Глава 19
В небольшой толпе встречающих в международном терминале аэропорта «Шереметьево» выделялись несколько сотрудников «Интуриста». Издалека они выглядели однояйцевыми близнецами — высокие стройные юноши в белых рубашках, черных брюках и идеально начищенных туфлях. Все аккуратно подстрижены, гладко выбриты и держат в руках таблички с именами прибывающих гостей.
Бунге нашел табличку с надписью «доктор Хуан Диего Камара», сунул ее носителю удостоверение под нос и требовательно протянул руку. Молодой человек табличку не отдал, а вместо этого продемонстрировал свое удостоверение.
— Я вообще-то при исполнении, товарищ полковник.
— А я, по-твоему, просто погулять вышел? — спросил Бунге. — Давай сюда, лейтенант.
— А мне тогда что делать, товарищ полковник?
— Передать объект «наружке» и идти сочинять рапорт на злобного начальника Седьмого отдела, деспота и самодура, — сказал Бунге. — Выполнять, лейтенант.
— Так точно, товарищ полковник, — сквозь зубы процедил молодой человек, вручил Бунге табличку и побрел в сторону выхода, доставая телефон.
Бунге перевернул табличку, выудил из кармана зеленый маркер, начертал на чистом листе «hijo de puta» и встал в один ряд с встречающими.
Несколько молодых людей улыбнулись (видимо, они знали испанский), основная же толпа не обратила на Бунге и его инсталляцию никакого внимания.
Прибывшие гости страны прошли таможенный контроль и принялись тонкой струйкой вытекать из дверей международной зоны прилетов. В первых рядах шествовал пожилой испанский гранд. Он был воплощением элегантной старости — стройный, смуглый, седой, облаченный в белоснежный льняной костюм. В правой руке он держал трость с тяжелым набалдашником, в левой — довольно объемистый кожаный саквояж.
Гранд остановился напротив Бунге и поставил саквояж на пол.
— Я никогда не стеснялся своей матери, — сообщил он на чистом русском языке. — Тем более, что она давно умерла. Тебя разжаловали, Зигфрид? Это работа не для полковника.
— Я вызвался добровольцем, Хавьер.
— Очень на тебя похоже, — хмыкнул испанец. — Возьмешь мои вещи?
— А я похож на носильщика?
— Ты мог бы сделать это добровольно.
— Заходить так далеко я не собирался.
Гранд улыбнулся, продемонстрировав идеальную работу дорогих испанских стоматологов, подхватил саквояж и оперся на трость.
— Хотя бы до города-то довезешь? Я бронировал номер в гостинице «Москва».
— Могу до метро подбросить, — сказал Бунге.
— Уже неплохо, — согласился Хавьер. — Надеюсь, ты припарковался не очень далеко отсюда. В моем возрасте уже трудно ходить на большие расстояния.
— Не прибедняйся, — сказал Бунге. — Ты вдвое моложе меня.
— Но годы были ко мне не так благосклонны.
Они вышли из здания аэропорта. Бунге припарковал свой внедорожник прямо перед выходом, озаботившись тем, чтобы положить спецпропуск под лобовое стекло во избежание принудительной эвакуации. Хавьер бросил свой саквояж на заднее сиденье, а трость прихватил с собой, усевшись рядом с Бунге.
Полковник завел машину и двинул к выезду. Почти сразу же за ними последовала черная «волга» с ведомственными номерами. Торжественный комитет по встрече не желал выпускать испанского гостя из вида.
Бунге приоткрыл окно и закурил сигарету. Предложил пачку испанцу, тот отказался.
— Я бросил, Зигфрид. Ученые доказали, что курение вредно и ведет к преждевременной смерти.
— Разве ты собрался жить вечно? — поинтересовался Бунге.
— На тот свет я точно не тороплюсь. Корона все еще нуждается в моих услугах.
— Кстати об этом, — сказал Бунге. — Зачем ты здесь, Хавьер?
— Прибыл для участия в конференции, разумеется, — сказал тот, озвучив официальную причину визита. — Медицинской, кажется. Ты же помнишь, кто я по первому образованию?
— Сколько продлится конференция?
— Три дня, — сказал Хавьер. — Но мне всегда нравился этот город, так что я могу задержаться и дольше. Посмотреть, что тут изменилось со времен последнего моего визита.
