Глава 6
Бунге поднялся на пятый этаж, остановился перед обшарпанной деревянной дверью и вдавил кнопку звонка секунд на тридцать, чтобы убедить хозяина квартиры в твердости своих намерений.
За дверью послышались шаркающие шаги. Щелкнул замок, дверь открылась, и на пороге обнаружился столетний старик, завернутый в старый, застиранный махровый халат с лоснящимися рукавами. Когда-то старик был высок и статен, но годы обошлись с ним жестоко, согнули его спину, выбелили и проредили его волосы, оставили глубокие борозды морщин на покрытой старческими пятнами коже. Встретишь такого на улице и удивишься, как он в принципе жив до сих пор.
— Здравствуй, князь, — сказал Бунге.
Старик молча повернулся к нему спиной и ушел вглубь квартиры. Бунге последовал за ним, не забыв прикрыть дверь.
В комнате было не прибрано, там пахло старостью, табаком и прокисшими продуктами, у менее подготовленного человека от этого запаха сразу бы начали слезиться глаза. На всех горизонтальных поверхностях лежал слой пыли, которую никто и не думал вытирать.
Шторы были задернуты, окна закрыты. У Бунге эта комната вызывала стойкие ассоциации со склепом, причем родственники покойного то ли тоже все померли, а то ли просто забили и перестали его навещать уже много лет назад.
Бунге нравилось сюда приходить. Он считал нынешнее положение князя закономерным итогом. В каком-то смысле князь был уже мертв, просто его организм каким-то образом сумел проигнорировать этот факт.
Князь сел в старое глубокое кресло и утонул в нем, в полумраке комнаты сделавшись почти невидимым. Бунге подвинул себе стул.
— Зачем ты пришел, Бруно?
— Не называй меня так.
— Почему? Ты стыдишься всего того, что натворил под этим именем?
— За всю свою жизнь я не сделал ничего такого, что не был бы готов повторить, — сказал Бунге.
— Мне всегда импонировала твоя целеустремленность, — сказал князь. — Твой молодецкий напор. Твоя перманентная уверенность в собственной правоте. Отчего же тогда ты не желаешь слышать это имя?
— Потому что некоторым вещам лучше оставаться в прошлом, — сказал Бунге. — Ты должен понимать это, как никто другой, князь.
— О, поверь мне, я понимаю, — сказал князь. — Так ты решил нанести мне визит, чтобы поговорить о прошлом?
— Нет, о настоящем. Кто-то режет ваш молодняк, князь, — Бунге провел большим пальцем себе по горлу. — В буквальном смысле режет. Пока два случая, но мои соколы уверены, что их будет больше. Возможно, сильно больше.
— Можешь назвать имена?
Бунге назвал.
— Никогда не слышал таких фамилий. Сидоров, Телегин… в наши времена такие фамилии носил только плебс. И что, они действительно были сильны?
— Пятая категория, — сказал Бунге.
— Перхоть, — сказал князь презрительно. — Грязь из-под ногтей. В старые времена считалось позором, когда в роду появлялся ребенок с таким низким потенциалом, и если ему так и не удавалось показать себя, обычно его отлучали и от дома, и от фамилии. И, разумеется, лишали наследства.
— А ты никогда не думал, что, в том числе именно из-за таких решений старые времена закончились для вас такой катастрофой? — поинтересовался Бунге.
— Род должен быть силен, — сказал князь.
— Но пушки оказались сильней.
— Порох, — сказал, как выругался, князь. — В свое время мы потратили множество усилий, чтобы это адское изобретение никогда не получило широкого распространения.
— И Китай до сих пор до конца не оправился от бесконечных колониальных войн, — согласился Бунге.
— Я слышал, вы успешно помогаете ему… оправиться, — сказал князь. — Так успешно, что когда-нибудь он сможет стать угрозой для вас самих.
— Не станет, — сказал Бунге. — По крайней мере, до тех пор, пока у нас есть общий внешний враг.
— Да, это удобно, — согласился князь. — Когда у вас там Третья Мировая по расписанию?
— Не в этом десятилетии.
— Жаль, — сказал князь. — Похоже, не доживу. Хотелось бы увидеть, как вы разрушите этот мир в труху.
