральное и физическое „воздействие‟ офицеров, „дядек‟-унтеров и конвоиров сводило около половины партии в могилу. В школе кантонистов еврейским детям запрещалось переписываться с родными, говорить на родном языке и молиться, у них отбирали и сжигали , , молитвенники. Основным предметом, наряду с военной муштрой, обучением грамоте и счету, был «закон Божий». В 1843 г. правительство усилило меры по обращению кантонистов в христианство, и выкрест — профессор Петербургской духовной академии В. А. Левисон по приказу обер-прокурора Протасова составил для этой цели специальный «Катехизис». Противившихся крещению лишали еды, сна, пороли, окунали в воду до обмороков и утраты слуха, выставляли раздетыми на мороз и т. п. Устоять могли немногие, главным образом дети старшего возраста. Часты были случаи самоубийства кантонистов, порождавшие легенды. Так, легенда 1840-х гг. о том, как на военном параде в Казани загнанные в Волгу для крещения кантонисты в присутствии Николая I утопились, имела в основе факт самоубийства двух кантонистов при массовом крещении в реке, описанный в балладе немецкого поэта Людвига Виля (1807–82). Принявшие христианство получали 25 рублей и ряд льгот, хотя первые пять лет были ограничены в получении должностей. Случалось, что кантонист, достигший 18 лет, при переводе в часть регулярной армии заявлял, что хочет вернуться в иудаизм. За это его подвергали всяческим наказаниям до тех пор, пока он не отказывался от своего заявления. Многие крещеные кантонисты продолжали оставаться втайне верными иудаизму, а некоторые возвращались к нему после окончания службы. Но если об этом узнавали власти, виновный ссылался в монастырь «для исправления» или привлекался к суду. В Выборге группа бывших кантонистов (крещеных) за возвращение в иудаизм была в 1863 г. арестована и подвергнута пыткам. Известен также целый ряд судебных процессов 1870–80-х гг. по обвинению «в отпадении от православия»: дела И. Кацмана (1870), М. Айзенберга (А. Антонова, 1880), Я. Терентьева (Л. Либера, 1881) и др».

При переезде из Перми в Вятку Герценвстретил эшелон еврейских детей-кантонистов:

«Пожилых лет, небольшой ростом офицер, с лицом, выражавшим много перенесенных забот, мелких нужд, страха перед начальством, встретил меня со всем радушием мертвящей скуки.

— Кого и куда вы ведете?

— И не спрашивайте, индо сердце надрывается; ну, да про то знают першие, наше дело исполнять приказания, не мы в ответе; а по-человеческому некрасиво.

— Да в чем дело-то?

— Видите, набрали ораву проклятых жиденят с восьми-девятилетнего возраста. Во флот, что ли, набирают — не знаю. Сначала было их велели гнать в Пермь, да вышла перемена, гоним в Казань. Я их принял верст за сто; офицер, что сдавал, говорил: „Беда, да и только, треть осталась на дороге‟ (и офицер показал пальцем в землю). Половина не дойдет до назначения, — прибавил он.

— Повальные болезни, что ли? — спросил я, потрясенный до внутренности.

— Нет, не то, чтоб повальные, а так, мрут, как мухи; жиденок, знаете, эдакой чахлый, тщедушный, словно кошка ободранная, не привык часов десять месить грязь да есть сухари — опять чужие люди, ни отца, ни матери, ни баловства; ну, покашляет, покашляет, да и в Могилев. И скажите, сделайте милость, что это им далось, что можно с ребятишками делать?

Я молчал.

— Вы когда выступаете?

— Да пора бы давно, дождь был уже больно силен… Эй ты, служба, вели-ка мелюзгу собрать!

Привели малюток и построили в правильный фронт; это было одно из самых ужасных зрелищ, которые я видал, — бедные, бедные дети! Мальчики двенадцати, тринадцати лет еще кой-как держались, но малютки восьми, десяти лет… Ни одна черная кисть не вызовет такого ужаса на холст. Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли они в неловких, толстых солдатских шинелях с стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный, жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо ровнявших их; белые губы, синие круги под глазами — показывали лихорадку или озноб. И эти больные дети без уходу, без ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с Ледовитого моря, шли в могилу» (Былое и думы. Ч. 1, гл. 13).

При этом спустя полтора века Надежда Яковлевна Мандельштам пишет архиепископу Иоанну Шаховскому: «12.5.1979. Рада Вам сообщить, что я верующая (православная в поколении) — дед со стороны отца был кантонистом (читали у Лескова?). Церковна с детства. По национальности я еврейка. Мандельштам тоже был верующим. Он крестился не из-за университета, как пишут у вас, а потому что не мог жить без Христа».

