— Значит, вы считаете, что ваш друг убил женщину? — удивлённо переспросил Макс.

Он ожидал, что Йенс Бюттнер будет твёрдо верить в невиновность Леона. Макс обменялся взглядом с Бёмером и понял, что тот, похоже, удивлён не меньше.

— И поэтому считаете себя отчасти виноватым?

— Да, чёрт возьми! — вскинулся Бюттнер, и его глаза наполнились слезами. — Если бы мы с Акселем остались с ним, возможно, ему вообще не пришло бы такое в голову… Может, мы смогли бы его остановить.

— А как же ваш приятель Никлас Везенер, который специально приехал сюда узнать, как вы себя чувствуете? В тот вечер он ведь остался с Леоном после того, как вы с господином Крампом ушли. Почему он не смог его остановить?

— Не знаю. Спросите у него самого.

— Непременно спросим, — пообещал Бёмер.

— Кстати, как получилось, что ваш однокурсник Аксель Крамп утверждает, будто после смерти Леона Келера Никлас Везенер отдалился от вас обоих, а сам Везенер проехал двести километров, чтобы узнать, как у вас дела?

— Я… я не знаю. Не знаю, почему Аксель так сказал.

— Вы связывались с ним в последние дни?

— С Акселем?

— Да, — процедил Бёмер сквозь зубы.

Макс уже опасался, что бывший напарник вот-вот сорвётся и накричит на совершенно растерянного молодого человека.

— Нет.

— Почему?

— В смысле — почему? — Бюттнер поднялся и, засунув руки в карманы брюк, принялся ходить по гостиной. — Откуда мне знать? Что вы вообще задаёте за странные вопросы?

Бёмер уже собирался ответить, но Макс остановил его жестом.

— Мы лишь пытаемся разобраться. Давайте я ещё раз всё подытожу. Есть ваш однокурсник и друг Аксель Крамп, с которым вы в тот вечер ушли раньше остальных. По сути, он оказался в той же ситуации, что и вы, но вы уже несколько дней с ним не общались. Затем есть тётя Леона Келера, которую вы почти не знаете, однако звоните ей, чтобы рассказать о своём чувстве вины. И наконец, Никлас Везенер, который никогда не был вам по-настоящему близким другом и, по словам Акселя Крампа, после смерти Леона полностью от вас отдалился, но теперь специально приезжает сюда, потому что хочет узнать, как вы себя чувствуете.

— Ну и что?

— От этой истории за версту несёт ложью, — прорычал Бёмер и, не дав Бюттнеру ответить, продолжил: — Хотите знать, что я думаю? В тот вечер что-то пошло совершенно не так. Вы прекрасно знаете что, но не хотите нам рассказывать. Почему? Потому что тогда подставите себя или кого-то другого?

— Нет, это… это чушь. Я вообще не понимаю, чего вы от меня хотите. Ничего не пошло не так.

Несколько секунд в комнате стояла почти невыносимая тишина.

Наконец Бёмер кивнул.

— Хорошо. Тогда послушайте меня внимательно.

Он говорил угрожающе спокойно.

— У меня хорошее обоняние, но оно даже не требуется, чтобы понять: ваша история смердит. Речь не о магазинной краже, господин Бюттнер, а о двух погибших. Об убитой женщине и молодом человеке, который покончил с собой. Мы не отстанем от вас троих. Восстановим каждую минуту того вечера и опросим всех, кто в тот период хотя бы находился рядом с вами. И я обещаю: мы выясним, что именно в вашей истории так воняет. А если окажется, что вы нам солгали, тогда пусть Бог будет к вам милостив.

Из уголков глаз молодого человека покатились слёзы. Он стоял, опустив плечи, с выражением неприкрытого отчаяния на лице, и Максу почти стало его жаль.

Но Бёмер был прав.

В рассказе Бюттнера слишком многое выглядело более чем странно. И чутьё подсказывало Максу, что Никлас Везенер тоже замешан в происходящем.

