Фелисия любовалась своей улыбкой кинозвезды на большом экране. Белые ровные зубы в обрамлении кроваво-красных губ. Именно благодаря этой улыбке она сделала карьеру. И глаза, конечно. Изумрудно-зелёные — так когда-то льстил ей режиссёр, уговаривая сняться в его фильме. И да, при таком удачном освещении, как сейчас, они, пожалуй, действительно могли казаться такими.

Свет исчез. Он исходил от новогодней ракеты, которую слишком рано запустили в звёздное небо над её головой и которая теперь погасла. В сущности, это подводило итог всему. Фелисия отвернулась от отражения в тёмном окне офисного здания и затопала ногами по тротуару, тщетно пытаясь согреться.

Было восемь часов, термометр показывал минус двенадцать. Но когда стоишь на последней улице проституток в Квадратурене, в Осло, а ветер несётся с ещё не покрытого льдом фьорда, ощущаешь все минус двадцать.

Других проституток сегодня почти не было видно. Сутенёров — тем более: наверняка сидели где-нибудь на новогодней вечеринке, охладив шампанское. У самой Фелисии сутенёра никогда не было. Как и менеджера. Она вообще ненавидела саму мысль о начальнике.

Единственным её начальником был героин. И его она тоже ненавидела.

В витрине она увидела ещё и то, что высокие скулы, когда-то подчёркивавшие её красоту, теперь лишь подчёркивали жуткую худобу. Горький парадокс заключался в том, что единственный дар, выпавший на её долю, — магнетизм, способность притягивать взгляды и мужчин, и женщин — сочетался с инстинктивной тошнотой от чужого внимания.

Даже после всех лет проституции она требовала не зажигать свет и не снимать с неё больше одежды, чем необходимо.

Не потому, что стеснялась или ей было чего-то стыдиться — господи, она ведь была редкой красавицей. Дело было во взгляде. Во взгляде, которому позволялось всё, который хотел подчинить её, сделаться её хозяином. Потому что это они заплатили тебе — за билет в кино, оральный секс или половой акт.

Конечно, она могла бы утверждать, что всё так и началось: с маленьких доз, снимавших часть неприятных ощущений, когда директор съёмочной группы кричал «Мотор!» и камера начинала работать. Потом дозы стали больше — и нужны были уже без камеры. А когда едва начавшаяся кинокарьера внезапно закончилась, она, совсем ещё девчонка, продолжила покупать следующую дозу, играя новую роль — похотливой девушки.

Фелисия снова посмотрела на часы. Десять минут девятого. До чего же холодно. А станет ещё холоднее.

У Фелисии было новогоднее обещание: завязать с героином. Перетерпеть ломку. Ей уже удавалось это раньше, но она заранее содрогалась. Английское выражение cold turkey намекало и на озноб во время ломки, и на покрывавшуюся пупырышками кожу — как у ощипанной индейки. Впрочем, хуже уже едва ли станет: она и так промёрзла до костей. Поэтому Фелисия пообещала себе последний укол до полуночи — на волне кайфа вплыть в новый год и больше никогда не колоться.

Она увидела чёрную машину, медленно ползущую по улице с односторонним движением, словно голодный постоялец, выбирающий еду у шведского стола.

Выбор здесь был не особенно соблазнительным, разве что у клиента имелись специфические вкусы, но тогда Фелисия предпочла бы вовсе с ним не связываться.

Встав последней в ряду, в самом низу меню, она рассчитывала, что клиент, если доберётся до неё, успеет достаточно умерить ожидания и сочтёт её привлекательной. К тому же так он не попадёт в объектив камеры наблюдения, если ему было что терять.

Машина приблизилась. Мужчина за рулём подался вперёд и посмотрел на неё. Фелисия выставила из-под искусственной шубы худое бедро, выпятила грудь, втянула обвисшие щёки и разыграла свой главный козырь — улыбку кинозвезды. Но машина проскользнула мимо. Фелисия обернулась и увидела, как та свернула на перекрёстке направо. Вероятно, мужчина решил вернуться. Так и случилось.

Через две минуты та же чёрная машина снова появилась на улице. На этот раз она ехала чуть быстрее: мужчина закончил разведку и принял решение. Автомобиль остановился у тротуара перед Фелисией, стекло опустилось. Она наклонилась к окну. В салоне пахло чистотой. Быстро проверила, нет ли кого-нибудь на заднем сиденье. Мужчина опустил солнцезащитный козырёк, и высокий фонарь оставлял его лицо в тени.

— Привет, — сказал он. — Сколько стоит половой акт?

— Тысяча двести.

В борделе, который держали украинцы неподалёку, брали две тысячи, но там, конечно, были комната и кровать.

— Садись.

— Только наличные.

— Хорошо, — сказал мужчина, перегнулся и открыл перед ней дверь. Фелисии не раз доставалось от безумцев, которых возбуждало насилие, поэтому она отметила его манеры. Склонные к насилию обычно выдавали себя рано — именно в таких мелочах. Но не всегда. По-настоящему опасными были те, кто умел это скрывать.