— Много чего изменилось, — сказал Бунге. — Царя свергли, дворян перебили.
— Не жалеете?
— Ни капельки.
— Понимаю. Откровенно говоря, я удивлен, что ты все еще здесь, Зигфрид.
— А где я должен быть?
— В Африке или Южной Америке, — сказал Хавьер. — Выращивать новых повстанцев, устраивать колониальные войны. Или вы отказались от идеи мировой революции?
— Мы не отказались, — Бунге стряхнул пепел в окно. — Но я уже слишком стар для этих игр.
— Неужели совсем не тянет?
— Ни капельки, — сказал Бунге. — Мне и здесь работы хватает.
— Сидишь в кабинете, отдаешь распоряжения, слушаешь доклады подчиненных?
— Что-то вроде того.
— Тогда как мы с тобой оказались в одной машине?
— Это просто дань вежливости, — сказал Бунге. — Решил лично поприветствовать старейшего из живущих врагов.
— Так уж прямо и старейшего? — удивился Хавьер. — А как же сэр Реджинальд?
— Он умер полгода назад в своем поместье в Девоншире.
— От чего?
— К моему превеликому сожалению, от старости, — сказал Бунге. — Странно, что ты этого не знал.
— Я перестаю интересоваться людьми в тот момент, когда они выходят из игры, — сказал Хавьер. — Преимущество долголетия в том, что ты можешь просто пережить всех своих врагов, так? И какие при этом ощущения?
— Не всех, — сказал Бунге. — Ты еще жив.
— Но все-таки?
— Это так не работает, ты же знаешь, — сказал Бунге. — Старые враги уходят, мелкие расклады при этом меняются, но основная игра остается прежней, и в ней все время появляются новые игроки.
— И только ты все время на поле.
— Это не продлится вечно, — сказал Бунге.
— Но ведь ты наверняка хотел бы посмотреть финальный счет на табло.
— А кто бы не хотел?
— Я пас, — сказал Хавьер.
— Нельзя настолько не верить в победу своей команды.
— Дело не в этом. С некоторых пор меня больше привлекает сам процесс.
— Твой работодатель в курсе, что ты потерял веру?
Хавьер пожал плечами.
— Я справляюсь. Большее Его Величество не интересует, — сказал он. — Знаешь, Зигфрид, с возрастом я стал очень сентиментален, и поэтому не хочу дожить не то, что до финала, но даже до эндшпиля. Ведь окончательная победа любой из сторон обернется миллионами мертвецов.
— Это если победите вы. Мы не столь кровожадны.
— А сколько народу вы положили во имя построения своей утопии?
— Это было необходимо, — сказал Бунге.
— И если это будет необходимо, вы сможете сделать это и во второй раз, так? — спросил Хавьер. — И самое смешное, что вам это не очень-то и помогло. Я вижу тенденцию последних лет. Люди ведь все равно не стали равными, и вы так и не сумели окончательно победить сословное общество, просто одно сословие у вас сменилось другим. Была аристократия, стала партийная номенклатура. Дворцы стали пониже, а хижины немного просторней, но суть ведь осталась прежней. Кто-то наверху, кто-то внизу. Или ты отрицаешь сам факт существования элит?
— Между прошлой и нынешней элитами огромная разница, — сказал Бунге.
— Не такая уж и огромная, как тебе кажется из окна твоего кабинета, — сказал Хавьер, и с каждым словом голос его становился все более и более вкрадчивым. — И с годами она, эта разница, будет становиться все меньше, и не важно, владеют ли власть имущие молниями, повелевают огнем или способны прозревать будущее. Происхождение власти может быть разным, но природа всегда одна, и те, кто обладают властью, не любят ей делиться. Я же наблюдаю за тем, что у вас происходит сейчас. Старая гвардия уходит, а все ваши новые секретари, председатели, министры и прочие высокосидящие двигают на руководящие должности своих детей…
— Не все. И мы с этим боремся.
— Ладно, не все, но большинство. Получается не у всех, но пытаются многие, так что тенденция очевидна. Как это у вас называется? Продвинуть по партийной линии? И как ты назовешь этот процесс, Зигфрид, если не зарождением новой аристократии? По историческим меркам ваше государство еще слишком молодо, но лет через тридцать или, может быть, пятьдесят, когда структура окончательно кристаллизуется, ты убедишься в правоте моих слов.
