— Заходи, — сказала Ламай и широко открыла дверь.

— Спасибо.

Харри вошёл в квартиру, ведя бульдога на поводке.

— Так это Джеронимо, — сказала она, наклонилась и почесала его за ухом. — Знаешь, сколько ему лет?

— Ветеринар сказал, около семи. Документов нет, так что судил по зубам и каким-то изменениям в глазах.

— Лентикулярный склероз, — сказала Ламай. — Да, Джеронимо, середина жизни у тебя уже позади. Но всё равно хорош.

Бульдог запрокинул голову и закрыл глаза — чесание ему явно нравилось. Эрдельтерьер Ламай затрусил к ним, собаки обнюхали друг друга, а Харри последовал за хозяйкой на кухню.

Он сел за стол, на котором стояли две чашки без ручек.

— Я составила тебе список, — сказала Ламай, сняла листок с двери холодильника и протянула ему.

Харри прочитал:

Миска для еды, миска для воды, ошейник с адресником, щётка, когтерез, пакеты для экскрементов, собачий корм, одеяло в корзину.

— Не переноси спальное место. Старой собаке нужно время, чтобы почувствовать себя в безопасности на новом месте. Поначалу не разговаривай с ним и не докучай ему. С объятиями тоже подожди пару недель. Узнай у прежнего хозяина, что он ел и к какому распорядку привык. Старые собаки любят привычный распорядок.

— Мм.

Она рассмеялась, разливая чай.

— Что?

— Я о собаке говорю, Харри. Не о тебе.

— Верно, — сказал он, помешивая чай. — Я тоже люблю привычный распорядок. Так что это может стать потрясением.

— Хорошим потрясением. Собаке нужен ты. А тебе нужна собака.

— Да, ты говорила.

Они подули на чай и отпили. Джеронимо подошёл и лёг у ног Харри.

— Каким ты помнишь Кнута Грипа? — спросил Харри.

— Кнута? Да, когда я с ним познакомилась, он ещё был Каландером. Ну… он был довольно подавлен из-за того, что его фильм так и не состоялся. А потом все, кто должен был в нём участвовать, добились такого успеха с «Проповедником». Я снова встретила его много лет спустя — он ужинал в ресторане, где я работала. К тому времени жена от него ушла. Бедный человек. Но горечь он умел прятать, это да.

— Но ты её заметила?

— Конечно. Я не думаю, что Кнут был злым человеком. Он просто сломался.

— Ты тоже это видела?

— Как я тебе уже говорила, Харри…

— Всё в глазах.

— Всё в глазах.

— Мм. А у остальных из той компании Грипа и Вама ты видела в глазах что-нибудь сломанное?

— О да. Тима Каландера я никогда не встречала, но Роберт Брандт был довольно сломленным человеком.

Харри кивнул и посмотрел на зимний день за морозными узорами на стекле.

— Я думал обо всех случайностях в этом деле, — сказал он. — Например, о том, что твой муж покончил с собой в ту же ночь, когда убили Фелисию. Хотя ни ты, ни он на самом деле к этому делу отношения не имели; ты была всего лишь одной из, наверное, сотни людей в этом городе, работавших с кем-то из той съёмочной группы. Нет, единственная по-настоящему большая случайность заключалась в том, что Роберт Брандт решил снять документальный фильм о следователе по убийствам, который участвовал в охоте за убийцей, впоследствии убившим самого Роберта Брандта.

— Ты веришь в судьбу?

— Нет, но всё больше верю в случайности. То есть в то, что они действительно случайны. Что почти всё, в чём нам мерещится порядок, на самом деле просто хаос, который мы отчаянно пытаемся упорядочить.

Харри погладил Джеронимо по спине.

Они ещё отпили чаю.

— Ты беспокоишься? — спросила она.

— Por supuesto. — Харри посмотрел на Джеронимо, тот ответил взглядом. — У меня некоторая фобия лифтов, а Джеронимо с его бёдрами семнадцать этажей по лестнице не осилит. Придётся часто носить.

Ламай покачала головой.

— Справишься. Я скорее о том, что прочитала про возможный суд. Ты рискуешь оказаться в тюрьме.

— Да, такой вариант есть.

Харри посмотрел на солнечный день — первый в новом году, когда мороз был слабее десяти градусов.

— Если так случится, я хотел попросить тебя об услуге.

— Я так и думала, — серьёзно улыбнулась Ламай. — Ты хочешь спросить, смогу ли я забрать Джеронимо.

— Сможешь?

— Конечно. Это самое малое, что я могу сделать в ответ.

— Спасибо, Ламай. И за чай тоже.

Они вышли в прихожую, Джеронимо быстро потрусил следом.

— Кстати, мы с сестрой открываем ресторан, — сказала Ламай, пока Харри застёгивал пальто.

— Вот как?

— Небольшой, но договор аренды уже подписали и нашли хорошего повара.

— Тайская кухня?

— Да.

— Отлично. Моя любимая.

— Тогда хорошо, потому что я как раз хотела сказать: можешь есть у нас бесплатно, когда захочешь.

