В кабинете Катрине Братт уже пахло мужским потом. Она скрестила руки и посмотрела на крупного мужчину в кресле перед столом, стараясь во время разговора дышать ртом.

— Значит, вам нужна полицейская охрана, потому что вы боитесь, что вас попытаются убить?

— Кто-то вломился ко мне и украл камеру, — сказал Трюм Хауген. — А теперь трое моих знакомых мертвы.

Он заёрзал, словно сидел на чём-то неудобном.

Геморрой, — подумала Катрине.

— Если предоставить охрану всем, кто знал троих жертв… — Она вздохнула. — Это просто невозможно. Есть основания считать, что лично вы подвергаетесь особой опасности?

— Да, есть. — Каждый раз, когда Трюм Хауген выдыхал, его огромное тело словно сдувалось, будто большей частью состояло из воздуха. — Когда я устроился консультантом в тогда ещё совсем новый Норвежский кинофонд, я, как и многие там, был неудавшимся кинематографистом. Нужно было проводить собеседования с претендентами на государственное финансирование кинопроектов и по итогам давать рекомендации правлению, которому в девяти случаях из десяти оставалось лишь согласиться. Короче говоря, я был неудачником, внезапно получившим власть решать судьбу чужих мечтаний — большой палец вверх или вниз. Такое легко превращает человека в негодяя.

— Вас превратило?

— Все понимают, что рекомендовать всё невозможно, и начинают льстить. Говорят, что доверяют человеку с таким прекрасным вкусом в кино. Когда видят, что это не помогает, встают на колени. А если и это не срабатывает, порой плачут. Или предлагают взятки.

— Деньги?

— Да. Или другие… услуги.

— Понимаю.

— На какое-то время это сделало меня мелким садистом, иначе не скажешь. Я выполнял свою работу, не брал взяток и рекомендовал проекты, в которые верил. Но заодно наслаждался приятным бонусом — смотреть, как другие унижаются. Я мог пригласить на собеседование авторов проекта без малейшей художественной или коммерческой перспективы, заранее зная, что шансов у них нет, — только ради того, чтобы увидеть, как люди, вошедшие уверенными и заносчивыми, постепенно сдуваются и впадают в отчаяние: мои вопросы становятся всё критичнее, и до них доходит, что их пригласили не за деньгами, а чтобы снять с них стружку. Так что я нажил несколько врагов.

— Но теперь вы уже не… э-э… садист?

— Садист, только частично лишённый полномочий. — Он устало улыбнулся. — Когда фонд объединили с другими программами поддержки и создали Норвежский институт кино, число штатных консультантов сократили. Гендерный баланс был официальной политикой, а поскольку я родился с членом…

Он развёл руками, и Катрине увидела, что свитер у него промок от пота. Она кивнула, хотя сильно сомневалась, что причиной увольнения был один лишь гендерный баланс.

— Теперь я внештатный консультант, и институт время от времени даёт мне задания. Так что кое-какая власть у меня всё ещё есть.

— Понимаю. Хорошо, Хауген, заполните анкету, а я передам ваше обращение дальше.

Хауген глухо и горько рассмеялся.

— Простите? — спросила Катрине.

— Будто слушаю самого себя. Мы оба знаем, что на практике решение принимаете вы. И вы его уже приняли.

Катрине посмотрела на него. Кивнула.

— Как вы, вероятно, понимаете, ресурсы у нас ограничены, а конкретной угрозы вы назвать не можете. Вы работаете дома?

— Отчасти. Консультанты могут почти даром арендовать маленькие кабинеты в «Фильмпаркене».

— Хорошо. В любом случае советую вам соблюдать осторожность, запирать дверь дома и, возможно, сменить замок. В анкете перечислены и другие рекомендуемые меры безопасности.

Хауген простонал.

— И это всё?

Нет, — хотелось сказать ей. Не дайте себя убить. Только не после того, как пришли сюда просить полицейскую охрану.

— Мне жаль, — сказала она.

— Спасибо, что смог прийти.