Они остановились на красный свет. С зеркала покачивалась маленькая модель самолёта.

— У меня есть место в пяти минутах отсюда, — сказал мужчина.

— Тысяча двести — в машине, — сказала Фелисия. — Если надо куда-то заходить, полторы тысячи. Тысяча восемьсот, если не отвезёшь меня обратно.

— В бардачке две тысячи.

Она открыла бардачок и сунула в карман куртки четыре купюры с портретом Сигрид Унсет.

Покосилась на мужчину. В его затенённых чертах было что-то смутно знакомое. Может, когда-то он был постоянным клиентом — кто знает, героин стирал память, как ластик, и целые главы её жизни исчезли. Может, она видела его по телевизору?

Сама она много лет отвечала на вопрос «Мы раньше не встречались?» словами: «Не думаю», не объясняя, что люди, вероятно, помнили её молодой — по роли в «Проповеднике». Радио было настроено на NRK Alltid Klassisk и играло так тихо, что едва заглушало шум отопителя. От резкой перемены температуры кровь болезненно запульсировала в кончиках пальцев под расслоившимися ногтями.

Ей безумно хотелось сделать последний новогодний укол и покончить с этим паршивым годом — благо ждать оставалось уже недолго.

Через пять молчаливых минут мужчина остановился у штабеля строительных вагончиков между железнодорожной зоной и парком Миддельалдер. Во всех окнах было темно: на Рождество стройку, разумеется, закрыли.

На строителя, кочующего с объекта на объект, мужчина не походил: те несколько слов по-норвежски, которые он произнёс, прозвучали без акцента; у него были машина и элегантное серое шерстяное пальто.

По утоптанному снегу мужчина подошёл к одному из вагончиков, открыл явно незапертую дверь и придержал её для Фелисии.

Она остановилась у входа и привычно оценила обстановку. Дело было не в строительном вагончике — ей приходилось обслуживать клиентов в таких местах: одиноких мужчин из стран, где к покупке секса относились иначе. Проблем никогда не возникало.

Мужчина в пальто сюда не вписывался. Он был здесь чужим.

Мужчина протянул руку внутрь, щёлкнул настенным выключателем, и похожее на тюремную камеру помещение вдруг озарилось, словно съёмочная площадка.

Фелисия узнала прожекторы Френеля: два стояли на штативах и освещали серые стены, двухъярусную кровать и стол перед кухонным уголком. На третьем штативе находилась небольшая камера, тоже показавшаяся ей знакомой.

— Снимать нельзя, — сказала она.

— Я хочу только смотреть, — сказал он. — Хочу видеть всё.

Тошнота подкатила сразу.

— Извини, приятель, таким я не занимаюсь.

— Ещё как занимаешься. Сколько?

Она всмотрелась в него. Голос тоже казался знакомым. Во всяком случае, подсознание не связывало ни голос, ни лицо с насилием. А после оплаты последней дозы денег у неё не осталось. Совсем. Тошнота поднялась к горлу, сдавила его и сделала голос хриплым.

— Ещё три тысячи.

Число выскочило само собой — возможно, столько актёрам платили за съёмочный день в «Проповеднике».

Мужчина достал бумажник, вынул три купюры и протянул ей. Она забрала деньги и вошла.

На столе лежало что-то похожее на сито.

— Печенье печёшь?

Он коротко рассмеялся.

— Это фехтовальная маска. Я хочу, чтобы ты её надела.

Она не стала спрашивать. Наверняка что-нибудь из его юности: девочка из секции фехтования, которая ему не досталась. Обычно всё сводилось к подобному. В любом случае внутри было тепло. Фелисия расстегнула шубу, повесила её на стул и вопросительно посмотрела на мужчину. Тот кивнул, и она стянула через голову свитер. Когда закончила, он уже держал маску.

— Позволь помочь, — сказал мужчина. Этой фразы она не слышала много лет.

Фелисия наклонила голову, и он надел на неё маску. Ворот явно защищал шею, затылок оставался открытым — там проходил лишь ремешок.

— Немного подтяну, — сказал мужчина и зашёл ей за спину.

Несмотря на плотную сетку перед лицом, видно было вполне хорошо. На столе лежала микродрель размером с отвёртку; длинное сверло проходило сквозь деревянный брусок. Наверное, строители часто оставляли здесь подобные вещи. Рядом находились устройство, похожее на держатель для губной гармошки, мобильный телефон и рулон чёрной клейкой ленты. Лента Фелисии не понравилась. Она ждала, что мужчина затянет ремешок, но вместо этого услышала щелчок, почувствовала холодный металл на одном запястье, рывок за другое — и новый щелчок. Наручники. Чёрт. Если ему хотелось грубой игры, мог хотя бы спросить, есть ли она в меню. Фелисию развернули и потащили спиной к столу. Она потеряла равновесие, но мужчина подхватил её и усадил на стул. Удерживая её на месте, он с треском оторвал ленту от рулона.