— Спасибо, Ламай, но раздавать бесплатные обеды — плохое начало. Я буду платить.

— О, мы можем себе позволить. Знаешь, тот датчанин и женщина с татуировкой, когда пришли сюда, сказали, что прощают долг Биргера. Это ведь… довольно неожиданно, правда, Харри?

— Да. Неожиданно.

Ламай поставила руку на бедро и посмотрела на Харри.

— Они сказали, что не знали, что я дружу с Korps, и извинились. Я потом проверила: Korps — байкерская банда. Ты случайно ничего о них не знаешь?

Харри выпятил нижнюю губу и покачал головой.

— Не припоминаю.

Ламай улыбнулась.

— Я так и думала. Так или иначе — как любил говорить Биргер. Теперь я могу оставить страховые деньги себе и вложить их в ресторан.

— Повезло, — сказал Харри. — Значит, всё устроилось.

Ламай взяла его руку обеими своими и сжала.

— Да, — сказала она. — Очень повезло.

 

Катрине стояла в открытой двери и слушала шаги, поднимавшиеся по скрипучей деревянной лестнице. Удивительно тяжёлые для Олега, подумала она, гадая, что ему понадобилось такого, чего нельзя было сказать ни по телефону, ни на работе. Он просто взял и пришёл к ней домой.

Когда Олег показался из-за последнего поворота лестницы, она и правда увидела человека, которого будто что-то тяжело пригибало к земле.

— Надеюсь, не помешал укладывать Герта, — сказал он, снимая в прихожей грязные ботинки.

— Нет. Герту разрешили вечером выйти погулять с новой собакой Харри.

— Харри здесь?

— Ужинал с нами. От пола холодно, надень их.

Олег удивлённо посмотрел на тапочки, на которые она указала. Сунул ноги. Они оказались ему чуть великоваты.

Катрине прошла впереди на кухню, и они сели за стол.

— Чай или кофе?

Он покачал головой. Она села напротив и стала ждать, не спрашивая, зачем он пришёл.

Олег потёр ладони, будто они замёрзли, хотя Катрине сомневалась, что дело в этом.

— Я мог бы сказать это на работе, — начал он. — Но хотел, чтобы всё было как можно менее официально и… да, осталось между нами. Для нас обоих. Дело в Тиме Каландере и тех шести выстрелах…

Катрине испугалась продолжения. Испугалась дилеммы, приближение которой уже чувствовала.

— Стрелял я, не Харри.

Катрине вдохнула, пытаясь уложить это в голове. Как ни странно, оказалось не так трудно. Не то чтобы она считала, что стрелял Олег. Но какая-то её часть, должно быть, это предполагала — во всяком случае, совершенно неожиданной новость не стала.

— Но мы не будем менять показания SEFO, — сказал он. — Будем настаивать, что стрелял Харри. Если хочешь знать, почему мы позволяем Харри взять вину на себя вместо меня, ответ — сумма соображений о благе всех вокруг. В том числе и моей совести. Харри называет это простым утилитаризмом.

Катрине кивнула, узнав прямолинейную жизненную философию Харри: минимизировать общую боль.

— Полагаю, ты понимаешь, в какое положение меня ставишь, Олег?

— Понимаю, — сказал он. — Но если ты решишь дать этому ход, я буду отрицать, что этот разговор состоялся.

— Тогда зачем мы вообще разговариваем?

— Потому что я не могу вынести, что никто не будет знать. Не могу вынести, что Харри вдобавок к наказанию его начальство будет считать убийцей, если потом он всё-таки вернётся на работу. И не могу вынести, что однажды меня повысят так, будто ничего не случилось.

— Понимаю.

Она опустила взгляд на стол.

— Думаю, ты всё хорошо обдумал, прежде чем прийти. Но не уверена, что уважаю твоё решение рассказать это мне.

— Почему?

— Потому что изменивший муж или жена по крайней мере должны сами нести наказание — жить со своей виной в одиночку, а обманутому человеку позволить оставаться в более или менее блаженном неведении.

Катрине увидела, как в лице Олега что-то меняется, словно до него медленно что-то доходит. Но не была уверена, понял ли он логику её рассуждения.

— В любом случае, — сказала она и провела ладонью по маленькой вышитой салфетке от свекрови, — тебе не нужно беспокоиться. Ни о том, что я дам этому ход, ни о том, что Харри накажут.

— Что ты имеешь в виду?

— С SEFO только что связался Кнут Грип. Он меняет показания. Говорит, что солгал, потому что хотел наказать полицейского, застрелившего его брата. Теперь он утверждает: Тим Каландер совершенно не разбирался в оружии, был убеждён, что в револьвере есть патроны, и явно намеревался стрелять. Сначала в Грипа, потом — когда Холе крикнул: «Полиция! Брось оружие!» — в полицейских. Грип говорит, что с его места было видно: брат направил оружие прямо на Холе и продолжал целиться в него после первых выстрелов, которые либо прошли мимо, либо лишь ранили его. И только последний выстрел, попавший в горло, заставил Тима Каландера выпустить оружие. Короче, при нынешнем положении дел SEFO снимет с Харри обвинение в нарушении служебных обязанностей, и уголовного обвинения тоже не будет.