 

Ламай отступила в сторону, пропуская Харри в квартиру. Она провела его в маленькую комнату, где из мебели был только низкий столик с позолоченной статуэткой Будды, тремя горящими свечами, чашей с фруктами, чайником и двумя чашками.

Ламай без усилий опустилась на паркет перед алтарём и жестом велела Харри сделать то же. Он присел на корточки.

— Ниже, — сказала она. — Мы всегда должны находиться ниже глаз Будды.

Он подчинился, принял чашку чая и молча пил горький напиток маленькими глотками.

— Да, — наконец сказала она. — Ко мне приходили дважды. Сначала датчанин. С ним была женщина с татуировкой на шее.

— М-м. Как всё прошло?

— Я сделала, как ты велел: показала им документ, подтверждающий, что скоро получу страховую выплату.

— Они дали отсрочку до выплаты?

— Да. При условии, что получат всю сумму.

— Всю? Но это же…

— Да, почти вдвое больше долга Биргера. Они назвали это процентами за просрочку. Вернутся в день выплаты.

— М-м.

— Это всего лишь деньги, мы как-нибудь справимся. Но мне страшно.

— Понимаю.

— Вторым был мужчина, которого я помню по «Проповеднику». Его зовут Роберт Брандт, он сценарист. Сказал, что речь идёт о фильме, который он снимает. Об убийстве. Некто Клементс из страховой компании сообщил ему, что ты занимался делом Биргера. Он хотел поговорить со мной о тебе. — Она отчаянно посмотрела на Харри. — Я отказалась, и в конце концов он ушёл. Но если он копает это дело, потому что подозревает, как всё произошло, неприятности будут не только у меня, но и у тебя, Харри.

Харри положил руку ей на плечо.

— Успокойся, Ламай. Его интересует не дело твоего мужа, а я. Так ты его знаешь?

— Только помню со времён, когда работала гримёром. И ещё помню, что он уже тогда собирался снимать собственный фильм. Бедняга.

— Почему бедняга?

— Потому что удаётся лишь немногим избранным. Помню, например, одного молодого человека — почти мальчика, — который был так уверен в себе. Говорил, что ждёт только согласия кинофонда и инвестора, обещавшего деньги. Он был так счастлив. Я думала: каждый день, когда он ничего от них не слышит, — счастливый, потому что мечта пока жива. Но Брандт был другим. Он злился. Считал личным оскорблением то, что идиоты снимают фильмы, а он вынужден ждать и тем временем писать идиотские сценарии для других идиотов.

— Он был на похоронах Фелисии.

— Да, я его видела и не удивилась. Он был очень в неё влюблён.

— Как я понял, в неё были влюблены многие.

— Да, но у Брандта это, наверное, было серьёзнее. Я поняла это в тот день, когда гримировала Фелисию, а Брандт вошёл. Посмотрел на неё и спросил, зачем костюмеры дали ей бюстгальтер с эффектом пуш-ап, если она играет пятнадцатилетнюю. Фелисия ответила, что это не пуш-ап — она беременна. Роберт посерел и выбежал в соседнюю гримёрку, но мы обе слышали, как он рыдал.

— Она действительно была беременна?

— Да!

— М-м. Ты знаешь, от кого и что стало с ребёнком?

— Никто не узнал, кто отец. Ребёнка отдали на усыновление, и, наверное, так было лучше: Фелисия к тому времени уже стала наркоманкой. Она не могла заботиться ни о ребёнке, ни, к сожалению, о себе.

Ламай пробормотала несколько слов на языке, который Харри принял за тайский, и подержала палочку благовоний над одной из свечей. Комнату сразу наполнил приятный аромат.

— Роберт Брандт, — сказал Харри. — Ты когда-нибудь думала, что он может… причинить кому-нибудь вред?

— Ты спрашиваешь, мог ли он причинить вред Фелисии?

— Как думаешь?

Ламай задумалась. Потом покачала головой.

— Не Фелисии. Он слишком сильно её любил.

— Но… другим?