— Именно из-за таких перспектив открытого противостояния и не будет, — сказал Бунге.
— Блажен, кто верует, — сказал князь. — Всегда найдется человек, для которого идея будет превалировать над здравым смыслом и трезвым расчетом. У вас же даже песня такая есть. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем», так ведь? И как, у тебя получилось, Бруно? Уже стал всем? Или тебя всегда интересовала только первая, там, где про разрушение?
— Тогда было сделано то, что нужно было сделать, — сказал Бунге.
— Нужно кому?
— Получается, что всем, кроме вас, — сказал Бунге. — К чему сейчас об этом, князь?
— Считай, что это просто старческое брюзжание. Двое убитых, говоришь? А тебе что за печаль? Была бы твоя воля, ты бы нас всех голыми руками передавил.
— А оно мне надо? — дружелюбно спросил Бунге. — Сами передохнете.
— Что ж, примерно такого отношения я от тебя и ожидал, — сказал князь. — Чем же тогда тебе не угодили эти убийства?
— Моя теперешняя работа заключается в том, чтобы в городе было спокойно, — сказал Бунге. — Убийства этому не способствуют.
— Иронично, — сказал князь. — Ведь раньше ты занимался тем, что сеял бурю.
Бунге пожал плечами.
— Я тоже постарел.
— И что, даже иногда не возникает желания снова шашкой помахать? Впрыгнуть в седло, подать сигнал трубачу, развернуть красные флаги?
— Я пришел сюда не для того, чтобы разговаривать обо мне, о тебе, о славных прошлых временах и России, которую вы потеряли, — сказал Бунге. — У нас есть соглашение, и я хочу, чтобы ты выполнил свою часть.
— Мне ничего неизвестно об этих двоих и том, кто их убил, — сказал князь.
— Выползи в свет, наведи справки, задай вопросы, — сказал Бунге. — Может быть, кто-нибудь что-нибудь слышал. Я же знаю, что у тебя до сих пор есть связи в вашем сообществе.
— Наше сообщество… Что от него осталось, Бруно? Жалкая тень былого.
— Если все так пойдет, то вас останется еще меньше, — заметил Бунге.
— Я задам вопросы, — пообещал князь. — Приходи через два дня.
— Я приду завтра, — сказал Бунге, не делая ни малейшей попытки подняться со стула.
— Говоришь, они оба были молоды?
— Да, — сказал Бунге.
— Ты что-нибудь слышал про «Перо орла»?
— А должен был?
— Может быть, и нет, — сказал князь. — Это новое молодежное движение, оно возникло всего пару недель назад, наверное, поэтому до вашего ведомства информация еще не дошла.
Новые молодежные движения возникали по десятку в год, и так же быстро пропадали, когда на них проходила мода. В большинстве случаев комитет наблюдал за ними, но не вмешивался: молодежи надо было куда-то канализировать бьющую через край энергию.
Принципы, по которым объединялись молодые люди, могли быть самыми разными, и это был не первый случай, когда свое движение пытались создать «бывшие». Как правило, до каких-то радикальных действий все это не доходило.
— Реваншисты? — уточнил Бунге.
— В каком-то роде, — сказал князь. — Юные бездарности, ностальгирующие о том, чего никогда не видели, о величии, которое не застали. Если ты ищешь связи между жертвами, то возможно, что «перышки» сумели завербовать их обоих.
— Сколько их сейчас?
— Несколько десятков, как я слышал.
Мало, подумал Бунге. Если они объединились всего пару недель назад и соблюдают хотя бы минимальные меры предосторожности, нет ничего удивительного, что в Седьмом отделе о них еще не слышали. Но все равно надо сказать своим, что они совсем перестали мышей ловить.
— Кто за ними стоит?
— Не веришь в самоорганизацию молодежи? В мое время человека не воспринимали всерьез, если он не участвовал в парочке тайных обществ.
— И за каждым из них кто-то стоял, — сказал Бунге.
Как правило, кто-то взрослый, достаточно циничный и преследующий цели, которые были довольно далеки от декларируемых.
— Я слышал только одну фамилию, — сказал князь. — Абашидзе.
— Дато? — удивился Бунге. — Он, вроде бы, с две тысячи третьего тихо сидел.