Олег ошеломлённо посмотрел на неё.

— О чём думаешь? — спросила она.

— «Лиса бежит по льду», — прошептал он.

— Песня?

— Харри говорит, надо внимательно разбирать первую мысль, которая приходит в голову, какой бы нелепой она ни казалась. Потому что она часто оказывается суммой мелочей, каждая из которых сама по себе незаметна. Теа Рууд сказала, что мужчина, застреливший Антона Вама, семенил по льду. Кнут Грип делал то же самое, когда мы видели, как он шёл по дороге в сторону леса. Я об этом подумал, но отмахнулся.

— Понимаю.

С улицы донеслись чей-то истерический смех и чьё-то пение.

— Он от Харри? — спросил Олег.

— Что?

Катрине уставилась на него, перестав дышать.

— Герт. Он сын Харри?

Катрине открыла и закрыла рот. Словно оказалась в сцене, где не просто забыла свою реплику — её вообще не было в сценарии.

— С чего ты взял? — наконец сказала она.

Олег не ответил. Выглядел таким же растерянным, как она.

Катрине приняла решение. Из тех решений «будь что будет», для которых требуется небольшой разбег. Кашлянула.

— Я имею в виду: как ты догадался?

— Не знаю, — сказал он с таким удивлением, что она поняла: говорит правду. — Наверное, сумма мелочей.

Тапочки, — подумала она. Последний кусочек пазла — тапочки.

 

— А почему его зовут Джелонимо? — спросил Герт.

Он сидел на корточках и гладил собаку, которая обнюхивала жёлтое пятно на снегу в Слоттспаркене.

— Прежний хозяин хотел, чтобы его звали так же, как индейского вождя, — сказал Харри.

Он смотрел на мальчика и собаку. Чувствовал холод в руке с поводком и тепло телефона в другой, спрятанной в кармане бушлата. В телефоне было сообщение, написанное сегодня раньше, но ещё не отправленное: ответ на сообщение Софи Гулльстранд с вопросом, не хочет ли он как-нибудь поужинать.

— Он был доблый?

— Джеронимо? Наверное. Но не к тем, кто отнял у него самое дорогое.

— Его иглушки?

— Не знаю. Но они забрали его маму, жену, детей. И его землю. Он разозлился и стал мстить.

— Что он сделал?

— Он… ну, убил нескольких человек.

— Плохих?

— Да. И ещё нескольких.

— Ой, это было нехолосо.

— Нет. Но он считал, что идёт война. И что воюет за то, во что верит. Как большинство из нас. Почти все мы верим, что правы.

— Ты тоже?

Харри посмотрел на небо над парком. Он не был уверен, действительно ли видит звёзды или просто воображает их, потому что знает: они там.

— Да, Герт. Я тоже.

 

Сана Тарик уже надела пальто и собиралась уходить. День был долгим, но, похоже, им наконец удалось взять ситуацию под контроль. Вместе с представителями нескольких платформ они сумели сдержать распространение и закрыть доступ к видеозаписям Кнута Грипа — Киноубийцы, за одну ночь ставшего известным всему миру.

За её спиной экраны освещали лица двух сотрудников интернет-патруля, которым предстояло просидеть всю ночь, следя за трафиком, пока она сама будет спать, спать.

— Сана, посмотришь?

Её тело дёрнулось, словно протестуя. Ему нужен был отдых, а не ещё одна задача. Она вздохнула и подошла к коллеге.

Тело снова расслабилось, увидев обычный ролик с залитого прожекторами катка. Ничего, что можно было бы связать с убийствами. И хотя в кадре были дети, запись не напоминала видео с пляжей и из детских садов, которыми педофилы делились в интернете.

— Вроде нормально, — сказала она.

— Наверное. Просто платформа переслала нам его, потому что не смогла найти отправителя. Говорят, похоже, видео каким-то образом оказалось уже по ту сторону всех защитных барьеров. Такое почти не случается.

— Верно, но мы всё равно мало что можем сделать.

Сана осталась стоять, застёгивая пальто. Видео было снято с трибуны и с такого расстояния, что отдельных людей невозможно было узнать. И всё-таки что-то заставило тревожный колокольчик в её голове звякнуть.

Тихо.

К тому же Сана Тарик по опыту знала: больше чем в половине случаев это ложная тревога, а когда она так устала — ещё чаще.

— Спокойной ночи, — сказала она и ушла.

В лифте перед глазами всё ещё стоял последний кадр. Высокий мужчина на коньках, державший за руку маленького мальчика. Наверное, его сын: в языке их тел было что-то тёплое и надёжное.

Но настораживало то, что их снимали с такого расстояния. Словно снимал не кто-то из близких — не мать мальчика и не знакомый.

А чужой человек, который подглядывает, пока ты не видишь.

Двери лифта открылись. Сана прошла через вестибюль и вышла в ночь Осло, где холод, темнота и огни тут же смели эти картины из её головы.

Отправить