Теперь Фелисия испугалась. Это были не обычные игры извращенца. Сердце колотилось и рвалось домой.

— Какого чёрта ты делаешь? — закричала она из-под маски.

Мужчина не ответил, лишь обходил вокруг, а по давлению на грудь, руки и спину Фелисия поняла, что её приматывают к стулу. Когда он схватил её за голени, она попыталась лягнуть его. Останься в ногах хоть какие-то мышцы, ему, возможно, пришлось бы побороться, но через несколько секунд её лодыжки уже были примотаны к ножкам стула. Она могла двигать только головой. Фелисия закричала. Представила тёмные вагончики вокруг. Заорала во всё горло.

— Хорошо, — сказал мужчина. — Но прибереги немного на потом.

Он продолжил отрывать ленту. Теперь примотал телефон к внешней стороне сетчатого забрала, частично закрыв ей обзор. Под телефоном закрепил на жёстких боковинах маски держатель для губной гармошки. В держателе зафиксировал деревянный брусок так, чтобы сверло микродрели было направлено внутрь забрала.

Мужчина коснулся телефона, и на мгновение экран ослепил её. Фелисия сощурилась и увидела собственное лицо прямо перед собой, в экстремально крупном плане.

— Чего ты хочешь? — крикнула она.

— Того же, что и ты, — медленно и тихо ответил он. — Снимать.

Он коротко улыбнулся. И тогда она вспомнила его. Конечно. Но прошло столько лет, и он так изменился.

— Когда я включу дрель, дальше всё произойдёт само, — сказал мужчина. — Если я не вмешаюсь, сверло пройдёт сквозь брусок. Это спиральное сверло длиной двадцать сантиметров, поэтому оно само пройдёт через дерево и войдёт тебе в голову. Понимаешь? Очень важно, чтобы ты поняла. Поняла?

Фелисия заморгала.

— Это же ты, — прошептала она. — Ты ведь…

— Заткнись! — внезапно взревел он. — Просто кивни, если поняла.

Фелисия открыла и закрыла рот. Потом кивнула. Подчинилась. Как всегда заставляли её подчиняться мужчины, в которых она с неизменно дурным чутьём умудрялась влюбляться.

— Спасибо, — сказал он. — Готова? Ты ведь кое-что знаешь о кино. Знаешь, кто придумал слоган «Бойся. Бойся по-настоящему» для «Мухи»? Нет? Мел Брукс. Забавно, что это оказался комик, правда? Я вспомнил слоган, потому что в этой маске ты похожа на муху. Итак, режиссёрская задача: бойся. Пожалуйста…

Он нажал сбоку на телефон. Кнопка записи загорелась красным, счётчик побежал. Затем мужчина включил дрель, и тонкий высокочастотный звук впился в барабанные перепонки.

Фелисия увидела, как её лицо на экране бледнеет, увидела собственный открытый рот и широко распахнутые глаза. Это было не похоже на взгляд в зеркало — словно она смотрела на другого человека, актрису в фильме ужасов. Может, это всего лишь дурной сон? Над краем телефона мужчина глядел в видоискатель камеры. Когда Фелисия снова посмотрела прямо перед собой, под телефоном что-то двигалось. Сверло. Подобно рожку улитки, оно приближалось к её лицу на уровне рта.

Она сразу поняла: это не сон. Она умрёт. Теперь не осталось никаких сомнений. Потому что она вспомнила слова, которые скрипт-супервайзер прошептала ей, когда Фелисия впервые оказалась на большой съёмочной площадке: «Помни: самое заветное желание каждого, абсолютно каждого здесь — стать режиссёром».

— Почему? — закричала Фелисия, плача и задыхаясь от паники. — Почему ты это делаешь?

Мужчина не ответил, только едва улыбнулся. Он был доволен тем, что видел в видоискателе. Тем, что она ему давала.

Фелисия дёргала головой вправо, влево, назад, вперёд и непрерывно кричала. Но дрель и телефон были слишком прочно закреплены на маске. Сверло коснулось нижней губы.

Она перестала кричать и стиснула зубы.

Неправда, будто она хотела, чтобы эта жизнь поскорее закончилась, только потому, что год выдался паршивым.

Ей нужны были ещё годы. Ещё паршивые годы.

Она хотела увидеть ракеты, чёрт возьми. Но вращающийся кончик уже давил на эмаль, вибрация отдавалась в черепе, запах палёной кости ударил в нос.

Она знала, что потеряла последнее, что у неё оставалось, — улыбку кинозвезды, — и что скоро сверло доберётся до нервов.

На экране телефона она видела, как катятся её слёзы, прокладывая дорожки в пудре поверх морщин.

У съёмочных групп в павильонах Пайнвуда было особое выражение.

Так называли самый последний дубль в последний день работы актёра на съёмках, после которого тот получал обязательные аплодисменты команды, собирался и уезжал домой.

Они называли его «контрольным выстрелом».

Отправить