– Полчаса тому назад? Тогда зачем… – И Бенита замолчала.

– Изменил я этот скромный план жизни? Мисс Клиффорд, так как вы были настолько добры, что проявили ко мне участие, то я скажу вам. В последние полчаса мною овладело искушение, которому я противился прежде и перед которым я теперь устоять не в силах. Вы знаете, что для всякого напряжения есть своя граница.

Он нервно затянулся, выпустил дым, бросил сигару в воду и, после паузы, продолжил:

– Мисс Клиффорд, я признаюсь вам в своей дерзости: я осмелился влюбиться в вас; нет, выслушайте меня! После того как я выскажусь, на ответ, которого я ожидаю, у вас останется достаточно времени; пока же позвольте мне роскошь, доселе чуждую моему образу жизни, – быть серьезным. Для меня это ощущение новое, а потому неоценимое. Могу я продолжать?

Бенита не отвечала. Он поднялся – с известной осторожностью, которая была свойственна всем его движениям, так как Роберт Сеймур, казалось, никогда не торопился, – и встал перед нею, так что ее лицо находилось под лучами лунного света, в то время как сам он оставался в тени.

– Кроме ранее упомянутых двух тысяч фунтов и самого их владельца, в виде придачи к ним, ничего более предложить вам я не в состоянии. Я человек неимущий и никчемный. Даже в дни моего благоденствия, когда я мог надеяться на большое наследство, я, хотя мне это часто внушалось, никогда не решался предложить какой-нибудь женщине разделить… мое будущее богатство. Теперь я думаю, настоящая причина крылась в том, что ни одна женщина не нравилась мне по-настоящему, так как в противном случае мой эгоизм взял бы верх над совестливостью, как это произошло сегодня вечером. Бенита, – позвольте назвать вас так, быть может в первый и последний раз, – я… я… люблю вас.

– Слушайте, – продолжал он, оставляя свою размеренную манеру и принимаясь говорить поспешно, как человек, желающий сообщить нечто важное и не располагающий временем, – это странная вещь, непонятная вещь, но это правда. Я влюбился с первого же раза, как увидел вас. Помните, вы стояли вон там, облокотившись на бортовые перила, когда я, поднимаясь в Саутхемптоне по трапу на пароход, посмотрел вверх, посмотрел – и наши взгляды встретились. Я остановился как вкопанный; в это время та старая толстая дама, которая сошла на Мадейре, с разбегу налетела на меня. Я помню ее раздраженный возглас: «Проходите вперед или назад». Помните ли вы это?

– Да, – ответила она тихим голосом.

– Этот возглас заключал в себе аллегорию, – продолжал он, – я почувствовал это в ту самую минуту. Да, я уже почти решил сказать «назад» и отказаться от своего места на пароходе, но, взглянув на вас вторично, услышал какой-то внутренний голос, произнесший «вперед». Таким образом я прошел остальную часть трапа и, очутившись наверху, поклонился вам, на что, собственно говоря, я не имел права, хотя, припоминаю, вы ответили на мой поклон.

Роберт Сеймур сделал передышку, после чего заговорил дальше:

– Начало было положено. Дальше все пошло само собой. Так оно всегда и бывает, не правда ли? Самое главное – это начало, конец же приходит неминуемо. И теперь он наступил. Еще полчаса тому назад я не предвидел того, что произойдет, но вдруг вы каким-то образом, не оборачиваясь, увидели меня, и это меня сразило. Нет, прошу вас оставаться спокойной, я еще не закончил. Я уже объяснил вам, что представляет собой моя персона; в самом деле, немного найдется еще такого, что можно было бы прибавить к этому описанию, так как я не обладаю особыми пороками, за исключением праздности – худшего порока из всех, – и не могу обнаружить в себе ни малейшего следа какой-либо добродетели. Но мне присуще известное знание света, приобретенное мной за время длинного ряда охотничьих экспедиций, и, как человек с опытом, беру на себя смелость дать вам простой совет. Возможно, что для вас моя личность представляет лишь временную забаву, средство от скуки, но, возможно, вы смотрите на это по-другому; в последнем случае я, как человек опытный и друг, предостерегаю вас – измените свой взгляд. Не имейте со мной ничего общего, гоните меня прочь; вы никогда не пожалеете об этом.

– Скажите, вы шутите или говорите искренне, мистер Сеймур? – спросила Бенита, продолжая по-прежнему говорить тихим голосом и глядя прямо перед собой.

– Как вы могли усомниться в моей искренности?

– Я всегда придерживалась убеждения, что люди в подобных обстоятельствах стараются выставить себя в наилучшем свете.

