— Возьмёшь выходные? — спросила Маргит, поставив кружку на стол.

Было почти половина пятого. После долгого дня повторных допросов они разговаривали на кухне полицейского участка.

— Может, съезжу на Харё. Завтра спокойно разберу наши материалы.

— Тогда и я приду.

Маргит говорила устало, и Томас покачал головой.

— Не нужно. Проведи выходные с семьёй.

Ему требовалось многое обдумать.

Накануне вечером Томас был у Карины. Они поели пиццу, выпили пива. Ей хотелось ласки, но у него не было настроения. Атмосфера стала ледяной: Карина сначала расстроилась, затем рассердилась. Разговор превратился в длинный монолог с критикой его поведения.

— Тебе придётся определиться, Томас, — сказала она. — Ты знаешь, что я тебя люблю. Я влюблена в тебя уже больше года, но совершенно не понимаю, чего хочешь ты.

Она так разволновалась, что встала из-за стола и остановилась спиной к кухонной стойке. Тёмные волосы были собраны в хвост. Томасу было больно видеть её такой молодой и беззащитной и понимать, что обидел её именно он.

— В одну минуту ты добрый и нежный, — продолжила Карина. — Нам замечательно вместе. А на работе ты почти не смотришь на меня. И я не понимаю почему. — Она пристально посмотрела на него. — Но так больше не будет. Если мы остаёмся вместе, я больше не собираюсь прятаться. Хочу, чтобы всё было открыто.

Карина глубоко вдохнула и крепко скрестила руки на груди. Глаза наполнились слезами.

— Ты меня стыдишься, Томас? Представляешь, как больно, когда ты отказываешься рассказать всем о наших отношениях?

Она вытерла несколько слезинок.

— Думаю, тебе пора уйти, — сказала Карина. — И решить, чего ты хочешь. Но запомни: я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, пока ты определишься.

По дрожавшей нижней губе Томас видел, каких усилий ей стоило не разрыдаться перед ним.

Он взял куртку и молча ушёл.

Ему было мучительно стыдно, потому что всё сказанное было правдой. С Кариной Томасу хорошо, никто не заставлял его быть с ней, но он действительно хотел скрывать их связь.

Почему? Откуда нежелание открыто назвать Карину своей девушкой? Потому что она всего лишь девчонка? Ей только двадцать пять?

Конечно нет. Она не девчонка. Даже такая мысль унижает её. Что со мной не так?

Томас громко вздохнул.

— Что? — спросила Маргит.

— Мне нужно кое в чём разобраться, — ответил он и сам услышал, сколько отчаяния в его голосе.

Они помолчали, потом Маргит заговорила:

— Что ж, если на сегодня всё, поеду на дачу. Завтра вечером придут сестра с мужем. Может, удастся заставить дочерей остаться дома и провести время с родственниками.

— У них другие планы? — спросил Томас.

— Я их почти не вижу, особенно по выходным, — сказала Маргит. — На летних каникулах они каждый вечер куда-то уходят с друзьями.

Она смиренно улыбнулась.

— Наверное, подростки всегда такие, — сказал Томас.

— Наверное. Но эти вечные споры — что они надели, куда идут и когда вернутся — изматывают.

— А Бертиля на них натравить нельзя? — полушутя предложил Томас.

Муж Маргит был учителем, слишком добродушным, чтобы кого-то напугать. Томас видел его лишь однажды, но задавался вопросом, как тот справляется со старшими классами. Именно в этом возрасте ученики становились особенно трудными.

Скептическое выражение Маргит ясно показало, что она думает о предложении. И заодно — что Томас ничего не понимает в подростках.

— Видишь ли, Томас, — почти наставительно сказала она, — между матерью и дочерями существует особая связь, особенно когда они подростки. Поверь, привлекать Бертиля бессмысленно. — Она вздохнула и поставила кружку. — Но всему своё время. После восемнадцатилетия они снова превратятся в нормальных людей. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Отправить