— О да, — сказала она. — Ты ведь знаешь, что прежние поступки создают карму, которую мы излучаем?

— Ты считаешь, что у Брандта плохая карма?

— Очень плохая. В нём есть тревога. Потому что в нём есть килеса.

— Что это?

— Ненависть. И страсть. Он хочет всего. А если не получает — готов всё сжечь.

Харри кивнул.

— Как я уже сказал, Ламай, бояться его тебе не нужно. Речь не о твоих грехах.

— Может, для него и нет. А для других? — Она посмотрела на Харри. — Когда мы получим страховку, они придут и отберут деньги, верно? Тот, что говорил по-датски.

Харри помолчал, прежде чем ответить:

— Я не знаю, Ламай.

Она быстро улыбнулась.

— Конечно. У тебя много дел, Харри. Ступай и занимайся ими.

— Спасибо за чай.

— И тебе спасибо, Харри.

Спускаясь по лестнице, он думал о вопросе, который едва не задал. Может ли она почувствовать и его карму? Холодное излучение прежних поступков. Прежних предательств.

 

Грип вытащил два маленьких деревянных клина, пока его помощник удерживал камеру.

— Вот так, — сказал он, и помощник снова опустил камеру.

— Так лучше, — крикнула Кида Ширер из-за монитора.

На вчерашнем совещании руководителей отделов она сказала, что короля Хокона всегда следует снимать с точки чуть ниже уровня глаз. Это должно было придать персонажу авторитетность, серьёзность и достоинство. Но Грип заметил, что Вам избегал этого избитого приёма: напротив, словно хотел сделать короля менее величественным, а не более.

Но теперь командовала Кида.

Казалось, у разных мониторов, расставленных по павильону, собрались все участники съёмок. Даже помощник монтажёра Тим Каландер, которого обычно никто не видел. И Роберт, разумеется, хотя всем своим видом показывал, что скучает.

Грип подозревал: они пришли посмотреть, справится ли Кида с переходом от первого помощника режиссёра к режиссуре. Если нет, продюсеру придётся найти человека поопытнее.

А может, после убийства они просто жались друг к другу? Плотнее окружили племенной костёр — ради утешения. И потому, что вместе было безопаснее.

Грип втиснулся рядом с Черно, чтобы посмотреть на маленький монитор над камерой. Экран заполняло серьёзное лицо Кристиана Боэнга.

— Видишь, как они похожи? — прошептал Черно.

— Конечно, — ответил Грип. — Гримёры хорошо поработали.

— Я не о Кристиане и короле Хоконе, — всё так же шёпотом сказал Черно. — О Кристиане и Киде.

Грип посмотрел на молодую девушку, потом снова на Кристиана за письменным столом. Раньше он об этом не задумывался, но теперь увидел: Черно совершенно прав. Конечно, дело было не в коротких рыжих волосах и не в долговязом мальчишеском теле, а во взгляде. Подбородке. Носе.

Кида выросла у приёмных родителей в деревне, но получила первую работу первого помощника режиссёра в таком юном возрасте, что поговаривали, будто перед ней кто-то открыл нужные двери.

Кумовство в их отрасли, разумеется, было скорее правилом, чем исключением, но Грип никогда не подозревал Кристиана.

Операторы и звуковики сообщили о готовности, стукнула хлопушка, и новый первый помощник режиссёра крикнул:

— Мотор!

Снимали не целую сцену, а всего лишь дополнительный кадр: король читает письмо о сбитом норвежском лётчике, гибель которого подтверждает французское Сопротивление.

Крупный план с медленным наездом камеры; текст письма впоследствии должен был прозвучать за кадром.

Грипу казалось, всё идёт хорошо, и он удивился, услышав голос Киды посреди дубля.

— Стоп!

Осветители, звуковики и операторы непонимающе посмотрели на первого помощника режиссёра, но тот лишь пожал плечами. Кида встала и подошла к столу.