– Совершенно верно, но я никогда не делаю того, что мне нужно сделать, – факт, которому я благодарен, так как иначе меня бы здесь не было сегодняшним вечером. Я желаю себя выставить в наихудшем, самом наихудшем свете, ибо, кто бы я там ни был, я честный человек. Теперь, объяснив вам, что я есть, или, вернее, чем был полчаса назад, – лентяй, шалопай, существо, ничего не имеющее впереди, – я спрашиваю вас, говорить ли мне дальше?

Бенита приподнялась и, впервые взглянув на него, увидела, как при лунном свете бледнеет его лицо. Быть может, этот цвет лица тронул ее настолько, что смягчил неприятное впечатление, навеянное его самобичеванием; во всяком случае, она, по-видимому, изменила свое решение, так как опять опустилась в кресло и произнесла:

– Если хотите, продолжайте.

Он слегка поклонился.

– Благодарю вас. Я рассказал вам, чем я был полчаса тому назад, теперь же, надеясь, что вы мне поверите, скажу вам, кто находится перед вами в данную минуту. Перед вами человек, который раскаивается, человек, для которого открылся новый мир. Я не очень стар и думаю, что все-таки не лишен некоторой предприимчивости. Может быть, мне на пути улыбнется удача, если же нет, я ради вас постараюсь найти такую возможность. Я не думаю, что вы были бы в состоянии найти кого-нибудь, кто стал бы относиться к вам с большей заботой. Я не хочу произносить громких фраз, но, говоря правду, я должен сказать, что стою на перекрестке двух дорог. Если бы вы согласились быть моею, тогда, я чувствую, из меня еще мог бы получиться человек, которым вы могли бы гордиться; если нет, я пишу «конец» на могильном камне возможностей, носивших имя Роберта Сеймура. Я обожаю вас. Вы единственная женщина, с которой я хотел бы провести свои земные дни, это вас мне недоставало всю мою жизнь. Я прошу вас быть храброй и рискнуть выйти за меня замуж, хотя я не вижу ничего, что ожидало бы нас впереди, кроме бедности, ведь я не кто иной, как искатель приключений.

– Не говорите так, – поспешно возразила Бенита. – Все мы искатели приключений, и я, быть может, больше, чем вы. Важно то, что мы собой представляем, а не то, что у нас есть или чего нет.

– Пусть так, мисс Клиффорд. Тогда, значит, мне нечего больше прибавить, теперь слово за вами.

Как раз в это время звуки рояля и скрипки в салоне стихли. Окончился один из вальсов, и некоторые из танцевавших пар поднялись на палубу, кто с намерением освежиться, а кто пофлиртовать. Одна пара, отдав, что было слишком очевидно, предпочтение второму занятию, остановилась настолько близко от Роберта и Бениты, что разговор между молодыми людьми сделался немыслимым и им волей-неволей пришлось обратиться в слушателей банальной болтовни.

Добрых десять минут парочка вела милый и игривый спор из-за какого-то танца, которым кавалер был якобы обойден, пока в конце концов Роберт Сеймур, обычно столь спокойный, не дошел до желания убить ни в чем не повинных влюбленных. Он чувствовал, неизвестно почему, что ответ Бениты ускользает от него, ощущал, как предчувствие чего-то зловещего, неминуемого, о котором она недавно говорила, передается от нее к нему. Молчание становилось невыносимым, и не было конца ему. Даже попросить Бениту перейти в какое-нибудь другое место при данных обстоятельствах не было никакой возможности, тем более, что для этого пришлось бы просить щебетавшую парочку посторониться. И все это время Роберт с упавшим сердцем думал о том, что, вероятно, Бенита старается подавить в себе всякую нежность к нему и что в случае появления сильно запоздавшего ответа последний выразится словом «нет».

Из зала снова понеслись звуки музыки, и неумолчно болтающая парочка наконец приготовилась удалиться. Вдруг на капитанском мостике послышалось какое-то необычное движение, и на фоне ласкового неба Роберт увидел промелькнувшую человеческую фигуру, опрометью бросившуюся вперед. Через минуту в машинном отделении отчаянно зазвонил колокол. Роберт знал этот сигнал: он обозначал команду «стоп». И сейчас же вслед новый сигнал: «Полный назад».

– Что там такое? – спросил Роберт не Бениту, а скорее самого себя.

Но раньше, чем он успел докончить фразу, все стало ясно. Казалось, вся нижняя половина корпуса громадного парохода резко остановилась, тогда как верхняя его часть продолжала двигаться вперед; за этим ощущением последовало другое, гораздо страшнее: ощущение безудержного падения вниз; так падает человек, поскользнувшийся на льду или на натертом полированном полу. Раздался треск дерева. Хрустнули брусья, с хлопком пистолетного выстрела полопались снасти и стропы, тяжелые предметы понеслись по палубе, сметая все на своем пути. Толчок сорвал Бениту с кресла, она натолкнулась на Роберта, и оба упали и покатились к желобу для стока воды. Он не ушибся и быстро вскочил, но она лежала неподвижно, и Сеймур понял, что она ударилась обо что-то головой. Кровь бежала по ее щеке. Он поднял девушку и, полный безумного ужаса и отчаяния, прижал руку к ее сердцу. Слава богу, оно билось. Бенита была жива!