Имеется в виду рассказ Лескова «Владычный суд» о еврее, который искал своего сына-кантониста.

… «И был пот Его, как капли крови, падающие на землю». Эту строку из Лк. 22, 44 мы слышим в храмах на Страстной. Это гематидроз (я упоминал об этом явлении в своих лекциях о Туринской плащанице и о страданиях Христа).

А вот описание этой боли в упомянутом рассказе Николая Лескова:

«… все мы, при всем нашем несчастном навыке к подобного рода горестям и мукам, казалось, были поражены страшным ужасом этого неистового страдания, вызвавшего у этого бедняка даже кровавый пот. Да, эта вонючая сукровичная влага, которою была пропитана рыхлая обертка поданных им мне бумаг и которою смердели все эти „документы‟, была не что иное, как кровавый пот, который я в этот единственный раз в моей жизни видел своими глазами на человеке. По мере того как этот, „ледеви не утопший и ледеви не сгоревший‟, худой, изнеможенный жид размерзался и размокал в теплой комнате, его лоб, с прилипшими к нему мокрыми волосами, его скорченные, как бы судорожно теребившие свои лохмотья, руки и особенно обнажившаяся из-под разорванного лапсардака грудь, — всё это было точно покрыто тонкими ссадинами, из которых, как клюквенный сок сквозь частую кисею, проступала и сочилась мелкими росистыми каплями красная влага… Это видеть ужасно! Кто никогда не видал этого кровавого пота, а таких, я думаю, очень много, так как есть значительная доля людей, которые даже сомневаются в самой возможности такого явления, — тем я могу сказать, что я его сам видел и что это невыразимо страшно. По крайней мере это росистое клюквенное пятно на предсердии до сих пор живо стоит в моих глазах, и мне кажется, будто я видел сквозь него отверстое человеческое сердце, страдающее самою тяжкою мукою — мукою отца, стремящегося спасти своего ребенка… О, еще раз скажу: это ужасно! Пышные белокурые волосы последней шотландской королевы, мгновенно поседевшие в короткое время, когда „джентельмены делали ее туалет‟ и укладывали страдалицу на плаху в большой зале Фодрайнгенского замка, не могли быть страшнее этого пота, которым потел этот отец, бившийся из-за спасения своего ребенка. Я невольно вспомнил кровавый пот Того, Чья праведная кровь оброком праотцов низведена на чад отверженного рода, и собственная кровь моя прилила к моему сердцу и потом быстро отхлынула и зашумела в ушах».

Это — о поиске украденного сына (хотя и украденного по закону и законной православной властью).

Так что янычары — это не совсем турецкое изобретение. В данном случае янычары это прежде всего «украденные дети», оторванные от религии их семьи и силой обращенные в религию рабовладельца. Как их дальше использовали — на кухне, в спальне или в казарме, разрешалось или нет им жениться — дело десятое.

И, значит, турки «вернули» грекам их изобретение. Всё однажды возвращается… Жаль, что не всегда — к тем, кто нагадил.

Выходит, еще одно «отличие» христиан от мусульман стирается…

То же можно сказать при разговоре о харадже — налоге, который мусульманские власти собирали за инаковерие. В 1700 году знаменитый ученый иерусалимский патриарх Досифей предлагает царю Петру Алексеевичу (в связи со взятием Азова) перенять исламскую систему обложения налогами иноверных подданных. Мол, какой харадж турки взимают с христиан у себя, такой же налог православный царь должен брать со своих исламских подданных. Если кто не станет платить такой налог — того следует объявлять христианином. «И буде такой учинится худой христианин, однакож сын его добрый христианин будет».

Царь Петр собирал такой дополнительный налог со своих не вполне православных (по его мнению) подданных — со старообрядцев. Так что моральных отличий между правителями «Святой Руси» и «неверными агарянами» не было.

При этом исламский харадж гораздо более оправдан. Мусульмане объясняли: по их закону на госслужбе и в армии может находиться лишь правоверный. А мир — это благо для всех. Поэтому было бы несправедливым если бы защищали его только мусульмане. Но раз христиане не могут защитить общую родину службу в армии — пусть они хотя бы дополнительно ее оплачивают. Сегодня и в России эта тема порой всплывает в виде вопроса о том, а не разрешить ли легальную покупку освобождения от призыва.

* * *

Ранее мы говорили прежде всего о применении церковной силы по отношению к чужим (язычникам, мусульманам, еретикам).

Во втором томе мы обратимся к методам установления внутрицерковного единомыслия уже обращенной «паствы» — как это было в России.

Отправить