Князь лишь развел руками.
Дато Абашидзе происходил из рода грузинских князей, принадлежал к четвертой категории и обладал не слишком распространенным даром целительства. Он получил медицинское образование, но, по сути, это был мелкотравчатый шарлатан, подрабатывавший на полставки сразу в нескольких столичных больницах. В две тысячи третьем он проходил по «делу врачей», был переквалифицирован в свидетели и отделался легким испугом. С тех пор Бунге о нем ничего не слышал.
В представлении Бунге Абашидзе не тянул на организатора ничего серьезнее петушиных боев, зато видный, представительный, с хорошо подвешенным языком грузин мог послужить кому-то отличной ширмой.
По большому счету, князь и сам был тем еще реваншистом. И то, что он с такой легкостью сдал Бунге новообразованное движение, свидетельствовало, что он совершенно не верит в успех «перышек». Даже не в успех, а в то, что они смогут добиться мало-мальски значимых результатов.
— Что ж, это было небесполезно, — признал Бунге.
— Я сказал, ты услышал.
Даже если новая организация не имеет никакого отношения к смертям Сидорова и Телегина, ее все равно стоило взять на заметку. И выяснить, кто ей руководит на самом деле.
— Есть еще какие-нибудь новости, о которых мне следует знать? — поинтересовался Бунге.
— Вряд ли, — сказал князь. — В основном у нас тихо, как на погосте.
— Поэтому в прошлом месяце мой отдел был завален работой, — сказал Бунге.
— Так это залетные, — сказал князь. — Как сейчас принято говорить, гастролеры. Они ко мне отмечаться не ходят.
— А Абашидзе, получается, зашел и отметился?
— Разумеется, нет. Ему прекрасно известно, что мы птицы разного полета.
— Тогда кто твой источник?
— Я, как ты знаешь, покровительствую нескольким молодым людям, — сказал князь. — Обычное наставничество, житейские советы, все в таком духе. Абашидзе приходил с предложением к одному из них.
— К которому?
— А это имеет значение?
— Не имеет, — согласился Бунге. — Если понадобится, сам выясню.
— Занятно видеть тебя в роли ищейки, Бруно.
— Ты тоже уже не тот, каким был раньше.
Бунге прекрасно знал, каким человеком был его нынешний собеседник в старые времена.
Он был дворянином и офицером, красавцем мужчиной, светским львом и любимцем женщин. Он был грозной боевой единицей, по сегодняшней классификации, которой в те годы еще не существовало, ему была бы присвоена вторая категория.
Сейчас он выглядел столетним стариком, но на самом деле ему было больше.
В смутные годы, когда уже стало очевидно, что дальше драться бесполезно, и война проиграна, он мог бы уехать в эмиграцию, как поступило большинство уцелевших дворян, и осесть где-нибудь в Вене, Париже или Берлине, или, быть может, в Женеве, но он остался.
Заявил, что его род всегда был связан с Россией, и его долг заключается в том, чтобы служить своей стране, несмотря ни на что.
Это поставило его в сложное положение. Уехавшие окрестили его предателем. Новые власти, на словах приветствовавшие такое решение, потому что стране как никогда нужны были военные специалисты, так как внешние враги никуда не делись, напротив, они готовы были воспользоваться неразберихой в стране, чтобы откусить у нее кусок, на деле все равно не могли ему безоговорочно доверять.
Он отказался применять силу рода, что тоже вызвало неудовольствие новой власти, но, по-большому счету, ценен он был не этим. Он был отличником Императорской военной академии, он был кадровым военным, он понимал в тактике, стратегии и логистике куда больше, чем многие новоявленные генералы, и очень быстро сумел адаптировать свои знания к новым условиям. Он служил честно.
Он учил, объяснял, организовывал. Он завоевал авторитет в военной среде, он пользовался заслуженным уважением, но сам уважал немногих и никогда не стеснялся высказывать свое отношение к новому руководству страны. В эпоху большой чистки он попал в лагеря и отсидел там целых семь лет, унесших с собой остатки его молодости и красоты. Он сидел бы там и дальше, но началась Вторая Мировая, и войска кайзера маршем шли по советской земле. Красной армии требовались толковые офицеры, и она была готова брать их где угодно.