Музыка в салоне замерла, и на одно короткое мгновение воцарилось гробовое молчание, и вдруг со всех сторон поднялись крики отчаяния, голоса тонущего корабля. Люди с безумными глазами кидались туда и сюда; слышались вопли и визг женщин и детей; какой-то священник громко молился, упав на колени.

Так продолжалось в течение некоторого времени; но вот появился второй офицер и, стараясь напустить на себя беспечный вид, выкрикнул, что все в порядке и что капитан просил никого не пугаться. Он добавил, что берег находится от них не далее чем в шести милях и что через полчаса судно выбросится на берег. Действительно, пока он говорил, остановившаяся машина опять заработала, и нос парохода, описав кривую, устремился прямо на береговую полосу. Очевидно, пароход, перебравшись через подводную скалу, опять попал в глубокие воды и теперь пошел довольно быстро, но с заметным креном на правый борт. Заработали помпы, монотонно хлюпая и выбрасывая большие столбы пенистой воды в спокойный океан. Экипаж бросился срывать брезент со спасательных шлюпок и готовить их к спуску на воду.

Роберт некоторое время стоял в раздумье, прижимая потерявшую сознание Бениту к груди, и кровь из ее раны текла на его плечо. Но вот он пришел в себя. К счастью, ее каюта была на палубе невдалеке, и, не выпуская свою ношу из рук, Сеймур стал пробираться через беспорядочную толпу пассажиров: на этом пароходе насчитывалось не менее пятисот душ! Каюта Бениты оказалась пуста, пассажирка, которая помещалась вместе с ней, убежала. Положив девушку на нижнюю койку, Сеймур зажег свечу в качающемся подсвечнике, отыскал два спасательных пояса, и один из них не без большого труда надел на мисс Клиффорд, потом, взяв губку и пропитав ее водой, омыл окровавленную голову девушки. На виске Бениты была большая ссадина от блока или какого-то другого твердого предмета. Оттуда все еще сочилась кровь, но рана эта была не очень глубока и опасна, и, насколько мог судить Сеймур, черепная кость была цела. Он надеялся, что Бенита только оглушена и скоро очнется. Больше Сеймур сделать для нее ничего не мог. В эту минуту ему пришла в голову одна мысль. На полу каюты лежал ее несессер с принадлежностями для письма, упавший с полки от толчка. Он открыл его и, взяв оттуда бумаги, набросал карандашом несколько торопливых слов:

Вы мне не ответили, и более чем вероятно, что я не узнаю ответа на этом свете, который один из нас или мы оба, может быть, скоро покинем. В последнем случае вопрос может решиться в другом месте – найдись таковое. Если же мне суждено погибнуть, а вам остаться, надеюсь, вы будете иногда вспоминать того, кто любил вас с такой преданностью. Может статься, погибнете вы, и никогда не прочтете этих слов. Но, если мертвым дано знать происходящее на земле, вы увидите меня таким же, каким покинули: вашим и только вашим. А может быть, мы оба останемся живы, я молюсь об этом.

Сложив письмо, он расстегнул одну из пуговиц на блузке Бениты и просунул его туда, уверенный, что она найдет послание, если только выживет. Затем он вышел на палубу, желая узнать, что делается вокруг. Машина все еще работала, но пароход шел медленно. Он так сильно кренился теперь в правую сторону, что трудно было удержаться на ногах. Поэтому почти все пассажиры столпились у противоположного борта, инстинктивно ища пристанища подальше от воды.

Какой-то человек с бледным, растерянным лицом шел к нему навстречу, спотыкаясь и держась за поручни. Это был капитан. На мгновение он остановился, словно для того, чтобы подумать, обхватив руками стойку бортовых перил. Роберт Сеймур, воспользовавшись этим, обратился к нему.

– Простите меня, – сказал он, – я не люблю вмешиваться в чужие дела, но, руководствуясь причинами, не относящимися ко мне, советую остановиться и спустить шлюпки. Море спокойно, и если только все сделать вовремя, то будет нетрудно добраться до берега.

Капитан рассеянно посмотрел на говорившего, затем ответил:

– Их не хватит на всех, мистер Сеймур. Я надеюсь выброситься.

– Во всяком случае, хватит на некоторых, тогда как… – И Роберт указал на воду, уже почти подступившую к палубе.