— Что теперь? — спросил Кристиан, приподняв бровь и всё ещё говоря королевским голосом — глубоким, сильным баритоном, которого хотел продюсер, а не гнусавым, тонким голосом короля на старых радиозаписях.

— Тебе не всё равно? — спросила Кида.

Бровь Кристиана поднялась ещё выше.

— Прости?

— Это был один из твоих. Норвежский лётчик, отдавший жизнь. И теперь ты, отец нации, его потерял, его у нас отняли. Можно хотя бы увидеть, что тебе не всё равно? Пожалуйста.

Члены группы обменялись недоверчивыми, но выжидающими взглядами. Грип заметил, что Роберт больше не скучает: он выпрямился, на губах появилась кислая улыбка.

Необычна была не сама резкость слов, а то, что перчатку бросил режиссёр — к тому же совсем юный и неопытный. Более опытный постановщик, конечно, дал бы актёру доиграть дубль, а потом отвёл бы его в сторону и дипломатично изложил свои указания. Грип знал: закончиться это может только одним.

Кристиан Боэнг несколько раз сглотнул; под кожей заходили желваки. Потом он наклонился вперёд и заговорил тихо, но так, чтобы все в павильоне услышали каждый слог:

— Послушай, дорогая. Самый старый трюк новичка — пораньше заявить о себе, совершив символическое отцеубийство. Поверь, я сам пробовал. Но делать это нужно с известным изяществом, понимаешь? Думаю, все здесь только что увидели короля в глубокой и искренней скорби. Искренней — потому что она настоящая.

Если ты забыла, вчера мы тоже потеряли здесь лётчика. Антона Вама. Человека, который умел летать. Так что советую вернуться в кресло, которое тебе временно одолжили, и позволить нам снять этот дубль без дальнейших неуместных вмешательств. Тебя это устроит, дорогая?

Кида стояла совершенно прямо, плотно сжав губы. Грип видел, как её ладони сжимаются в кулаки и разжимаются, снова сжимаются и разжимаются. Он затаил дыхание. Это была лучшая сцена за всё время работы над фильмом.

— Подумай, — сказала Кида и остановилась: голос дрожал. Она снова вдохнула. — Подумай о чём-нибудь из своей жизни, что связано с этим. Только на этот раз пусть тебе будет не всё равно. Хорошо?

Кристиан посмотрел на неё, теперь уже изумлённо. Кида развернулась на каблуках, вернулась к креслу и села, не отрывая взгляда от монитора.

— Готовимся к съёмке! — крикнула она.

— Что это сейчас было? — прошептал Нильс Грипу на ухо.

— Понятия не имею, — ответил Грип.

И действительно не имел.

 

Власть восхитительна. Всё так просто. Не обязательно пользоваться ею — достаточно знать, что она у тебя есть. Хотя порой всё же приходится её применять хотя бы затем, чтобы доказать себе и другим, что власть реальна. Восстановить порядок, прежде чем его поглотит энтропия. Неиспользуемая власть рано или поздно сгниёт и рассыплется.

У меня больше власти, чем кто-либо знает. Иногда они замечают её проблеск и пугаются, осознав её масштаб: пешка дошла до противоположного края доски и стала самой могущественной фигурой. Но обычно я держусь в тени. Собираю сведения, разрабатываю план. Наношу удар. Отступаю. И когда история завершена, я — и только я — знаю, что она моя.

Да, знание — сила, и быть единственным, кто знает то, чего не знают остальные, возбуждает.

Но иногда это и удручает. Зрячему среди слепых бывает одиноко. Сцену, которая только что разыгралась перед всей съёмочной группой, поняли лишь я и ещё один человек. Откуда знать остальным? Как уже сказано, они слепы и видят лишь собственную роль во всём происходящем.

Сначала я создам отдельные части, затем соединю их и покажу им целое, картину во всей полноте. Вообще-то это было бы хорошее название.

The Big Picture.

Но теперь я ничего менять не стану и импровизировать не буду: расскажу всё так, как было задумано с самого начала.

Уже не терпится написать следующую главу.

Они оцепенеют от ужаса.

Отправить