А он был готов воевать.
Сначала он командовал ротой штрафбата. Потом батальоном. Искупил кровью, получил полк, почти дошел до Берлина, но в начале весны был переброшен на Дальний Восток и еще полгода участвовал в боях на Квантунском полуострове. После войны еще десять лет командовал там гарнизоном.
Когда сменилось поколение власти, кто-то вдруг вспомнил, что он-то, в общем-то, из бывших, и его отправили в отставку. Он вернулся в Москву, преподавал французский и немецкий языки, но потом его уволили и оттуда. Следующие десятилетия он перебивался временными работами, прыгал с места на место, и, хотя у него и была такая возможность, так и не уехал, заявив, что твердо намерен умереть в России, несмотря на то, во что она, по его мнению, превратилась.
Сейчас он превратился в бледную тень самого себя, и вряд ли кто-нибудь, встретив его на улице, мог бы представить его прежнего. Понять, что за человеком он был.
А был он врагом, причем одним из самых опасных — врагом не только классовым, но идейным и идеологическим, однако, принятыми когда-то решениями заслужил уважение Бунге.
— Времена меняются, — сказал князь. — Знаешь, зачем ты приходишь сюда снова и снова?
— За оперативной информацией.
Князь покачал головой.
— Ты видишь во мне родственную душу, Бруно.
— Вот уж нет.
— Мир изменился, и только мы с тобой остались прежними, — сказал князь. — Мы — пережитки былой эпохи. Мы — динозавры, Бруно, динозавры в мире, который теперь принадлежит млекопитающим. И хотя среди них тоже есть хищники, ни один волк, тигр или лев не сравнятся с реликтовым чудовищем вроде тиранозавра.
— Мы разные, — сказал Бунге.
— Это исключительно внутривидовые отличия, — сказал князь. — Суть одна. Мы с тобой оба — анахронизмы. И поскольку мы оба не верим в сегодняшние лозунги, в эту свободу, равенство и братство, и не просто не верим, а точно знаем, что за ними стоит, мы с тобой прекрасно понимаем друг друга и можем говорить откровенно.
— Ты ошибаешься, князь, — сказал Бунге.
— Люди не равны. Люди не свободны. Ваш мир так же далек от идеала, как и наш. Вы смели одну элиту и возвели на ее место другую.
— Отчасти ты прав, — согласился Бунге. — Но нынешние мне нравятся больше. По крайней мере, они не приказывают засечь кого-нибудь на конюшне, не пользуются правом первой ночи и не охотятся на людей развлечения ради.
— Ты описываешь крайние случаи.
— Довольно распространенные.
— Да, отчасти ты прав, — сказал князь. — Млекопитающие оказались менее кровожадными, но я не уверен, что это их заслуга. Возможно, просто масштаб не тот, поэтому злодеяния и измельчали. Благодеяния, впрочем, тоже. И подобным образом дела обстоят не только у нас, иначе страну бы уже поглотили внешние силы.
— У внешних сил достаточно проблем и без противостояния блоков, — заметил Бунге.
— К этому ты тоже приложил руку?
— Ты же знаешь, как все устроено, князь. Это долгая партия и никто не согласится на ничью.
— Похоже, что мы еще даже не в эндшпиле, — согласился князь.
Поднимаясь на ноги, Бунге оперся о стол и случайно смахнул на пол стопку старых газет. Когда он наклонился, чтобы их подобрать, в спине что-то отчетливо щелкнуло.
— Оставь все как есть, Бруно. Не хватало еще, чтобы ты отдал концы на моей жилплощади. Меня в очередной раз начнут таскать по допросам, а я уже слишком стар для лагерей.
— Может, мне позвонить в соседнюю школу, чтобы над тобой пионеры шефство взяли? — поинтересовался Бунге, собирая разлетевшиеся газеты. — Эти, как их… тимуровцы.
— Не стоит утруждаться, — сказал князь.
— Ну, так-то ты ветеран войны все-таки.
— Как ты там говорил, Бруно? — спросил князь. — Некоторым вещам лучше оставаться в прошлом. Скоро мы с тобой оба останемся в прошлом. Такова участь динозавров.