– Может быть, вы и правы, мистер Сеймур. Для меня лично, во всяком случае, это уже безразлично. Я конченый человек. Но пассажиры, бедные пассажиры! – И он потащился к капитанскому мостику, как раненая кошка, карабкающаяся на дерево; оттуда через несколько мгновений до слуха Роберта долетели слова его приказаний.

Спустя минуту-другую пароход остановился. Капитан слишком поздно решил пожертвовать своим судном и спасти тех, кто на нем находился. Матросы начали готовить шлюпки. Роберт вернулся в каюту, где все еще в обмороке лежала Бенита; он завернул ее в плащ и одеяло и, увидев на полу второй спасательный пояс, надел его на себя, зная, что времени терять нельзя. Подняв Бениту и сообразив, что все кинутся к правому борту, где шлюпки висели низко на водой, он с трудом отнес ее по крутому подъему к противоположному борту, к катеру, помещавшемуся на левой стороне. Катер этот, как он знал, находился в ведении знающего свое дело человека – второго офицера, постоянно руководившего воскресными лодочными прогулками.

Действительно, у левого борта толпа была редка: большая часть пассажиров думала, что катер невозможно благополучно спустить; тем же несчастным, рассудок которых померк, инстинкт подсказывал бежать к правому борту. Между тем второй офицер и подчиненный ему экипаж уже трудились, готовя катер к спуску.

– Ну, – скомандовал офицер, – женщины и дети вперед!

Пассажиры бросились к катеру. Роберт увидел, что там скоро совсем не останется места.

– Боюсь, – сказал он, – что мне следует счесть себя женщиной, как видите, она у меня на руках.

С огромным усилием, придерживая Бениту одной рукой, он по веревке спустился вниз и с помощью боцмана благополучно добрался до катера.

Еще двое мужчин карабкались вслед за Робертом.

– Отчалить, – приказал офицер, – катер не сможет выдержать большего груза.

Веревку отпустили. Когда катер уже отошел футов на двенадцать от парохода, к левому борту хлынула толпа обезумевших людей, которые не нашли места в шлюпках у противоположного борта. Некоторые смельчаки ринулись по трапам вниз, другие просто прыгали и падали на сидевших в катере, кое-кто, не попав в катер, очутился в воде; ударившиеся о борта катера убивались насмерть.

Несмотря на то что катер был перегружен, он держался на воде ровно. Люди налегли на весла и обогнули «Занзибар», судорожно покачивавшийся в предсмертной агонии; единственной их мыслью было добраться до берега, видневшегося в трех милях.

Очутившись со стороны правого борта погибавшего парохода, они увидели страшную картину. Сотни пассажиров отчаянно боролись за место в шлюпках, перегруженных больше всякой возможности; борьба эта приводила лишь к тому, что шлюпки переворачивались, опрокидывая всех сидящих в них в воду. Другие шлюпки повисли на носу или на корме, так как спутавшиеся веревки не давали возможности спустить их, между тем как люди один за другим падали из них в воду. Возле еще не спущенных шлюпок кипел адский бой, бой мужчин, женщин и детей, цеплявшихся за жизнь, бой, в котором сильный, обезумев от страха, безжалостно оттеснял слабого.

Над толпой, большая часть которой была осуждена на гибель, стоял неумолчный гул; крики сливались в один длительный вопль, такой ужасный, какой мог бы вырваться из уст титана в агонии. И над этой картиной раскинулось спокойное, залитое лунным светом небо; кругом было море, гладкое, как зеркало. С парохода, который теперь лежал на боку, несся призывный вой сирены, и несколько храбрецов продолжали пускать ракеты, взлетавшие к небу и рассыпавшиеся там звездным дождем.

Роберт вспомнил, что в последний раз он видел фейерверк однажды вечером по случаю какого-то праздника. Этот контраст поразил его своим трагизмом. Он думал, какой власти или каким адским силам могла быть нужна та трагедия, которая разыгрывалась перед его глазами, чем объяснить, что такая ненужная жестокость допускается милостивым Провидением, в которое верует род людской.

Судно перевернулось вверх дном, сжатый воздух и пар с грохотом взорвали палубы; обломки разлетелись далеко в воздухе. Несчастный капитан все еще цеплялся за перила мостика. Сеймур успел разглядеть его побелевшее лицо – лунный свет нарисовал на нем подобие ужасной улыбки.

Офицер, командовавший их катером, крикнул гребцам налечь на весла, чтобы не быть увлеченными в пучину тонущим пароходом.

Вот «Занзибар» закачался, как умирающий кит. Лунные лучи заиграли на его киле, обнажив пробоину, полученную от удара о подводную скалу. Еще минута – и он исчез. Только маленькое облако дыма, смешанного с паром, указывало на то место, где еще недавно высился «Занзибар».