Вскоре Макс отправился на кухню, чтобы позвать Везенера и задать ему несколько вопросов, но обнаружил там лишь Даниэля Падберга.

— Где Никлас Везенер? — удивлённо спросил он.

— Уехал домой. Сказал, что у него есть дела поважнее, чем сидеть здесь.

— Ну и наглец.

Макс достал из кармана смартфон и, возвращаясь в гостиную, набрал номер Везенера.

Студент-психолог ответил через несколько секунд после первого гудка. Шум на заднем плане свидетельствовал, что он находится в машине.

— Это Бишофф, — резко начал Макс.

Он уже вошёл в гостиную, и Бёмер вопросительно посмотрел на него.

— Что вы себе позволяете? Почему просто исчезли?

— Постойте. Вы ведь сами сказали, что не хотите со мной разговаривать, верно? А господин сотрудник уголовной полиции — настоящий, чьё слово здесь действительно что-то значит, — ни разу не сказал, что я должен остаться. Поэтому могу объяснить, о чём я подумал. Я подумал, что с меня хватит сидеть на чужой кухне с незнакомым мужчиной, который без умолку разглагольствует о своей свадьбе, о том, что из-за Леона у него отняли первые дни семейной жизни, и так далее, и тому подобное. Вот о чём я подумал.

Как ни раздражало Макса услышанное, возразить Везенеру было нечего. Формальных оснований запрещать ему уезжать действительно не существовало.

— Оставайтесь дома. Позже мы к вам приедем.

— Если не возникнет других дел, возможно, я буду дома. Если сотрудник уголовной полиции захочет со мной поговорить, пусть сам мне об этом скажет.

— Что это было сегодня утром, господин Везенер?

— О чём вы?

— Ваш звонок в семь утра. Вы сказали, что во время нашей первой встречи повели себя по-идиотски и вообще-то вы не такой. Так вот, сейчас вы снова ведёте себя по-идиотски, и я начинаю думать, что вы действительно идиот. Знаете, почему я могу говорить с вами подобным образом? Потому что я не полицейский и вы не сможете подать на меня служебную жалобу. Счастливого пути. И постарайтесь быть дома, когда мы позвоним в дверь. Уверяю вас, даже в качестве частного сыщика я способен доставить вам массу неприятностей.

Макс завершил разговор и убрал телефон.

И Бёмер, и Бюттнер вопросительно смотрели на него.

— Всё нормально, — сказал Макс и, повернувшись к Бёмеру, спросил: — Поедем?

— А что теперь будет со мной? — спросил Бюттнер.

— Может быть, поедешь вместе с ними и тоже вернёшься в Дюссельдорф? — предложил Даниэль Падберг. — Я понимаю, что эта история тебя мучает. Но, помимо того что вскоре после свадьбы мне действительно хотелось бы хоть немного побыть с женой наедине, у тебя ещё есть учёба, которой следует заниматься.

Слова прозвучали жёстко, но честно. Макс вполне понимал Падберга.

— Но… — подавленно начал Бюттнер и беспомощно посмотрел сначала на Макса, затем на Бёмера и снова на Падберга. — Мне… мне нужно поговорить с Джессикой.

Падберг некоторое время подбирал слова.

— Йенс, ты уже несколько дней только это и делаешь. Что ещё…

— Ещё один раз.

В голосе Бюттнера что-то изменилось.

И не только в голосе. Он внезапно выпрямился, словно впервые с начала разговора расправил плечи. Максу показалось, будто Бюттнер понял, что проиграл, и решил встретить поражение с поднятой головой.

Теперь он говорил спокойно и деловито:

— Скоро ты от меня избавишься.

— Йенс, дело ведь не в том, что я хочу от тебя…

Падберг, похоже, вспомнил, что они не одни. Он повернулся к Максу и Бёмеру.

— Счастливого пути в Дюссельдорф.

 

Отправить