Было только половина седьмого вечера, а Олег уже спешил, дрожа от холода, по Грёнланнслейрет, прижимая телефон к одному уху. Другим ухом он ловил несколько языков, звучавших на этой самой многонациональной улице Осло. Из двух кафе навстречу друг другу неслись арабские макамы и сомалийская дхаанто, но посетителям, закутанным в шерстяные пледы под обогревателями, это, похоже, не мешало. Олег выругался про себя. Проклятый хаос — вот что это было. Мягкая, тёплая музыка в голове убеждала его повернуть к метро и ехать домой, к семье. А жёсткий рок, звучавший в теле, требовал отправиться в другое место.

Наконец ответила Хельга.

— Прости, что раньше не позвонил, — сказал он. — Несколько часов назад я узнал, что мне поручили руководить следственной группой по делу Джона Дейла.

— Как здорово! Поздравляю.

— Спасибо. Но работы будет много.

— Ты ведь уже едешь? Я могу уложить их на полчаса позже, тогда ты успеешь. А потом разогрею тебе ужин.

Олег сглотнул. Сколько доброты было в её голосе. Господи, как же он её любил. Он приближался к переходу, ведущему к станции метро, видел людей, которые ждали зелёного сигнала, видел впереди спину чернокожего мужчины в растаманской шапке. Олег уже встречал его и знал: тот пойдёт прямо. К тёмной каменной лестнице, спускавшейся к реке. Встанет среди других торговцев. Олег был ещё подростком, когда впервые пришёл туда. Он старался забыть кайф. Парение. А вместо этого — помнить унижение, отчаяние, разрушение и тех, кого увлёк за собой в падение.

— Дел много, — сказал он. — Это мой шанс, понимаешь? Поцелуй их от меня на ночь и не жди. Хорошо?

Хельга ответила после короткой паузы:

— Хорошо. Только будь осторожен, любимый.

Словно нож вонзился ему в сердце. Или в то место, где сердце должно было находиться. Он отключился.

Загорелся зелёный, и толпа пришла в движение. Олег пошёл прямо, а чернокожий мужчина свернул к реке.

 

Софи Гулльстранд вывела «Теслу» с закреплённого за ней места у лифта в открытом многоэтажном гараже. К её приходу салон уже прогрелся. Она замечала, что по мере приближения к пятидесяти всё больше ценит такие мелочи. Пятьдесят. Софи поддерживала форму, от природы была стройной и обладала хорошими генами, поэтому, когда подруги по университету говорили, что она выглядит на десять лет моложе их, это была не одна лишь лесть. Но числа не лгали. Пятьдесят есть пятьдесят.

Впрочем, она боялась потерять не внешность, а мечту о жизни, наполненной смыслом. И что это вообще значило? «Смысл жизни в том, чтобы наполнить жизнь смыслом», — сказал популярный и любимый народом философ.

Народным любимцем становишься, когда говоришь людям то, что они хотят услышать. Но и это было нормально. Софи знала лишь одно: всего, что у неё было сейчас, — хорошо оплачиваемой работы, ещё лучше зарабатывающего мужа, двоих детей, учившихся в Австралии и США, и дома, внезапно ставшего таким большим, — не хватало, чтобы наполнить жизнь смыслом.

Она увидела спину высокого мужчины в шерстяном пальто из тех, какие они покупали в магазине Армии спасения, когда Софи одно время примеряла на себя богемный образ. Мужчина стоял перед белой, заметно проржавевшей машиной и мучился с замком. Она остановилась и одним нажатием опустила стекло.

— Сразу видно: давно вы не покупали машину.

Харри Холе обернулся.

— Нет, — коротко ответил он и снова сосредоточился на замке.

— Нет? Если не ошибаюсь, это «Эскорт» восемьдесят восьмого года.

— Верно, — сказал Холе, наконец открывший замок, и снова повернулся к ней. — Но купил я его на прошлой неделе.

— Машину восемьдесят восьмого года? Зачем?

— Мне нравился мой прежний «Эскорт» восемьдесят восьмого. И этот отдавали за шесть тысяч, если самому забрать.

Софи Гулльстранд рассмеялась. Он рассмешил её второй раз. Если подумать, пока это выводило его на первое место в списке за текущий календарный год.

— Значит, вы разбираетесь в машинах, — сказал Холе и рывком отодрал дверь от примёрзших резиновых уплотнителей.

— Не особенно. Наверное, просто люблю старые вещи, которые всё ещё работают.

Холе поднял бровь и широко улыбнулся. Во рту блеснул золотой зуб.

— Мой отец был раллийным гонщиком и держал автомастерскую в Альнабру, — сказала она.

— М-м. И научил вас водить профессиональному вождению?

— Хорошо сказано, — заметила она с вопросительной интонацией и поняла, что бессознательно использовала разговорное окончание, оставленное ею в Альнабру ещё в подростковом возрасте.

— Хват руля, — пояснил он.

Она посмотрела на свои руки: на девяти и трёх часах, большие пальцы легко лежат снаружи, не обхватывая обод, локти слегка согнуты.

— Надеюсь, у вас зимняя резина, если собрались наверх, — сказала она.

— В Хольменколлен, хотите сказать?

Софи не ответила. Либо он шутил, что машине за шесть тысяч не место на холме богачей, либо кто-то рассказал ему, что она живёт в самом престижном коттеджном районе Осло. Во всяком случае, она надеялась, что он не понял: это была своего рода фрейдистская оговорка. Сегодня она из чистого любопытства искала его имя в интернете и в базе компании и узнала, что он жил в Хольменколлене, в одном доме с Ракель Фёуке, которую безумец убил там же.

— В любом случае я останусь на равнине, — сказал он.

Она смотрела, как Харри садится в машину и с силой захлопывает дверь.

За покрытым изморозью стеклом ей почудилось, будто он поднял руку на прощание.

Словно залез в морозильную камеру.

Она слышала, как натужно крутился стартер «Эскорта», пока сама бесшумно скользила в зимнюю темноту.

Отправить