— Ты приехал в Москву, чтобы читать мне лекции?
— Ты сам напросился, — сказал Хавьер.
— Отличие прошлой и нынешней элит еще и в том, что нынешнюю при необходимости будет гораздо проще снести, — сказал Бунге.
— Я рад, что в душе ты до сих пор остался романтиком, — улыбнулся испанец.
— Я знаю о твоих талантах, Хавьер, но на меня эти фокусы не действуют, — сказал Бунге.
— О чем ты? — испанец театрально всплеснул руками и чуть не выронил придерживаемую ими трость. Успел поймать ее в последний момент, когда тяжелый набалдашник оказался всего в нескольких сантиметрах от стекла пассажирской двери.
— Там есть клинок внутри? — поинтересовался Бунге. — Три фута закаленной толедской стали?
— Разве меня пустили бы в самолет с такой штуковиной? Это обычная трость, на которую я опираюсь при ходьбе. Я не ты, и годы берут свое.
— Похоже, ты действительно постарел.
— Зато ты все такой же, — сказал Хавьер. — И раз уж мы с тобой встретились, то я могу предложить тебе небольшую, как у вас принято говорить, халтурку по твоей прошлой специальности.
— Я такими вещами больше не занимаюсь, но мне любопытно, — сказал Бунге. — Кто этот достойный человек?
— Мятежник и террорист.
— Вы называете его мятежником и террористом, а я назову его революционером.
— Не хочу тебя расстраивать, но этого даже ты не назовешь, — сказал Хавьер. — Он настоящий преступник, диктатор и людоед.
— А, Папа Гром, — догадался Бунге. — Выходит, что все это время вы не могли до него добраться?
— Как это ни удивительно, — подтвердил Хавьер. — Мы предприняли четыре попытки, две одиночные, две групповые. Англичане пытались дважды. Как ты понимаешь, все провалились.
— С тоской гляжу на это поколение, — сказал Бунге. — Измельчали богатыри, пропали великие воины. Или просто боевой дух у них иссяк?
— У тебя, я вижу, не иссяк, вот и проведи для них мастер-класс, — предложил Хавьер. — Утверди превосходство старой школы.
— Нет, не стану.
— Почему?
— Нам он не мешает, — сказал Бунге.
— Но и пользы никакой не приносит.
— А вот это спорно. Он мешает вам, это уже большой плюс. Мы, по идее, его только поддерживать должны.
— Он реальный людоед, он непредсказуем и его невозможно контролировать, с такими просто нельзя вести дела, — сказал Хавьер.
— Но можно просто оставить его в покое, и он продолжит вам досаждать. Чем не польза?
— Ты отказываешься или торгуешься, Зигфрид?
— В моем роду не было торговцев, но я готов выслушать твое предложение, — сказал Бунге. — Кого ты отдашь взамен?
Хавьер сунул руку под пиджак, вытащил телефон и вывел на экран сразу несколько фотографий.
— Любого из этих.
— Это мелочь, — сказал Бунге.
— А кого бы ты хотел?
— Любого из Тройки.
— Нет, это того не стоит.
— Тогда и мне неинтересно, — сказал Бунге.
— Он, кстати, реальный тиран и угнетатель. Разве ты не давал клятву бороться с такими?
— Начинать в любом случае нужно не с мелких островных князьков, — сказал Бунге. — Тем более, вы сами его взрастили. Вот сами и убирайте.
— Справедливо, — сказал Хавьер. — Но я все равно не жалею, что попробовал. И раз уж мы заговорили о князьках… Что бы ты там себе ни думал, Абашидзе убрали не мы.
— Он был настолько важной фигурой, что даже ты о нем слышал?
— Разумеется, нет. Я просто ознакомился с оперативной обстановкой города, который проводит конференцию по интересной для меня теме.
— Значит, не вы?
— Не мы.
— А кто?
— Это твой город, Зигфрид. Тебе и выяснять.
— Я выясню, — сказал Бунге.
— Ни секунды в этом не сомневаюсь, — улыбнулся Хавьер. — Мы что, уже в городе?
— Да.
— Быстро, — оценил испанец.
— Улицы свободны.
— И это удивительно. Как вы боретесь с неизбежными городскими пробками?
— Массовыми расстрелами, разумеется, — сказал Бунге. — Не дороги же строить.
— Хорошая шутка, — оценил Хавьер. — А ты не боишься, что однажды твои коммунистические друзья тебя раскусят?
— А разве я что-то скрываю? — удивился Бунге. — Я весь как открытая книга.
— На неизвестном мертвом языке.
— На любом мертвом языке когда-то разговаривали люди.
— Но где они теперь?
Бунге свернул с дороги и остановился на обочине.
— Я не вижу своего отеля, — сообщил ему Хавьер.
— Мне нужно еще кое-куда заехать, так что дальше нам не по пути, — сказал Бунге.
— И как мне добираться?
— Ребята на машине сопровождения тебя подбросят.
— Они остановились метрах в пятидесяти.
— А ты им рукой помаши, — посоветовал Бунге.
— Подъедут?
— Наверняка.
— Тогда я так и поступлю, — сказал Хавьер. — Что ж, приятно было лично поболтать с тобой после стольких лет, Зигфрид.
— И один совет на прощание, — сказал Бунге. — Что бы ты там ни задумал вне рамок своей медицинской конференции, не делай этого. Не надо.
— Ты думаешь, если бы я затеял что-то опасное, твое предостережение могло бы меня остановить?
— Нет, но я посчитал своим долгом тебя предупредить, — сказал Бунге. — Просто помни, что не все мои враги умерли от старости.
— Никогда этого не забывал.
Хавьер забрал с заднего сиденья саквояж, встал на краю тротуара и принялся махать черной «волге», остановившейся в пятидесяти метрах позади них. Бунге ехал медленно и смотрел в зеркало заднего вида, желая убедиться, что дорогого испанского гостя подберут, а не заставят ловить попутку на обочине.
Подобрали.
Бунге перестроился левее и нажал на газ, практически сразу же у него в кармане зазвонил телефон. Бунге сунул телефон в автомобильный держатель и нажал на кнопку громкой связи.
— Слушаю.
— Нет, это я тебя слушаю! — ворвался в салон голос генерала Шепелева. — Ты чего опять вытворил, а?
— А что я вытворил?
— Вот только не надо притворяться, будто ты не понимаешь, о чем я говорю, — рявкнул Шепелев. — Кто только что вышел из твоей машины?
— Раз вы задаешь такой вопрос, то тебе должно быть прекрасно известно, кто это был, Гена.
— Первое управление в бешенстве и требует, чтобы ты немедленно предоставил им запись своего разговора с генералом Дельгадо, — сказал Шепелев.
— Я не записывал, — сказал Бунге.
— В каком смысле, ты не записывал? — поинтересовался Шевелев на полтона ниже. — Ты что, совсем с ума сошел, что ли? Ты вообще знаешь, как это выглядит со стороны, а? Запись была бы твоим единственным шансом отбиться от всех возможных обвинений.
— Обвинений? Не смеши меня, Гена. Я же не идиот, и если бы действительно вынашивал антисоветский заговор, то предпочел бы встретиться с Хавьером тайно.
— Я это понимаю, но что, если вас видел кто-то еще? Если кто-то сделал фотографии? Хотя бы и люди самого Дельгадо. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Полковник КГБ СССР и генерал внешней разведки королевского дома Испании без сопровождения о чем-то беседуют в машине. Хорошо хоть, что ты не додумался взять служебную.
— Моя мне нравится больше. Она и попросторней, и приемистость у нее получше…
— Ты мне зубы не заговаривай, — оборвал его Шепелев. — О чем вы беседовали?
— Ты интересуешься для себя или для коллег из Первого?
— Сейчас уже нет разницы.
— Если в общем и целом, то мы с генералом Дельгадо вели идеологическую дискуссию, — сказал Бунге. — И немного обсуждали текущую политическую обстановку. Он выражал озабоченность тем, что мелкие пираты угрожают королевским торговым путям.
— Этого мало. Мне нужен более подробный отчет. Письменный.
— Напишу, как только дойдут руки, — пообещал Бунге.
— То есть, никогда? Боюсь, что в этот раз у тебя не получится отвертеться, Карл.
— Я на самом деле напишу, — сказал Бунге. — Но не прямо сейчас.
— Ты ходишь по очень тонкому льду, — предупредил его Шепелев. — Я до сих пор удивляюсь, как он еще не проломился под твоим весом.
